Валерий  Рощин      


Главная  /  Рассказы Повести Романы  /  Рассказы  /  ПЯТЫЙ ШТУРМ

 

СОСЕД  |  ЦАЕР-ЦЕГЕЛЬ-ВЕЛЕСОК  |  РОМАНСЫ ЮЖНОГО БЕРЕГА  |  ИГРА В ВЕЧНОСТЬ  |  РУССКИЕ ШАХМАТЫ  |  СЕМЬ ЧАСОВ ИЗ ЖИЗНИ ПОЛКОВНИКА ЛЬВОВСКОГО  |  CANARY  |  СЕРДЦЕ ШЛЮХИ  |  BREGUET  |  РОДНЯ  |  РОДНЯ-2 МАХОВО ЧИСЛО  |  ЛЮБОВЬ НИЖЕ УРОВНЯ МОРЯ  |  ПАРИЖСКАЯ ОСЕНЬ  |  ОТПУСТИ  |  ПЬЕР БЕСХВОСТОВ  |  ВОЛКОЛОКИ  |  КЛЮЧИК  |  ДОЛЖОК  |  ПРАВО ВЕРНУТЬСЯ  |  JE NE SAIS PAS!..  |  УРОК БИОЛОГИИ  |  БО $ СО  |  СУЧКА, ПОЧЕМУЧКА И А-310  |  ХРАНИТЕЛЬ  |  ПЯТЫЙ ШТУРМ

 


Американцы хвастливо раструбили всему миру об «уникальной» и «первой в истории авиации» высадке с вертолетов четырех тысяч десантников в кувейтской пустыне во время войны в Заливе. Однако за девять лет до этого наши вертолетчики высадили четыре ты­сячи восемьсот десантников всего за четыре дня. И происходило это в сложнейших условиях горной местности под яростным огнем со­временных на тот момент средств ПВО.

 

 

Глава первая

Афганистан. Май 1982 года

 

Командир полка Виталий Егорович Павлов с самого утра был хмур и непривычно резок. Притихшие офицеры КП и заместители старались не встревать с теми докладами, что могли подождать своего часа. Комэск Грудинкин после утреннего построения пропал на КП и не появлялся в нашем модуле даже попить чайку. Инженер Ковлагин – старый мудрый вояка, спешно прикидывал, к какому сроку полу­чится обеспечить стопроцентную готовность техники. Штурман Кузьминов засуетился насчет карт, запас которых иссяк. Заполит Са­дохин принялся скоблить бритвой лицо, тщательно наводя положен­ный глянец. В противовес своему праваку, всегда поросшему небреж­ной щетиной, он старался выглядеть достойно.

Я же – капитан Анатолий Сурцуков, будучи заместителем Юры Грудинкина, пытаюсь хоть чем-то занять народ и отвлечь от гнету­щих мыслей. Кто такой замкомэска? В чем суть его обязанностей? О, это серь­езно! Полагаю, вы видели дирижера театрального оркестра, сума­тошно размахивающего палочкой перед оркестрантами. Так вот, за­меститель командира эскадрильи – это тот загадочный тип, что рас­писывает партитуру предстоящих полетов в виде плановой таблицы, составить которую – большое искусство. Замкомэска обязан знать подноготную каждого пилота, содержание бесчисленных инструкций, нарушение которых грозит встречей с прокурором. Только замкомэ­ска и вышестоящие авиабоссы могут дать летчикам ряд экзотических допусков на право выполнения определенных видов полетов. В общем, ковыряюсь в своих бумажках, изредка поручая ребятам какие-то мелочи. Но эскадра звериным чутьём, редко подводившим на войне, ощущает серьёз замышляемого военачальниками Дела.

На этот раз операция предстояла действительно серьёзная, на­сколько мы могли себе представить по косвенным признакам. Но даже самое больное воображение не могло нарисовать нам масштаба предстоящих действий, как оказалось впоследствии – по большинству параметров не имеющих аналогов в истории военного искусства.

Нам предстоял Панджшер.

 

* * *

 

Это была пятая по счету операция войск нашего ограниченного контингента против армии знаменитого Ахмад Шаха Масуда в Пан­джшерском ущелье. Пятая за два года.

Панджшер представлял собой вытянутый на несколько сотен ки­лометров, труднодоступный горный район. Этакий шрам на северо-востоке израненной афганской земли. Государство в государстве. Ог­ромная крепость из десятков фортов и укреплений; бесчисленное множество складов с боеприпасами, хранилищ, подземных баз, пе­щер, тоннелей. Десяток рудников, на которых добывались золото, се­ребро, лазурит, алмазы. Четыре госпиталя с иностранным медперсо­налом, две тюрьмы для военнопленных. Под ружьем более четырех тысяч моджахедов. Отлично подготовленные расчеты ПВО (эти сво­лочи умели поражать воздушные цели без применения трассирующих снарядов, что невероятно затрудняло их обнаружение), имеющие на вооружении около двухсот зенитных горных орудий и крупнокали­берных пулеметов. Собственная система паспортизации, своя моби­лизационная служба, своя армия…

Командовал операцией генерал Тер-Григорянц.

Кажется, все продумано до мелочей. И силы, собранные в кулак перед штурмом, действительно представлялись грозными: двенадцать тысяч готовых вступить в бой военнослужащих; сто четыре вертолета для высадки десанта и прикрытия с воздуха; двадцать шесть самоле­тов. И большое число бронированной техники.

Начало операции не предвещало больших трудностей и огром­ных потерь. В ночь на 16 мая более десятка разведрот почти без боя захватили господствующие высоты у входа в долину. В следующую ночь батальон 177-го мотострелкового полка продвинулся в ущелье на глубину десять километров. С рассветом 17 мая артиллерия и сис­темы залпового огня нанесли массированный удар по позициям про­тивника, а штурмовая авиация расчистила плацдарм для высадки вер­толетами спецназа. После подавления десантными подразделениями основных очагов сопротивления, в ущелье должна войти бронегруппа для завершения наземного разгрома душманской армии.

Но до завершающей фазы еще далеко – вертолетчики под руко­водством командира полка Виталия Егоровича Павлова только гото­вятся к десантированию…

 

* * *

 

При подготовке к операции меня неожиданно назначают руково­дить поисково-спасательной группой. Вот это новость!

Подхожу к комэску и, с трудом сдерживая обиду и возмущение, спрашиваю:

– Юра, что за дела? Ведь раньше передовую группу захвата во­дил я!

– Так решило командование, Анатолий, – разводит руками Гру­динкин. – Менять уже поздно.

– Мне не доверяют?

– Брось, Васильевич, – успокаивает он. – Ты же знаешь – вытас­кивать из ущелья сбитых ребят – задача не из самых простых. Кому попало не поручат. А тебе скоро экзамены в академию сдавать…

Тут и замполит наш – Саня Садохин встрял не к месту:

– Ты уж и так во всех операциях первый! Прям, незаменимый стал!..

Кажется, я собирался сказать что-то резкое, но хорошо меня знавший комэск примирительно заметил:

– Ладно, на первый вылет планы менять не будем – согласование и взаимодействие уже отработаны. А в последующие дни назначим другого руководить поисково-спасательной группой.

На том и порешили…

Увы, это был мой последний разговор с комэском.

Утром мы в составе двух эскадрилий перелетели в Баграм – по­ближе к Панджшерскому ущелью. После работы артиллерии и штур­мовиков, в ущелье ворвались наши вертолетные группы. «Вось­мерки» высаживали десант, «двадцатьчетверки» прикрывали. Юрий вел первую пару Ми-8 и должен был высадить спецназ на за­падной окраине аула Рух, занимавшего ключевое положение в до­лине. Но из-за утренней дымки, полностью закрывавшей район, пара проскочила точку десантирования и оказалась прямо над аулом. По фюзеляжам застучали пули…

Очередь из «зэушки» полоснула по пилотской кабине ведущего – оба летчика погибли мгновенно. Вертолет Юры Грудинкина мед­ленно закрутился и упал на крохотный остров посреди реки чуть ниже аула. Замполит эскадрильи Саша Садохин вел вторую пару и высаживал спецназовцев до селения. А при взлете вдруг заметил, как «зеушка» разворачивает ствол… Садохин мастерски владел бортовым оружием, и особенно хорошо пускал по целям ракеты – экипаж успел накрыть зенитный расчет своим залпом. Но только «зеушка» снова ожила – то ли пряталась в обваловании, то ли к ней был прикован смертник. Шлейфы авиационных ракет перекрестились с трассами снарядов; из грузовой кабины в пилотскую повалил густой дым; «восьмерка» закачалась, накренилась вправо и, столкнувшись с горой, закувыркалась по склону…

 

* * *

 

Я в это время нахожусь в воздухе, на приличной высоте.

Яркое утреннее солнце, безветрие, ни единого облачка на гори­зонте. Господи, как же все в нашей жизни относительно! Если не смотреть вниз и не слушать эфира – ну просто благодать: мир, спо­койствие, красота…

Однако отвлекаться нельзя. Это наверху хорошо, а внизу – кро­мешный ад. Извилистое лоно ущелья сквозь утреннюю дымку выгля­дит мрачным и таинственным. Исчезающую в этом жутком тумане группу вертолетов я видел, а вот что творится внутри «котла» теперь – представляю лишь по обрывкам радиообмена.

– Куда ты?! ДШК работает справа!

– Захожу на него!

– Высаживай – «полосатые» прикроют.

– «Зеленый» горит! Горит! «Зеленый» упал и горит!..

– Наблюдаю работу «зэу»! Отработал по ней… Попал!

– Подтверждаю!..

Смысл услышанного еще на пути к сознанию, а руки-ноги маши­нально совершают давно заученные движения. Не дожидаясь ко­манды, несусь к ущелью – и так ясно, что нужна помощь поисково-спасательной группы…

 

 

Глава вторая

Саратов. 1969–1973 гг.

 

Свой путь я выбирал в пятнадцать.

Старший брат учился в Саратовской консерватории, у меня тоже был неплохой музыкальный слух. Потому в семье само собой скла­дывалось мнение, будто я должен стать музыкантом. До какого-то срока и мне казалось, что другой судьбы быть просто не может: с от­личием окончил музыкальную школу по классу баяна; готовился по­ступать в училище – репетировал сложную программу…

И все же исподволь мечтал об авиации. Перечитал массу книг, какие попадались в городских библиотеках; постоянно крутился возле аэродрома; страстно хотел побывать на авиазаводе, где работал отец. До сих пор память отчетливо воспроизводит тот решающий момент, когда посреди репетиции вдруг осенило: настала пора выбирать – му­зыка или небо.

Удивительно, но отец поддержал мое решение стать летчиком.

Начал готовиться: в школе штудировал те предметы, по которым надлежало сдавать экзамены в летное училище; иногда и дома заси­живался за книгами до глубокой ночи.

А экзамены провалил. По наивности. Точно знал, что экзамен по математике будет устным, потому и учил правила с теоремами. А меня вдруг вызвали решать задачу. И как водится: запутался, расте­рялся.

Дома вспомнил условия задачи и разобрался с решением до обидного быстро – за пять минут. Но было поздно.

Затем попытался поступить в авиационный техникум. И, слава богу, провалился – ведь ошибочно полагал, будто там тоже готовят летчиков…

Глядя на мои переживания и мытарства, отец нашел мудрое ре­шение:

– А почему бы тебе, сын, не пойти в вертолетчики?

Сказано – сделано. Устроился на авиазавод, в один цех с отцом. Днем трудился, по вечерам посещал аэроклуб. Там и осуществил за­ветную мечту: впервые поднялся в небо.

А через несколько месяцев звонок в дверь. На пороге офицер из военкомата, проводящий набор в армию лучших пилотов аэроклуба. Так и легли на мои плечи погоны младшего лейтенанта. Так и связал свою жизнь с военной авиацией…

Музыку, конечно, не бросил – играл и в Доме офицеров, и по просьбам друзей в компаниях частенько растягивал меха любимого баяна. И было еще нечто странное: музыка слилась в единое целое с летной работой. Вертолет стал для меня неким свершенным музы­кальным инструментом. По малейшему полутону его работы я с лег­костью чувствовал состояние машины, предугадывал каждый ее не­дуг. Это давало удивительное чувство единения с вертолетом.

Наверное, благодаря этому в двадцать один год я стал команди­ром экипажа, а еще через четыре года командовал звеном…

 

 

Глава третья

Афганистан. Май 1982 года

 

Смысл услышанного еще на пути к сознанию, а руки-ноги маши­нально совершают давно заученные движения. Не дожидаясь ко­манды, несусь к ущелью – и так ясно, что нужна помощь поисково-спасательной группы.

Резко снижаюсь. Проваливаюсь в каменную щель. Пытаюсь ви­зуально определить, где упала «восьмерка».

Замечаем столб черного дыма и в пылу проскакиваем над злосча­стным аулом. «Духи» молчат. Вероятно, не ожидали такой наглости.

Все, аул позади. Видим под собой обломки «вертушки», которые жадно долизывает огонь.

«Кто?! Чей борт?»

Некогда разбираться и анализировать – нужно выполнять по­садку. А высота слишком большая. Скорее вниз!

Боковым зрением вижу, как мой ведомый мостится рядом. Ка­кого хрена?! Зачем?! Ведь его обязанность прикрывать сверху!

Ладно, потом ситуацию обсудим – за вечерним «чайком». Сейчас нет времени – кто-то бежит к вертолету.

Пригляделся… Окровавленный Петька Погалов – правый летчик Саши Садохина. Тащит на себе кого-то. Как неживую полураздетую куклу – в куртке, носках и перчатках.

Бортач помогает раненным забраться внутрь грузовой кабины.

– Сашка сгорел! Сашка сгорел!.. – глухо бормочет Погалов.

Смысл этих фраз доходит не сразу. «Господи!» – изумленно смотрю я на товарищей. Полураздетая кукла – это техник Гулин. Вместо одежды – обгоревшие лоскуты; уцелела шевретовая куртка, вероятно, спасшая ему жизнь. А «перчатки с носками» – облезшая от ожогов кожа рук и ног.

Парни здорово обгорели и дорога каждая минута. Надо срочно переправлять их в госпиталь. Взлетаю. Поравнялся с Рухой. Пока тихо…

И вдруг правак – Боря Шевченко, орет:

– Дэшка! Дэшка!..

С окраины аула прямо на нас смотрит ствол духовской «зэушки». Рядом копошатся люди. Мы как на ладони. Скорость – «сто», высота – «сто». Идеальная мишень!

Инстинктивно разворачиваю машину, прикрываясь хвостом. Ручка управления мечется от «борта до борта». Сзади по корпусу удары – будто кто-то херачит кувалдой. И при этом со злой ухмылоч­кой приговаривает: «Ну что, парниша – долетался?..»

До сего дня приходилось слышать выражение «смерть в затылок холодком дыхнула», но думал: так, красивая фраза из литературы. И только в этот момент почуял ледяной холод, побежавший от загривка к пояснице. Словно, кто-то и впрямь морозным воздухом дохнул.

Всю свою короткую жизнь за пару секунд вспомнил. Промельк­нула перед глазами в мельчайших деталях. В «покадровом режиме»…

Как вырвались из огненного мешка – не знаю. Неосознанно, на инстинкте. Но вырвались.

В себя пришли на приличной высоте. Осмотрелись. Вроде, все в норме: движки гудят, основные системы и приборы целы. Оглядыва­юсь в грузовую кабину. Выходя из зоны обстрела, наш вертолет вы­делывал такую акробатику, что невольно мучает вопрос: все ли нор­мально с пассажирами?

С пола поднимается Петька Погалов, машет ослабевшей рукой. Живы, мол, все нормально…

Понятно. Значит, смысл лететь в госпиталь не пропал. И тут вспоминаю про ведомого. Остервенело вертим головами. Бесполезно – ведомого на месте нет.

Запрашиваю по радио:

– «Двадцать шестой»! «Двадцать шестой»!..

Молчит. Меня аж током прошибло: «Сбили Юрку! Сбили моего Наумчика!»

А кругом «вертушки» снуют. «Двадцатьчетверки», «вось­мерки»… Кто именно – не разберешь. Одни – в ущелье, другие воз­вращаются. Ору в эфир открытым текстом:

– Парни, ищите «двадцать шестого»!

А сам на точку – раненных на базу доставить. На душе неспо­койно, – аж выть хочется…

Дошел до Баграма, сел. Вдруг смотрю: на стоянку мой «двадцать шестой» заруливает. Я в сердцах дергаю стоп-краны и, не дожидаясь остановки винтов, к нему – морду бить за выкрутасы!

– Что ж ты, гад, делаешь?! – подлетаю к сдвинутому блистеру. – Я из-за тебя всю авиацию в районе высадки на уши поставил!

И замолкаю, не закончив гневной тирады. Юрка трясет головой в тяжелом бронированном шлеме и показывает на фюзеляж машины. На «восьмерке» ведомого места живого нет – все бока в пробоинах. Дыры в кулак. Пятна красной окалины; из дыр провода перебитые торчат, масло с керосином хлещет… Как аппарат в таком состоянии добрел до родного стоила – загадка.

– Извини, командир, плохо слышу после обстрела, – бормочет мой милый Наумчик. И, запинаясь, рассказывает о злоключе­ниях…

В общем, весь тот свинец, что полагалось поровну поделить в ущелье на два наших вертолета, заполучил один Юркин. Заполучил по пол­ной программе. Над Рухой, когда я целехоньким прошмыгнул, его из­решетили. И рядом со мной он фактически на вынужденную мос­тился, а не любопытства ради. Рация с навигацией разбита, один из двигателей поврежден, топливо поступало самотеком. Да… а я на него чуть не с кулаками!..

Отходим от израненных машин и нервно закуриваем. Пытаемся разобраться в ситуации, и скоро становится ясно, что на островке ле­жит еще один вертолет – его успел заметить Юрка.

 

* * *

 

Даже отдышаться толком не дали – через десять минут команда с КП: сменить борта на исправные и возвращаться в ущелье. Требова­лось эвакуировать высаженных у обломков вертолета Садохина спа­сателей, затем подсесть ко второй «вертушке» и забрать тело Грудин­кина. Последнюю надежду на то, что кто-то из его экипажа выжил, рассеял звонивший с КП офицер. Помолчав в трубку, я тихо поинте­ресовался, на чем лететь.

Ответ был прост как автомат Калашникова:

– Берите любые вертолеты, которые видите на аэродроме…

Подбегаем к двум новеньким расчехленным Ми-8МТ; рядом важным павлином вышагивает техник. Объясняем поставленную за­дачу. Бортач, словно избалованный таксист на привокзальной пло­щади, цедит куда-то в сторону:

– Мы под советников стоим…

Вряд ли вспомню, что я ему тогда выдал. Только через три ми­нуты мы уже были в воздухе. Курс на ущелье…

Проскакиваем к Руху другим маршрутом – по руслу реки. Остав­ляю Наумчика сверху, сам ныряю вниз, подсаживаюсь к месту гибели Садохина. И удивляюсь перемене: к зафиксированному сознанием ландшафту добавился остов сгоревшего пикапа.

Спецназовцы успели достать Сашку; завернутое в брезент тело погрузили в кабину. Развернувшись в кресле, молча смотрю на ос­танки. Знакомая поза боксера; трагический черно-красный цвет плоти; нимб курчавых волос. И молния летной куртки, навечно впа­янная в мясо… В общем-то и не тело, а некий предмет, который не­давно был Санькой. Нашим замполитом Санькой. Почему-то вспом­нилась картинка, как прошлой ночью он во сне свешивал с кровати ногу. Будто собирался куда-то идти. Собирался, но не пошел…

 

 

Глава четвертая

Афганистан. Сентябрь 1981 года

 

Та картинка свесившейся Сашкиной ноги навсегда врезалась в мою память. От афганской войны в воспоминаниях осталось много картинок, но по-настоящему сочных, душераздирающих и проби­рающих до костей – мало. Одна из них – самая первая, увиденная по­сле пересечения воздушной советско-афганской границы…

Вторые сутки мы добираемся из Союза в Афганистан. Летим в свою первую командировку, летим на войну. Транспортный самолет монотонно гудит движками; внизу уже афганская земля, и мы с инте­ресом всматриваемся в незнакомые пейзажи. Скоро предстоит воевать в этих уродливых темных складках, в бесконечных светло-коричневых пустынях. Что такое война – знаем лишь по рассказам сослуживцев. А пока летим…

Среди военных пассажиров транспортника затесался какой-то важный гражданский чин – афганец. С ним девочка лет семи с забин­тованной головой; через бинты проступают пятна крови. Они сели в самолет в Кундузе и летят в Кабул, видимо, для того чтобы оттуда отправиться в Союз – на лечение.

Девчушка не плачет – запас слез давно иссяк. Хрупкое тело при­жато, срослось с фигурой молчаливого отца, и нет сил, способных разделить их. Ее глаза навсегда впечатываются в мою память. Боль, страх, недоумение; покорность судьбе, уготованной ей и близким – все было в этих черных бездонных озерцах.

Острое осознание несправедливости, неправильности произо­шедшего пронзало нас при одном взгляде на маску боли, прилепив­шуюся к нежному детскому личику.

Кто-то сказал, будто символ войны – уродливая морда громилы Марса. Неправда. Для меня и многих моих товарищей обликом войны навсегда остался образ той маленькой афганской девочки…

 

 

Глава пятая

Афганистан. Май 1982 года

 

– Кого прете? – возвращает в реальность громкий бас нового бортача – «таксиста».

Десантура и вправду заталкивает в кабину мужика в чалме. Старший накрепко вяжет ему руки и с ухмылочкой поясняет:

– «Тойота» к упавшей «вертушки» рванула – пленных, суки, хо­тели взять. Ну и на полном ходу прямо на нас выскочили. Мы всех кунаков положили, а этого живым сцапали.

К слову, позже выяснилось, что «дух» этот оказался правой ру­кой Ахмад Шах Масуда. И мчался он на «Тойоте», чтобы пленить выживших членов экипажа Садохина или Грудинкина и запечатлеть результаты построенной им работы системы ПВО. Кстати, вместе с этим «духом» захватили и важные документы…

В этот миг я второй вертолет увидел на островке посередине реки. Вернее, то, что осталось от вертолета. И почувствовал, как внутри пружина какая-то лопнула. Лопнула и выплеснула с самого темного дна души волну чудовищного гнева.

Рву вверх до упора шаг-газ и махом отдираю машину от склона. Разворачиваю носом на противоположный берег и всаживаю весь боезапас ракет в брустверы «духовских» окопов. Окутанные дымом от сходящих из блоков НУРСов, мы продвигаемся к островку. Са­димся рядышком с разрушенным вертолетом.

Островок мне тот сразу не понравился – со всех сторон открытое место; сидишь, будто тебя на мишень в стрелковом тире подвесили. Пули жужжат вокруг, как бешеные пчелы. Некоторые щелкают по корпусу.

– Надо развернуться, – предлагаю праваку.

– Чего? – поворачивает Борька голову и внезапно шарахается в сторону.

Пуля бьет вскользь по его щеке и попадает борттехнику в че­люсть. Тот заваливается назад в салон; кровь хлещет фонтаном…

Забыв про свою щеку, правак оказывает помощь раненному, а я жму кнопку «радио» и кричу ведомому:

– Юра, по мне долбят из «зеленки»! Борттехника ранили! Отра­ботай в траверзе от нас сто пятьдесят «карандашами»!

Он вертится на высоте шестьсот метров. С такой высоты разлет снарядов составит метров сто – не меньше. А до «духов» максимум полторы сотни. Но деваться-то некуда. К тому же Наумчик прекрасно пускает ракеты.

Юрий заходит и дает залп. Сижу, шевелю губами – считаю по себя секунды… Где-то на пятой или шестой «зеленка» вскипает раз­рывами. Молоток Юрчик – ювелирно отработал!

Примолкли, сволочи.

Десантура повытаскивала из-под обломков вертолета все что можно: раненных, вооружение, боеприпасы. Из погибших в кабину занесли только тело Грудинкина. Старший спецназовец извиняется:

– Остальные тела пока достать не сумели.

И предлагает увезти сначала живых.

Ну, что ж, полосатик, ты прав. Взлетаем. Идем обратно в Баг­рам… И опять мороз по коже – теперь от осознания того, что за спи­ной лежит тело Юры Грудинкина, с которым разговаривал накануне. И опять мучительные воспоминания…

Доехали без приключений, если не считать десятка не работаю­щих приборов. Сев на аэродроме, выключили движки, вышли осмот­реть машину. И разом присвистнули – весь правый борт пестрит ды­рами от пуль. Хана «вертушке»: поврежден редуктор, отбито не­сколько лопаток компрессора; Борькина дырка сверкает паутинкой трещин в стекле… Удачно я его позвал в тот момент, а то сверкала бы в голове!..

Звучит свежая команда с КП:

– Взять пару баграмских «вертушек» и лететь за оставшимися людьми. Два борта подготовлены, запущены и ждут.

Поехали…

Опять удачно проскакиваем к Рухе по руслу. Выполняем по­садку. Сверху помимо Юрки Наумова нас прикрывает целая кодла «полосатых». Один докладывает, что видит разворачивающую стволы ЗГУ. Павлов, управляющий боем сверху, рычит:

– Раз видишь – бей!

Слышим шипение сходящих ракет. И торжественный вопль: «Попал!!»

Через минуту подбегает старший из команды спецназа. Запы­хавшись кричит, вытирая пот с прокопченного лица:

– Мужики, мы не успели всех вытащить!.. Приходится вырубать тела из искореженного металла. Сейчас пять тел загрузим, остальных позже.

– Когда позже? – недоумеваю, машинально оглядываясь на «зе­ленку».

– Минут через двадцать-тридцать.

Этот вариант не устраивает: за полчаса моджахеды из нашей «вертушки» сделают решето. А на решете далеко не улетишь. По­хоже, это понимает и спецназовец.

– Хорошо, – кивает он. – Может, тогда взлетите и покружите не­далеко? А мы как все сделаем – ракетой просигналим.

– Годится.

– Только над руслом поосторожнее. Там где-то «духи» сидят – с дэшэка лупят. Мы трассы наблюдали!..

Обрадовали…

Очередной взлет. Набрал высоту и немного отошел от прокля­того ущелья. Нарезаем круги, ждем сигнальной ракеты. Время идет, топливо уходит…

Наконец, видим огненный шар, медленно вынырнувший из уще­лья, чуток повисевший в воздухе и погасший на обратном пути к земле. Понятно. Это нам.

Тут-то меня и заколотило. И, похоже, не меня одного.

Страх аж до самых внутренностей прошиб! Не хочу я опять в это пекло! Не хочу! Даже не думал в те секунды о причинах страха: об узкости опасного ущелья с максимальной шириной в километр; о не­вероятной плотности ПВО; о ракетах ПЗРК и зенитных установках… Просто не хотел туда лезть и все. Ноги на педалях ходят ходуном, ли­хорадка по всему телу…

 

 

Глава шестая

Афганистан. Ноябрь 1981 года

 

В трудные и опасные мгновения почему-то часто вспоминается первое боевое крещение. Наверное, из-за схожести нервного напря­жения.

Первый боевой вылет стал для меня и первой неудачей. Первой осечкой, после которой пришлось с неделю ходить с понурой голо­вой, избегая взглядов товарищей. И попросту лечиться временем, чтобы снова поверить в себя, в свои силы и навыки.

Задание не из сложных. По данным агентурной разведки в одном из кишлаков располагается склад боеприпасов, и мне надлежит его разбомбить. Но уничтожить его следует так, чтобы не пострадали со­седние дома, буквально прилепленные друг к другу стенками из гли­нобитных кирпичей. Для упрощения задачи на борт ведущего группы сажают «представителя агентурной разведки», который обязан опо­знать с воздуха кишлак и ткнуть чумазым пальцем в конкретную цель. На самом деле «представитель» мог представлять местную банду и быть перевербованным нашей разведкой. Мог быть обычным жителем, разгневанным на соседа, в доме которого и находился иско­мый оружейный склад. Мог быть партийным активистом, отрабаты­вающим право съездить в Союз – в рай по афганским представле­ниям. Мы не задумывались, кто он и откуда – какая нам разница?.. Лишь бы указал правильно и желательно с первого захода.

Летим. До нужного кишлака остаются считанные километры. Смотрю на нашего «Сусанина» – на лице ни одной эмоции. Рожа будто из камня. Понятно…

Закавыка состоит в новизне впечатлений. Даже если провожатый родился и вырос в здешних краях, то с высоты в сто метров и на при­личной скорости он мало что узнает внизу. Он видит лишь пронося­щуюся монотонную поверхность и не успевает сопоставлять «вид сверху» с исхоженной вдоль и поперек местностью. Для этого тоже необходимы навыки. А мы не в состоянии снизить скорость или за­браться выше из-за соображений безопасности.

И вот стелемся над самой землей, в надежде, что «Сусанин» в чалме узнает окрестности родного кишлака и вовремя укажет нужный домишко. Наш экипаж – ведущий. Следом летит ведомый – Юрка Наумов. А за нами к цели подкрадывается ударная группа из шести «полосатых». Так мы именуем боевые Ми-24.

Надежд на провожатого мало, хоть тот и старается сделать ум­ный вид. Приходиться самому вращать башкой и всматриваться в темные пятна на светло-коричневой почве. Ладони до посинения сжимают рычаги управления, ноги на педалях подрагивают от напря­жения; везде мерещится противник… Шарахаемся от каждого подоз­рительного куста, от каждого населенного пункта. Минуты сума­сшедшей гонки на предельно-малой высоте тянутся невообразимо долго. Время приобретает причудливую форму в виде растянутой ленты; кажется, этому полету не будет конца. Кажется, мы улетим в бесконечность в этой погоне за неведомым призраком…

Наконец, Борька Шевченко – мой правак – срывающимся голо­сом кричит:

– Вижу! Цель впереди!

Теперь и я вижу большой кишлак, похожий на подгорелый блин серо-коричневого цвета. Нас интересует дом на окраине, коих тут сотни. Определить его может только провожатый.

Боря хватает выносную кнопку бомбосбрасывателя и уже готов отлепить от борта четыре чушки. Каждая весит по четверть тонны. По их разрывам (при условии точного попадания) обязаны отработать и остальные. А вот если не попадем…

Но сейчас недосуг об этом думать. Ложимся на боевой курс. Чу­ток ползем вверх – электровзрыватель не сработает, если бомбы сбро­сить с высоты менее ста метров. Однако наш «Сусанин» (он же бан­дит, активист и просто мудило) растерянно крутит обчалменной баш­кой и что-то блеет на своем.

Приходиться выполнять еще один заход, тоскливо осознавая, что фактор внезапности безвозвратно утерян. Сейчас же в голове закопо­шились дурные мысли о том как «духи» тащат из глиняного сарая ДШК, неторопливо передергивают его затвор и загоняют в прицел контуры моего вертолета…

На втором заходе та же история. Ловлю себя на мысли, что страсть как охота заехать «духу» локтем в бородатую рожу. Кричу переводчику, чтоб разъяснил гаду ситуацию: если в третьем заходе не покажет цель – выбросим на хрен из вертолета, не моргнув глазом и не посмотрев на высотомер.

Идем на окраину кишлака в третий раз. Идем с полной уверен­ностью в том, что сейчас получим очередь в брюхо…

И вдруг замечаю приметы нужного домика. Малость доворачи­ваю, и тут же «дух» радостно вопит, тыча в него пальцем. Слава богу! Нашли!..

Высота опять не соответствует бомбометанию, посему собира­юсь зайти в четвертый раз. Но правак вдруг опережает мои мысли и радостно докладывает:

– Сработал, командир!

Смотрю на радиовысотомер и холодею. Высота всего пятьдесят метров. Это означает, что, упав, бомбы не разорвутся. Приехали…

Идущий следом на безопасной дистанции (чтоб не попасть под осколки) ведомый начинает нервничать, не наблюдая разрывов. Не выдерживая, отворачивает.

Черт!!

Надо все равно как-то обозначить цель для «полосатых». Захожу в четвертый раз и со всей дури сыплю по дому неуправляемыми раке­тами.

Через пару минут окраину не узнать – пыль с дымом застилают кишлак на сотню метров…

 

А вскоре разведчики нам рассказали о том, что мои неразорвав­шиеся бомбы душманы использовали в качестве наглядного пособия в своей пропаганде. Вот, дескать, братья-мусульмане, полюбуйтесь: шурави бомбят нас точно, но бомбы не взрываются. Аллах нам помо­гает. Аллах за нас!..

Я же в свою очередь произвел в экипаже жесточайший разбор этого случая. Не жалея ни собственного, ни чужого самолюбия. На войне деликатности не место. И больше мы таких подарков «духам» не делали.

 

 

Глава седьмая

Афганистан. Май 1982 года

 

Даже не думал в те секунды о причинах страха: об узкости опас­ного ущелья с максимальной шириной в километр; о невероятной плотности ПВО; о ракетах ПЗРК и зенитных установках… Просто не хотел туда лезть и все. Ноги на педалях ходят ходуном, лихорадка по всему телу…

Покосился на свой доблестный экипаж.

Борттехник – парень из баграмской эскадрильи, имени которого даже не успел спросить, сидит на рабочем месте с почерневшим ли­цом. Не шелохнется.

Борька – каратист и весельчак, ворчун и пофигист, сибиряк и дальневосточник – наоборот побелел лицом. Тупо смотрит вперед выцветшими глазами, и что-то бессвязно бормочет о градусах, о курсе…

Не помню, сколько меня колотило. Сколько продолжался этот мандраж. Надеюсь, недолго. Но показалось – целую вечность.

Потом растянул высохшие губы в подобие улыбки, прохрипел чужим голосом:

– Нормально, мужики! Вперед!..

И, сунув ручку от себя, выбросил из головы мысли о «духах»; вспомнил о задаче и обязанностях. Скоро включился инстинкт, зара­ботали навыки…

Нырнули в прореху между скал, снизились, сели. Началась за­грузка. На полу грузовой кабины лежат тела убитых и раненных, вы­сится гора оружия, ранцев, боеприпасов; усталые спецназовцы ва­лятся на откидные седушки… Все вперемешку, сплошным навалом.

Перегруз страшный, но деваться некуда. Взлетали кое-как: «шаг» – под мышкой; несущий винт – тюльпаном. Родная «восьмерочка» постанывает, вибрирует, просаживается под несусветной тяжестью; передние колеса рассекают по водной глади… И мысли дурацкие в голове свербят: «Командир эскадрильи пару часов назад погиб, зам­полит тоже. А сейчас и заместитель со всем экипажем тут останется – либо мощи не хватит взлететь, либо из ДШК покрошат. Что-то до хрена за один день печальных событий. Обидно!..»

Наконец, косая обдувка добавляет винту подъемной силы. «Вер­тушка» нехотя ползет вверх. Слава Богу!..

Только выбрался из ущелья, Павлов запрашивает:

– Всех собрал?

– Всех, – отвечаю.

Он опять донимает:

– Точно всех?

– Всех…

Дошли до Баграма, сели. И этот вертолет после осмотра техники потащили в ТЭЧ для ремонта.

В Баграме короткий разбор десантирования. Только в первые ми­нуты боя было сбито два Ми-8, серьезно повреждено несколько Ми-24. Погибло четыре члена экипажа и десять десантников; ранено пять летчиков и восемь десантников. Общие потери за день пока не под­считали. Но их много. Очень много…

А задачу никто не отменял. Никто!

 

* * *

 

К вечеру вернулись на свою точку. Настроение – хуже некуда.

Наскоро построил на рулежной дорожке оставшихся мужиков. И тихо сказал:

– Если завтра не полетим – значит, сделали нас «духи». Значит, ребята наши напрасно погибли в ущелье. Кто как, а я завтра полечу мстить!.. Возможность такая представится…

И, повернувшись, зашагал к модулю.

Через минуту слышу – народ сзади догоняет. Ага, не хотят отста­вать! Желают держаться вместе. Стало быть, согласны. Стало быть, разделяют мои чувства!

Молча заходим в модуль, и тут нас будто окатывает ледяной во­дой: в комнате ровным рядком стоят пустые заправленные койки. Мы с Борей остались одни. Остальные – кто убит, кто ранен…

Вечером отправились в столовую – попробовали поесть. Не вы­шло. Всюду чудится запах обгорелого человечьего мяса…

В ту ночь уснуть так и не довелось. Ворочался, вспоминал, за­ново переживал каждую минуту прошедшего дня… Это была самая бессонная, самая страшная ночь за всю мою жизнь.

Утро наступило внезапно, быстро окрасив небо в жизнерадост­ные, синие тона. Слова-то я вчера подобрал правильные, да нутро не обманешь. Ступая по бетонке непослушными ногами, с полным ощущением идущего на казнь человека, добрел я до своего вертолета. Плюхнувшись на сиденье, снова ушел мыслями в «дальний космос». Очнулся от тычка борттехника.

– Командир, запускать?

Кивнув, посмотрел на приборы. Набрал полную грудь воздуха, резко выдохнул…

Загудела АИшка, ожили стрелки, зашипел впускаемый в горло движков сжатый воздух, качнулся горизонт от раскручиваемых вин­тов, в кабину пахнуло выхлопными газами… И нутро успокоилось, мысли улеглись, голос окреп.

В эфир летит уверенная команда:

– Я «двадцать пятый». Вырулить группой на полосу для взлета!

 

* * *

 

Садимся в Баграме. И тут же объявляют построение у Команд­ного пункта. Члены экипажей стоят друг другу в затылок; напротив каждого – группа десанта – тоже в колонну по одному.

На середину этого живого (пока?) коридора выходит наш леген­дарный Павлов. Высокий, кряжистый, с лицом, будто высеченным из серой скалы; с огромными крестьянскими ладонями, доставшимися ему от многих поколений трудно и долго трудившихся на земле пред­ков. Что сказать? Как настроить людей на вылет в тот же район, на те же площадки, где война в одно мгновение сожрала их лучших това­рищей?..

После скорбной паузы Виталий Егорович жестко и отрывисто обращается ко всем – и к летчикам, и к десантникам:

– Да, потери были тяжелые. Но если мы вильнем, струсим, то опозорим память наших погибших товарищей. И пусть лучшим салю­том им станут залпы наших НУРСов! Тяжело? Да, очень тяжело! Но задачу выполнять надо.

Затем рассказывает матерный анекдот – соленый, будто с прив­кусом крови. И, махнув рукой, командует:

– По вертолетам!..

 

 

Эпилог

 

Командировка в Афганистан для нашей эскадрильи окончилась осенью 1982 года. Вылетев из Кабула, мы два часа слушали надрыв­ный гул двигателей, молча вспоминали погибших товарищей, про­шедший год… И вдруг приземлились почти в центре европейской части Союза – в мирном Куйбышеве.

А потом судьба разбросала нас. Кого куда…

Мой правый летчик Борис Шевченко стал штурманом эскадри­льи. Служил в различных частях и уволился из рядов ВС РФ в звании майора.

Петр Погалов вернулся из той командировки живым и здоровым. Но позже опять изъявил желание отправиться в Афганистане. Погиб в Чечне в 1996 году.

Юрий Наумов вторично попал в Афган в должности коман­дира звена, после чего служил в различных частях Советского Союза. Стал заместите­лем командира полка в Будённовске. За первую чеченскую кампанию удостоен звания Героя Российской Федерации. Погиб 9 августа 1999 года на аэродроме Ботлих.

Виталий Егорович Павлов стал Героем Советского Союза, ко­мандующим Армейской авиации, генерал-полковником. В 2002 году несправедливо обвинен в гибели пассажиров сбитого в Чечне верто­лета Ми-26, после чего смещен и уволен из рядов ВС РФ…

После гибели Юры Грудинкина мне пришлось принять командование эскадрильи. В 1987 году я окончил Военно-воздушную академию ми. Ю.А.Гагарина, в 1998 – Военную академию Генерального штаба. И скоро судьба снова свела меня с Виталием Егоровичем Павловым – в 2001 году меня назначили первым заместителем начальника Армейской авиации.

 

Версия для печати

Гостевая книгаОбо мнеНовостиБиблиографияРассказы Повести Романы15 причин поддержать проект «Лучшая книга любимого писателя»СсылкиФотоальбом
 

  • При оформлении сайта использованы работы саратовского фотохудожника Юрия Пузанова ©Yuri Puzanov
  • Все права на размещенные тексты защищены ©Валерий Рощин

Валерий Рощин - автор сервера Проза.ру

    ©
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS