Валерий  Рощин      


Главная  /  Рассказы Повести Романы  /  Романы  /  КРЕСТОВЫЙ ПЕРЕВАЛ

 

МАСШТАБНАЯ ОПЕРАЦИЯ  |  ПЕС ВОЙНЫ  |  ГОТОВНОСТЬ №1  |  ПОДВИГ РАЗВЕДЧИКА  |  РУССКИЙ КАМИКАДЗЕ  |  ТРИНАДЦАТЬ СПОСОБОВ УМЕРЕТЬ  |  ДВАДЦАТЫЙ - РАСЧЕТ ОКОНЧЕН  |  ПРЕДАТЕЛЬСКАЯ ЗАПАДНЯ  |  УРАНОВЫЙ ДИВЕРСАНТ  |  ВЕТЕРАН ОСОБОГО ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ  |  ВОЗДУШНАЯ ЗАЧИСТКА  |  ЗОВИ МЕНЯ ЯСТРЕБОМ  |  КРЕСТОВЫЙ ПЕРЕВАЛ

 


 

Часть первая

«Отпуск»

 

Глава первая

Россия; Краснодарский край

Наше время

 

Трассу, соединяющую Ставрополь с Краснодаром, немного под­латали. Вероятно, сейчас – «в свете исполнения корпорацией «Олимпстрой» исторических решений членов Политбюро Единой России», эта дорога вдруг стала нужной и важной.

Что ж, пусть так. Лишь бы было. Ибо по-другому: нормально, по-де­ловому, без ав­ралов, позерства и саморекламы – мы пока не умеем.

Сегодня моему подразделению предстоит нормальное мужское занятие или как принято выражаться в нашей десантно-штурмовой бригаде: «работа по специально­сти». Дело в том, что после трагедии в пермской «Хромой лошади» господа пожарники из МЧС ринулись с проверками по клу­бам, кафе, ресторанам и прочим заведениям, где народ любит соби­раться в большом количестве и дергать конечно­стями в такт неверо­ятно гром­кой музыке. Рейды с проверками естест­венно выявляют большие и малые недостатки. Как следствие – поста­новления о за­крытии; в луч­шем случае – письменные замечания, предписания об их устранении в такой-то срок… Все это влечет по­терю прибыли и законо­мерное не­годование коммерсантов. А негодо­вание, как из­вестно, иногда выли­вается в физиче­ское надругатель­ство. Потому нас и взя­лись исполь­зовать в качестве весомого довеска к не­улыбчивым и надменным служителям фемиды торжественно именующих себя «су­дебными приставами». Под тяжелыми взгля­дами моих широкоплечих орлов коммерсанты шалить перестали, притихли. В общем, реакция транс­формировалась в адекватную, но нам сия ра­ботенка по охране баб­ского и инфантильного мужского контингента все равно не нрави­лась. Не для нас эта работа. Не для спецназа ВДВ…

А сегодня, стало быть, мчимся из Ставрополя в город Кро­поткин. Едем отрабатывать по специальности – обезвреживать четве­рых уб­людков, тремя сутками ранее расстрелявших пост ДПС на трассе «Дон». Это настоящее дело. Ребята из «конторы» расстара­лись: опе­ративно вычис­лили место отсидки бандюков с точностью до подъезда в десятиэтажном доме, обеспечили нас приличными маши­нами. Брать уродов в спальном райончике, расположенном на бойкой улице Крас­ной, по соседству с лицеем, детским садом, аптекой и кафе мы не ре­ши­лись. Помозговав, предло­жили другой план, а начальство, для по­рядка приукрасив его гене­ральскими фантазиями, со­гласи­лось.

Едем на двух больших внедорожниках с наглухо тонированными стеклами. Сзади едва поспевают две бело-голубых «пятерки» дэпээс­ников с краснодарскими номерами – для них в нашем плане от­ведена небольшая, но важная роль.

Теперь о самом плане. Марка машины, на которой угребки прие­хали в Кропоткин и на которой, скорее всего, уедут – нам известна. Это потрепанная «десятка» черной масти. Во дворе десятиэтажного дома установлено круглосу­точное наблюдение – ни одна интере­сую­щая нас личность мимо не проскочит. Даже в том случае, если лично­сти пожелают рассо­саться поодиночке, пешком и переодев­шись. Уст­раивать шоу с мас­ками во дворе, где полно машин, вечно сидят по лавкам бабки, и с визгом носится детвора – тоже опасно, по­этому бу­дем брать козлов на до­роге. От дома имеется два выезда: за­падный и восточный. В центре двора магазин и уличное кафе, где «контора» расположила глазастых агентов и ждет лишь появления из подъезда бандитов. Отследив на­правление их движения, коллеги не­медленно сообщат нам. Ну, а мы обязаны заранее занять позиции и ждать…

За пару кварталов от означенной десятиэтажки делимся на три группы: внедорожники встают в теньке небольшого проулка. Одна милицейская «пятерка» занимает пост на Красной возле налоговой инспекции – это восточнее десятиэтажного дома метров триста. Со­трудники дру­гой машины организуют дежурство по выборочной про­верке документов западнее – ближе к масштабной автомобильной раз­вязке.

Мы уверены: четверка бандитов постарается выбраться на трассу «Ростов-Владикавказ» и прорваться по ней на юго-восток – как можно ближе к Чечне, Ингушетии или Дагестану. Вряд ли у них имеются другие планы, поскольку именно там плодятся обкуренные мстители и словно тараканы расползаются по стране для свершения своих «подви­гов»…

 

* * *

 

Кропоткин хорош во всех отношениях. Тихий, утопающий в зе­лени садов райцентр; восемьдесят тысяч жителей. Шесть вузовских филиалов, чудесный Покровский собор и крупная железнодорожная станция. Равноудален от Краснодара и Ставрополя, круглый год – прекрасный мягкий климат. Хотя бандитами этот чудный населенный пункт наверняка вы­бран по другим соображениям.

Во-первых, здесь проживает кто-то из их сообщников или едино­верцев. Во-вторых, городок достаточно ве­лик, чтобы его жители та­ращились на каждого незна­комца и в тоже время достаточно мал для наличия мощных силовых структур, спо­собных исправно отслежи­вать всех залетных горцев. Наконец, в-третьих, Кропоткин попросту оказался на пути удиравших с места преступления бандитов.

На тенистой стоянке из машин не выходим – незачем своим ви­дом распугивать мирных граждан. Я разрешаю слегка опустить тони­рованные стекла, чтобы не задохнуться от табачного дыма. Однако выкурить по сигарете не успеваем – в моем нагрудном кармане шипит рация:

– «Палермо», ответь «Орлану»!

– Да, «Орлан» – «Палермо» на связи.

– Срочно двигай к восточному посту. Как понял?

– Понял! – толкаю в бок водилу: – Заводи! – Для надежи пере­спрашиваю: – «Орлан», это у налоговой?

– Да-да! «Десятка» с четырьмя пассажирами выехала со двора и повернула к налоговой…

Яснее некуда. От нашей позиции до восточного поста – два квар­тала.

Первый джип, в котором еду я, должен немного оторваться от второго.

Отрываемся.

– Вон они, – вглядывается вперед мой водитель.

– Где?

– Через три машины.

Все верно – через три машины в потоке едет темная «десятка». Едет аккуратно – на правила бандюкам сейчас плевать не резон.

И мы аккуратны – никаких резких и подозрительных тело­движе­ний: следуем точно в потоке, попутных автомобилей не обгоняем. Куда нам спешить?..

На ближайшем перекрестке разделяющие нас машины сворачи­вают с трассы на поперечную улицу, и мы оказываемся у кормы «де­сятки». Это они – сомнений быть не может – регистраци­онный номер нам успели сообщить фээсбэшники.

Держим дистанцию в тридцать метров и приближаемся к восточ­ному посту ДПС.

– Готово, – цедит сидящий сзади старшина Павлов – мой давний боевой товарищ по кличке Бивень.

Несгибаемый, надежный Бивень комментирует ленивый взмах полосатой палочки, прика­зывающей черной легковушке остано­виться. Два безоружных дэпээс­ника неплохо справляются с ролью: лениво слоняются по пыльной обо­чине и выглядят вполне безобидно. Да и ситуация заурядная – из разряда профилактических проверок. По­этому «десятка» моргает повортни­ком, принимает вправо и спо­койно тормозит.

Сработало.

Бандитским водителем занимается милицейский сержант. Второй мент – младший офицер – согласно задумке, машет палкой нашему внедорожнику.

Мы останавливаемся впереди «десятки» – так, чтобы в случае чего она не смогла одним движением рвануть дальше по трассе. Мои ребята на другом внедорожнике заезжают на тротуар, не доехав до восточного поста сотни метров. Они наблюдают в четыре пары глаз, слушают рацию и контролируют ситуацию с помощью трех «винто­резов» с хорошей оптикой. Старший второй группы – ка­питан Лешка Топор­ков. Он одет в гражданку. У него тоже имеется автоматиче­ская винто­вочка с убойными боеприпасами, но сегодня он обойдется без нее.

Сержант вальяжно подходит к «десятке», представляется. Глядя вслед проносящимся мимо авто, просит предъявить документы…

Ознакомившись с ними, о чем-то говорит с водителем. Улыба­ется, кивает. И опять озирается на проезжающие машины… Хорошо играет – непринужденно, правдоподобно.

Наконец – апофеоз. Офицер, остановивший нашу машину, тоже делает вид, будто занят проверкой документов и внешним осмотром нашего солидного авто. Потом машет напарнику и зовет его. Сержант с документами лица оборзевшей кавказской национальности делает несколько шагов в его сторону…

Нарочито громкий диалог меж дэпээсниками длится несколько секунд. Офицеру нужны два понятых для проведения досмотра вне­дорожника – дес­кать, его владелец требует все сделать согласно букве закона.

Сержант возвращается к «десятке» и просит водителя помочь. Дело-то плевое, не отнимет и минуты: показаться несговорчи­вому за­коннику и расписаться в протоколе.

После короткой паузы кавказец нехотя выбирается из салона, мельком оглядывается по сторонам и вместе с сержантом направля­ется к нам…

Это сигнал Топоркову. Он должен быть где-то рядом – в трех шагах.

Все сидящие в нашей машине в полной готовности.

Сзади раздается громкий хлопок – Леша Топорков закинул в са­лон «десятки» шумовую гранату.

Оглашаю салон привычной командой:

– Работаем!

В одну секунду мы оказываемся под палящим солнцем: те, что с левого борта навалились на водителя-кавказца; я с Бивнем в три прыжка оказываюсь у «десятки». Здесь же и Топорков.

Двое из второго внедорожника обязаны держать ситуацию в при­целе – это наше старое отработанное правило. По большому счету, оставшиеся в «десятке» приговорены нами к смерти. Это озна­чает, что если операция в какой-то момент захлебнется и пойдет напе­реко­сяк, то мои снайперы из «винторезов» хладнокровно изре­шетят бан­дитскую машину до состояния изъеденного молью шерстяного носка. Расстреляют, как учил товарищ Берия – без лишних цере­мо­ний. Соб­ственно, потому сержант заранее и выманил из темной лег­ковушки водителя. Его одного вполне достаточно для дачи пока­заний в Феде­ральной службе безопасности о террористиче­ском акте на трассе «Дон». А нам для отчета об успешно проведенной опера­ции.

Короче, косяков не случилось. Или почти не случилось.

Три пассажира сами вываливаются из «десятки» – оглушенные, задыхающиеся и орущие от страха за свои жизни. Двоих – мордами в асфальт, руки в кандалы. Третий, стреляя во все стороны из писто­лета, стремглав бросается сквозь автомобильное движение через до­рогу.

Крутанувшись, я присаживаюсь на колено, вскидываю автомат, совмещаю линию прицела с затылком угребка. И жду ровно одну се­кунду…

Кто-то из моих снайперов успевает сделать выстрел первым.

Готов. Убежал недалеко. Ноги кавказца несуразно запле­таются; тело складывается пополам и безжизненно шмякается на про­езжую часть – аккурат поперек разделительной полосы. И тут же по его башке с визгом покрышек проползает какая-то ино­марка.

– Не стоит бегать от снайпера – умрешь уставшим, – ворчу я, за­щелкивая на запястьях лежащего «духа» наручники. Тот податлив и что-то ласково шепчет по-басурмански – верно предлагает большие деньги или читает мо­литву…

Встаю, отряхиваюсь. Гляжу по сторонам – нет ли пострадавших от беспорядочной пальбы трусливого ублюдка. Кажется, нет. Прохо­жие напуганы: жмутся к домам и стараются скоренько проскочить место скоротечной перестрелки.

Резко скрипит тормозами машина с фээсбэшниками. Через пару секунд откуда-то появляется вторая, за ней останавливается автомо­биль скорой помощи…

Дело сделано. И сделано хорошо. Можно сказать: сте­рильно.

Вечереет. Ищу взглядом координатора операции – генерала ФСБ. Пора докладывать о завершении операции и сматываться домой…

 

* * *

 

Мчимся по той же трассе в сторону Ставрополя. Дорога домой всегда веселее и воспринимается легче. Особливо после удачно вы­полненной работы.

Взятых кавказцев сдали на руки фээсбэшникам: трех здоровых и одного еще тепленького. Мой снайпер слегка рас­строился: целил в башку, а попал в шею. Те же фээсбэшники забрали взад свои наворо­ченные машины, взамен подогнали наши старые УАЗы. Мы люди не гордые, и крутых из себя не корчим – что Родина-мать дала, на том и ездим.

Среди моих ребят потерь нет и это особенно приятно. Парни рас­слабились: кто спит, кто бездумно глазеет на красивые пейзажи пра­вобережья Кубани, подсвеченные оранжево-синими предвечерними сумерками. Парням хорошо – приедут и завалятся спать. А мне сочи­нить письменный отчет, копию которого я пообещал генералу ФСБ выслать электронкой к завтрашнему полудню.

Устало смотрю на бегущее навстречу дорожное полотно. Водила включил габаритные огни с фарами, но мощный ксеноновый свет все одно становится серым на новеньком асфальте…

 

 

Итак, согласно всем удостоверяющим мою личность документам, я – Павел Аркадьевич Белозеров. Подполковник, заместитель коман­дира отдельной десантно-штурмовой бригады. Русский, тридцати шести лет от роду. Высок, статен, сероглаз, на здоровье не жалуюсь. Большинство баб считает мою наружность располагающей. Воз­можно, так и есть – им виднее. Более всего ненавижу зависи­мость. Именно поэтому, почувствовав однажды, что основательно подсел на «палочки смерти», я бросил курить и с тех пор дымлю в очень редкие моменты – когда очень хорошо или когда хуже некуда. По той же причине я никогда не пробовал наркотиков и спокойно от­ношусь к алкоголю. Как к лекарству: легко накачу стакан водки после боя или рюмку-другую «за свиданьице» с милой барышней. Для по­тенции, так сказать, и длительности оргазма.

Кстати о барышнях. Не женат я до сих пор тоже из-за неприязни к зависимо­сти. И еще благодаря абсолютной убежденности в том, что деньги на шлюх, бухло, закусь и прочие невинные мужские шалости не должны акку­мулиро­ваться в кошельке одной-единственной жен­щины. Непра­вильно это. Они должны использоваться по своему пря­мому назначе­нию.

Давным-давно, когда вода была мокрее, а сахар слаще, я окончил Рязанское десантное училище; десятью годами позже – Военную ака­демию имени М.В. Фрунзе. Всю сознательную жизнь, за исключе­нием моментов ее нетрезвого восприятия, я готовил себя к борьбе с врагами Отечества. Дрался, выживал, зализывал раны, умирал на тре­нировках Кочергина и Шеменёва, убивал и калечил сам и снова зали­зывал раны… Однако, как доказывает многолетняя практика: Родину гораздо труднее защищать от своих, нежели от чужих.

«Свои» ударными темпами разворовали закрома, позже затеяли чумовые реформы: образования, ЖКХ, судебную, административ­ную… В довершение в пух и прах разгромили наши Вооруженные Силы. «Свои» – что тут скажешь…

Спору нет – реформы нужны. Только не такие, от которых моло­дежь тупеет и спивается, армия чиновников растет, а из армии всам­делишной людей гонят на улицу. Эти «свои» убивают военную науку – закрывают НИИ, Академии и лаборатории. Гробят целые рода войск – от трех высших вертолетных училищ намереваются оставить крохотный и единственный факультет в Краснодаре. Добрались и до элитных войск спецназа: одним росчерком пера уничтожена Бердская бригада, та же участь уготована и нашему соединению. Половину личного состава моей бригады сократили, оставшихся перебросили под Ставрополь ожидать приказа и приведения к новому штату. Чует мое сердце, что останется от бригады меньше батальона.

Такие вот пироги с керамзитом.

Конечно, «маршал Табуреткин» тут не причем. Человек, «притя­нутый за уши» в руководство Вооруженных Сил из мебельного от­дела Пи­терского военторга не в состоянии замыслить ничего мас­штабнее смены гарнитура в своей приемной, и ничего глупее заказа новой ар­мейской формы у Юдашкина. Понятно, что по голове этого «плюше­вого мишки» стучат сверху; понятно, что каждым его движе­нием управляет тонкая невидимая нить. Но людям-то от этого не легче…

 

 

Подъезжаем.

Глубокая ночь. В салоне темно и уютно. Внутреннее простран­ство лишь самую малость озаряется приятной подсвет­кой приборов. С заднего сиденья доносится жизнеутверждающий храп двух моло­дых бугаев. Спят так крепко, что нам с водилой за­видно…

С трассы свернули полчаса назад и последние километры до гар­низона не спеша пробираемся по разбитой грунтовке. Торопиться нам некуда – в столовую к ужину опоздали, а до завтрака несколько часов.

Узнав наши машины, дежурный с КПП поднимает шлагбаум, и вскоре УАЗы тормозят у моего дома.

– Не забудьте сдать, – киваю на свое оружие с боеприпасами и пожимаю ладони сонным парням.

– Не забудем, командир – не волнуйся, – сладко зевает старшина Павлов.

Бивень – человек слова. Сказал – сделает.

Машу рукой пассажирам второй машины и захожу в сумрачное нутро подъезда. Старые щербатые ступени двух лестничных проле­тов. Второй этаж, слева – дверь со сломанной ручкой. Роюсь в кар­мане в поисках ключей…

И натыкаюсь взглядом на торчащую в щели записку.

Открываю замок, захожу в квартиру, включаю свет.

Разворачиваю листок, читаю: «Подполковнику Белозерову П.А. срочно прибыть в строевой отдел для оформления отпускного билета и проездных документов. Начальник штаба отдельной десантно-штурмовой бригады под­полковник…»

– Какая прелесть, – бросаю послание и достаю из холодильника початую бутыль. Хлопнув водочки, чешу сморщенный лоб: – С одной стороны отпуск – это хорошо. Родной город, мама, чистое постельное бельишко; два ме­сяца беззаботной жизни с домашним борщом на обед и холодным пи­вом на завтрак. И опять же – отчет сочинять не придется. А с другой стороны… отпуск – жутко плохая примета.

«Почему?» – определенно кто-то спросит меня.

А потому что долги по отпускам заставляют догуливать перед увольнением.

 

 

Глава вторая

Россия; Саратов

Наше время

 

Юрка Ткач готовился к архиважному делу.

Обычно насмешливое или от­кровенно издевательское выражение лица сменилось сосредоточен­ной серьезностью, взгляд горел азартом; движения были нетерпе­ливы, но точны. В задумчивости он разгули­вал по хорошо отремонтированной комна­те, обставленной современ­ной мебелью в стиле хай-тек; изредка приса­живался на диван, хватал белоснежный ноутбук и торопливо стучал по клавишам. Потом откла­дывал компьютер, листал какой-то справоч­ник и что-то записывал в блокноте. Затем вскакивал и опять нервно вышагивал от лоджии до запертой двери. Его тетка – Дарья Семе­новна – пожилая, суетливая женщина, несколько раз робко сту­чала, звала обедать. Он мор­щился и, повысив голос, отказывался…

Юрка был беспринципным и циничным оторвягой, рано лишив­шимся родительской заботы и ласки. Худоликий молодой че­ловек с темными непослушными вихрами и вздернутым маленьким носом. Мелковатость и щуплое телосложение, однако, не мешало быть отча­янно дерзким, неуступчивым, за­водным. Завод, правда, действо­вал строго до озна­ченного рубежа, в силу крайне низкого болевого по­рога. Ткач от­лично учился в одной из сильнейших школ города, выиг­рывал олим­пиады по математике, фи­зике, информатике; очень любил точ­ные науки и радовал старшее по­ко­ление надеждами. В по­ложен­ный срок получил аттестат особого об­разца с золотой медалью, и без эк­заменов определился в престиж­ный московский ВУЗ на факультет информационных систем и за­щиты информации. Начав учебу в сто­лице, Юрка по привычке погру­зился в науку. Серьезно по­грузился – с головой и со всем ее содер­жимым. Но выдержки с настроем, увы, хва­тило ненадолго – Москва не тихая провин­ция: бешеный темп жизни, широчайшие возможности, космические цены. Стипен­дия хоть и зва­лась повышенной, да все одно вызы­вала усмешку…

Внезапно в тишине пищит мобиль­ник.

– Да, – приглушенно отвечает Юрка. Выслушав абонента, кивает: – Понял-понял. Как у вас? Ага… А с формой? Ясно. Да… Немного осталось. Почти. Масло по­менял? Отлично… Нет, сейчас поеду. Да­вай, до связи…

Телефон мягко падает на диван. Ткач вздыхает, сладко потягива­ется, глядя в залитое солнцем окно и, отправляется на кухню обе­дать…

 

 

Своих детей у Дарьи Семеновны не было. Видимо, поэтому по­сле смерти родной сестры она без раздумий забрала к себе одного из пле­мянников. Старший – Андрей к тому моменту успел получить офицерские по­гоны, а вот Юрия попечительские органы могли опре­делить в ин­тер­нат. Позже, когда Андрей пропал без вести, она из­рядно сдала, но на­шла в себе силы оправиться от потери – надо было жить ради младшего. Впахи­вая бух­галтером в трех организациях, тетя раз в ме­сяц отправ­ляла в Москву нема­лый по меркам Саратова де­нежный пе­ревод. Этих средств юному да­рованию хватало на скром­ный еже­дневный ужин в дешевом кафе и на самый незамысловатый прикид китайского произ­водства. А вокруг кипела такая сладкая жизнь! Со­курсники регулярно уст­раивали попойки, хорошо одева­лись, встреча­лись со смазливыми тел­ками, кое-кто из парней гонял на дорогих тач­ках…

В течение первых двух лет учебы Юрка старался подрабатывать относи­тельно честными способами. К примеру, решал за приятелей кон­трольные и курсовые, выполнял сложнейшие трехмерные чертежи в навороченных компьютерных программах. Нет, на протяжении пер­вого семестра он помогал безвозмездно – в качестве дружеской по­мощи. Потом жизнь прижала. А сильнее всего кольнула самолюбие фраза одной симпатичной девчонки, которую он пригласил посидеть в кафе. Своих денег рассчитаться за посиделки ему не хватило – под­ружка употребляла исключительно дорогие напитки. Протянув Юрке тысячную купюру, она ехидно бросила:

– Ума нет – считай копейки…

Это было очень обидно! Уж чего-чего, а ума у него было с из­бытком.

После тех посиделок он всерьез призадумался и очень скоро рас­крыл секрет успеха. Взрослые в далеком детстве учили: трудись, Юрочка, не покладая рук, и обязательно добьешься уважения с дос­татком. «Бред! Чистой воды бред!» – решил он про себя и начал ис­кать способы, чтобы меньше как меньше работать при как можно большем результате. Порвав с «чистоплюйством», он стал действо­вать по принципу: «чем умнее человек, тем честнее и вирту­ознее он должен обманывать окружающих».

Иногда, изрядно осерчав с голодухи, он наказывал туповатую зо­лотую мо­лодежь с особой изощренностью, бросая свои математи­че­ские спо­собности на суконные поля карточных сражений. Никакого зеленого сукна в общаге, конечно, не водилось, но азарта от этого у молодых студентов не убавлялось. А Юрке – игроку от Бога – азарт соперников был только на руку. Щуплый гроссмейстер в непревзой­денной и эле­гантной манере «раздевал» кого угодно: и начинающих первокурсни­ков, и середнячков, и мастеров с последнего этажа об­щаги, где оби­тали аспиранты… Лафа, правда, закончилась быстро. Где-то к сере­дине второго курса народ осознал недося­гаемость его класса с невоз­можностью реванша и стал играть с ним только в при­личном подпи­тии, когда чувство самосохранения засы­пало, свернув­шись клубоч­ком в дальнем углу. И нищему Юрке опять приходилось тренировать изобретатель­ность…

Однажды по коридору общаги промчался сынок банкира Брагин. Заглядывая в нужные комнаты, он оповещал:

– Парни, Ткач нажрался! Сидит на кухне пьяный в жопу!..

Это была великолепная новость. Считая человеческие слабости первопричиной всех неудач, и принципиально не поддаваясь вредным привычкам, Юрка не курил, никогда не прикасался к наркоте и прак­тически не пил. И вдруг пьяный в хлам!

На кухню тотчас отправилась делегация реваншистов.

Уговаривали долго. Юрка икал, пускал слюни, бормотал что-то несвязное, дважды чуть не упал с подоконника и, мотая башкой, на­отрез отказывался играть. Реваншисты напирали. Особенно упорство­вал Брагин, льстиво уверяя, что великим игрокам стакан водки – не помеха…

Юрка долго сопротивлялся, но, в конце концов, сдался. Его до­тащили до стола, усадили; торопливо начертили таблицу. Едва не за­сыпая, пьяный гроссмейстер предложил партнерам расписывать пулю по минимальной, почти детской ставке. Но где там! Не для того бога­тые отпрыски все это затевали! В результате перед стартом игры цена за вист была установлена на дьявольски высоком уровне.

Раздали карты. Ткач взял свои, сел поудобнее на стуле и… лас­ково оглядел партнеров.

И в этот миг партнеры с ужасом обнаружили за столом совер­шенно трезвого товарища, не имевшего ничего общего с тем аморф­ным телом, которое он весьма правдоподобно изображал минуту на­зад. Сейчас перед ними сидел расчетливый, сосредоточенный и без­жалостный боец.

– Раз, – ровным голосом объявил Юрка.

И последовала жуткая карточная бойня, какой еще не бывало на факультете информационных систем и защиты информации…

 

* * *

 

Покончив с обедом, Юрка благодарит тетю Дашу, возвращается в ком­нату и вгоняет в белый ноутбук флешку. Перекинув на нее с деся­ток фай­лов, переодевается, хватает мобильник и выскакивает из дома.

На углу Московской и Рахова ему приходится простоять минут де­сять, прежде чем рядом тормозит новенькая белая Шевроле Нива.

– Привет, – довольно глядит поверх темных очков давний дружок Базылев – полноватый молодой человек с вечным румянцем на щеках и бесцветным бобриком на голове.

Юрка садится рядом.

– Здорово.

– Эскизы сделал?

– Yes it is. Гони к Башке в типографию…

Пробившись сквозь жуткие пробки, «Нива» подкатывает к быв­шему «Полиграфкомбинату». Подкинув и ловко поймав флешку, Ткач хитро подмигивает товарищу. И отправляется на встречу с Башкой – неуклюжим увальнем, изредка и во внеурочное время выполняющим за хорошие бабки левые заказы…

 

 

Мы, русские, подчиняемся правилам и законам лишь в той сте­пени, в которой нас к этому принуждают. Не более. Вот и Ткач решил пересмотреть некоторые постулаты, «инфицировавшие» его организм вместе с материнским молоком. Ему было жутко стыдно перед обра­зом пожилой матери, ни разу в жизни не позарившейся на чужое. Было совестно перед памятью старшего брата – капитана спецназа, героически погибшего в горах Кавказа близ Грузинской границы. Од­нако нищета с постоянно ноющим от голода желудком измучили и доконали.

Впервые он свернул с прямой дорожки в конце второго курса, когда народ стал шарахаться, завидев в его руках колоду игральных карт. Поднаторев к тому времени во взломах отнюдь нехитрых ко­дов, записанных на магнитных полосках банковских кредитных карт, Юрка приноровился обчищать счета рассеянных студентов-перво­курсников. Сделать это было просто: стипендии перечислялись на выше­означенные карточки, а беспечные владельцы оных частенько хло­пали ушами. Оставалось раздобыть пароли…

Приворовывать у товарищей было делом противным, а главное – опасным. При определенных обстоятельствах, разработчика и глав­ного исполнителя могли схватить за руку. И не сотрудники правоох­ранительных органов, а сами товарищи, что грозило бо­лезненным су­дом Линча.

В общем, пораскинув мозгами, Юрка уяснил еще одно правило: результаты его усилий должны с лихвой оправдывать риск провала. Потому с кра­жами крохотных студенческих стипендий он решил раз и на­всегда за­вязать. И вправду – сколько можно заниматься ерун­дой?..

Через пару месяцев подоспело предложение «инициативной группы товарищей» при­нять участие в потрошении банкомата на тер­ритории соседнего НИИ. Ткач нутром ощущал идиотизм затеи, но пе­ребороть себя не смог. Ночью компания из семи человек вооружилась крепким инструментом и отправилась на дело. Около четырех утра они про­никли за забор режимного объекта и раскурочили правую нижнюю часть банкомата, где покоились лотки с купюрами. В целом операция удалась, хотя суммой завладели отнюдь не астрономиче­ской – после подсчета и дележа, на каждого вышло около ста два­дцати ты­сяч. За тя­желой ночкой последовало нервное утро и не менее напря­женный день…

С неделю Юрка не прикасался к своей доле и ожидал появления в общаге ментов или целой опергруппы.

Пронесло. Но он зарекся участвовать в групповых де­лишках.

 

* * *

 

Юрка возвращается из «Полиграфа» минут через тридцать.

– Чего так долго? – взволнованно шипит Базылев.

– Долго?! Скажи спасибо, что за полчаса управился!

– Башка не хотел брать заказ?

– Он не любит работать с пластиком и не согла­шался помочь, пока не я не показал аванс наличными.

– Фу-ух. Значит, напечатает?

– Сделает, – уверенно кивает Ткач. – Только сомневается на счет сроков. Поехали отсюда…

«Нива» плавно трогается в сторону центра. Стараясь избежать пробок, Базылев лавирует по узким саратовским улочкам и молча ку­рит.

– Ты чего такой хмурый? – нарушает паузу Юрка.

– Не… Я счастлив как дегустатор с ликероводочного завода. Ведь скоро все измениться, правда?

– Писаться от радости пока рановато, но и расстраиваться – не вижу повода. А счастливы будем, когда вернемся.

– Из Москвы?

– Баз! – недовольно смотрит Юрка на друга.

Вспомнив об уговоре не на­зывать имен, названий населенных пунктов и прочих «говоря­щих» деталей из предстоящей операции, тот корчит виноватую рожу.

 

 

Ткач дал себе слово больше никогда не участвовать в групповых преступлениях. Во-первых, чем больше народу задействовано в деле, тем больше вероятность утечки информации. Во-вторых, об этом мог уз­нать старший брат, а его Юрка уважал, любил и боялся. В-третьих, это было чертовски опасно. И, в-четвертых, за групповые престу­пле­ния давали несравнимо больший срок.

Но так уж случилось, что вскоре позвонила тетя Даша и сквозь слезы поведала о несчастье с Андреем. Потом закончились экспро­прии­рованные у банкомата деньжата, наступила суровая зима… В общем, пришлось вновь напрягать темными замыслами светлую го­ловушку. Ведь чтобы про­сто жить, надо просто ра­ботать. А чтобы быстро разбогатеть и жить хо­рошо ­­– надо шевелить мозгами в другом направлении.

И Ткач организовывал, подкупал, блефовал, спекулировал и изо­бретал… Фантазия всегда была движущей силой в его жизни. Люди с удовольствием включались в придуманную им игру и даже благода­рили, не замечая, что работают за него и на него. У Юрки же появля­лись кое-какие средства и свободное время, которые он с удовольст­вием тратил на воплощение своих желаний. Но все это были цве­точки. Ягодки со­зрели к середине четвертого курса.

Несколько дней наш юный герой корпел над написанием собст­венной троянской программы. И в одно прекрас­ное морозное утро сер­вак известного московского банка, повинуясь алгоритму трояна, без боя сдал информацию о логинах и па­ролях клиентских кредитных карт. К слову, того самого банка, где в совете директоров числился папаша сокурсника Брагина. Не теряя времени, гений информацион­ных техно­логий ско­пировал логины на магнитные по­лосы заранее приготовлен­ных карт, распечатал список паролей и бро­сился к бли­жайшей стан­ции метро.

Полдня он мотался по окраинным районам столицы. Подыс­кивая банкоматы в относительно спокойных местах, Юрка пихал в них по очереди две-три карты, проверял состояние счета и тут же безжа­ло­стно их опустошал. Потраченные усилия окупились: в тот фарто­вый день он стал богаче на два миллиона восемьсот тринадцать ты­сяч. Рублевый барыш еле уместился в карманы джинсов и легкой спор­тивной куртки…

Простота и доступность технологии при­шлась по вкусу, и моло­дой оболтус капитально подсел на «распробованный нар­котик». А почему бы нет? Ведь отныне и ему стали доступны дорогие шмотки, навороченная машина, самые красивые телки с курса и по­ходы с ними в крутые кабаки. Теперь не требо­валось ждать перевода из Са­ратова, а можно было самому послать тете Даше деньжат. А са­мое главное – он не опасался за ненадежных партнеров, способных по пьяни разболтать о содеянном или совер­шить другую глупость. Этих партнеров попросту не осталось.

Отлично понимая, что с некоторых пор понятие приватно­сти в Интернете стало ана­хронизмом, Ткач старался действовать осто­рожно: никогда не повторялся, с очисткой чужих счетов от лишних денег не частил, а для выхода в сеть использовал интернет-кафе, рас­по­ложенные в разных концах Москвы. Результат ошеломил: со­труд­ники Управления «К», равно как и хваленая банковская защита были им легко обмануты.

Тем не менее, закончилось все банально.

Как большинство талантливых людей Юрка был до крайности наивен в простых житейских вопросах. Эта наивность и сыграла ро­ковую роль: он отчего-то уверовал в то, что никто из сокурсников не догадывается, из каких недр и какими способами черпаются немалые средства. А зря…

Как-то раз на одной из пьяных вечеринок вдруг зашел разговор о ненадеж­ности электронных систем безопасности. И тут Брагин слу­чайно или с умыслом обмолвился о старом немецком сейфе, обитав­шем в каби­нете его папаши – одного из совладельцев известного коммерческого банка. Дескать, старшекурсникам элитного компью­терного факуль­тета ничего не стоит сочинить троянскую программку для получения доступа к закрытой информации, а вот справиться с таким сейфом – истинный подвиг! Ведь эта громадина наводит ужас одним своим ви­дом: вес стальной двери – около двухсот килограмм, общая масса сейфа – под тонну; мудреный механизм замка имеет троекратную секретность…

Это была свежо и необычно. Азартный от природы Юрка в миг запал на идею попробовать силы в борьбе с механиче­ским устройст­вом. Пусть немецким и очень хитрым, но механиче­ским, а не элек­тронным.

Несколько недель он с упоением шерстил всемирную сеть в по­исках подходящего материала; анализировал его и изучал с таким рвением, будто от сих знаний зависел цвет будущего диплома. Он нашел все, что было нужно, и даже потренировался в гараже у со­курсника, прадед которого приволок настоящий фашистский сейф с войны в качестве трофея. Сейф хоть и оказался небольшим, но сделан был на совесть и с набором фирменных немецких секретов.

Короче говоря, ровно через месяц Юрка отправился на дело.

Апартаменты старшего Брагина находились вне банка – мощного противодействия не предвиделось. Тридцати минут хватило, чтобы проникнуть на второй этаж охраняемого офиса, отключить простень­кую сигнализацию и справиться с замком двери в кабинет. И около трех часов ушло на дебютный поединок с произведе­нием настоящих немецких мастеров сейфового дела.

Он его открыл. И от мягко выехавшей из проема массивной двери внезапно испытал несравнимо больший трепет, чем от первой удачно написанной программы.

Ценностей внутри стального монстра не оказалось. На полках вообще не было ничего, кроме пары стопок старых бухгалтерских бумаг. Ткача это не расстроило – отныне он мог считать себя не только талантливым хакером, но и настоящим медвежатником.

Правда, радость от обретения столь уважаемой в криминальной среде специальности была недолгой – на выходе из кабинета его тер­пеливо поджидали охранники. Как позже выяснилось, Брагины дога­дывались, кто экспроприировал часть денег со счетов банка, и попро­сту заманили Юрку в заранее сооруженный капкан. Изощренно, так сказать, отомстили…

Уголовное дело продвигалось быстро. А благодаря громкому процессу о новоиспеченном медвежатнике вскоре узнала вся Москва. Еще бы! Неслыханное меценатство! И столь же неслыханная дурость: взять и задаром вскрыть раритетный германский сейф, ключи от ко­торого давным-давно потерялись, а несколько приглашенных ранее специалистов хором предлагали исключительно радикальный путь решения проблемы – мощный газовый резак.

В общем, он тогда здорово прославился. Но за славу пришлось дорого заплатить. Судебное разбирательство подытожил ледяной го­лос неприятной сухощавой дамы средних лет, одетой в черную су­дейскую мантию:

– Подсудимый Ткач Юрий Сергеевич признан виновным по ста­тье 158, часть 4, пункт «В» Уголовного ко­декса Российской Федера­ции «Кража, совершенная в особо крупных размерах», и приговари­вается к пяти годам исправительных работ…

Пробираясь в сопровождении конвоя сквозь толпу к выходу из зала суда, Юрка больше всего боялся встретиться взглядом с тетей Дашей – единственным, близким человеком на этом свете. А средь сумбура в голове вертелась фраза из какого-то старого фильма про пионерский лагерь: «А чой-то вы здесь делаете? Кино-то уже кончи­лось!..»

 

 

Глава третья

Россия; Саратов

Наше время

 

Пока все складывается идеально. Собираясь пару дней назад со своими орлами в Кропоткин, я и предположить не смел такого скоро­течного сценария. Вернувшись, переночевал в служебной квартирке, поутру явился на общее по­строение, после которого в приватной бе­седе с командиром услышал лесное пожелание отправляться на все четыре стороны – в отпуск.

– Неужели все так плохо? – интересуюсь я на прощание.

Сергей Ильич горько усмехается.

– Вчера весь день донимали звон­ками из штаба округа: сначала приказали отправить в отпуска треть личного состава, потом подкор­ректировали до половины… Короче, отгуляешь из заместителей пер­вым. Вернешься и останешься за меня. Добро?

Куда ж мне смертному деваться? Мужик ты, Сергей Ильич, от­личный – сколько бы я не обращался по личным вопросам, ты нико­гда не отказывал.

– Добро, – жму его широкую ладонь, – пошел собираться…

Отчет для фээсбэшников я заставил сочинять Топоркова. С голо­вой Лешка дружит – пусть учится и нарабатывает связи в «кон­торе». Короткие и прочные связи всегда пригодятся. Особенно сейчас, когда мы без пяти минут безработные.

На сборы ушло полдня. Два часа получал документы и деньги. Камасутра с ремнем генератора в моем автомобиле занимает полтора часа. Меньше всего времени отнимает Наташкин прощальный поце­луй вза­сос…

И вот я уже мчу по трассе М154 на северо-восток.

У меня отличный автомобиль – пятилетний Opel Astra. Спортив­ный хэтчбек с двухлитровым движком и ручной шестиступенчатой механической коробкой. Он резв и послушен; управлять им одно удо­вольствие – на нем не едешь, а словно плывешь над хорошей дорогой. Достался он мне отнюдь не задаром: чтобы накопить на его покупку, пришлось пять лет батрачить в командировках. Около три­дцати бое­вых операций, три ранения… Нет, конечно, денег за свои команди­ровки я получил больше, чем стоил новый «Опель», но надо было на что-то жить. Подкупал кое-какую мебель в свою однокомнат­ную квартирку, одежду для себя, обувь; периодически помогал маме, от­правляя небольшие переводы. Да, в нормальной стране за столь дол­гое участие в войне, за ранения, за нечеловеческие бытовые усло­вия – я стал бы миллионером. Но я никогда не жалею о том «счастье, что могло бы быть, но случилось». Так или иначе, но иногда в моей жизни происходят незабываемые позитивные моменты. К примеру, та же покупка машины, о которой мечтал несколько лет. Или начало долгожданного отпуска. Или замечатель­ные женские го­лоса, лью­щиеся из шести колонок и поднимающие мое и без того от­личное на­строение. В моей машине име­ется целая коллекция по-на­стоящему замечательных голосов: Девя­това, Пелагея, Смольяни­нова…

Ночь застает на подъезде к Элисте. Темное время суток меня не смущает – я люблю ездить по ночной прохладе, когда легковушки расползаются по городам и весям, остав­ляя дороги вереницам даль­нобойных грузовиков. В Элисте планирую остановиться и поужинать, потом предприму рывок до Волгограда. Где-нибудь в тех краях по­завтракаю, часиков на пять забудусь креп­ким сном и снова в путь. От Волгограда до Саратова – пять часов, не нарушая скоростного ре­жима…

 

* * *

 

Торчу в пробке на спуске с Алтынной горы и нервно барабаню пальцами по рулевому сектору. Чего я нервничаю? И куда спешу? Я же в отпуске!

Издали и сверху Саратов чертовски красив: белоснежные ново­стройки, красно-зеленые крыши домов, величавая темно-синяя Волга с похо­жими на крылья чаек пролетами знаменитого автодорожного моста. Однако любо­вание и гордость вмиг улетучиваются, стоит на­страдавшемуся в до­роге путнику въехать в узкости неудобных город­ских улиц. Дороги – у нильского крокодила спина ровнее; тес­нота, за­топтанные и заезженные псевдогазоны, нагромождение запре­щаю­щих знаков, отсутствие развязок, вездесущие «зебры» вместо подземных пе­рехо­дов… Первая мысль: местная власть просто в сговоре с мен­тами! Подлые чи­новники нарочно не расширяют дорог, не строят стоянок и парко­воч­ных кар­манов; а гайцы с надменными рожами за­рабатывают на этом бес­пре­деле, частично делясь с бюджетом.

Какая прелесть. Здравствуй, малая Родина!

Прав был юморист Хазанов, первым сравнив Саратов с Гадю­кино. Конечно, прав, если сейчас мой город этим обидным слов­цом не назовет только слепой. И отнюдь не из-за хлад­но­кров­ных гадин, коих здесь не больше, чем в других местах. А по­тому, что здесь ров­ным счетом ничего не меняется в лучшую сторону. НИ-ЧЕ-ГО! Раз­руха – как после мировой войны. Электричество гаснет каж­дую не­делю, воду отключают трижды в год, улицы не убирают. Повсюду грязные ларьки, торгующие «джентльменским набором гопника»: пи­вом, сигаретами, жвачкой и презервативами. Да и чего ждать от сара­товской власти, где вместо профессионализма процветает кумовство? Где культурой заведует бывший мент на пару с женой губернатора, а транспортом – пищевик, бывший директор пивного завода?.. Хо­рошо хоть Швондеры в жилых домах не устраи­вают певче­ских концертов. Видать, расползлись по админи­страциям: район­ным, го­родским, об­ластным… Там и распевают всласть вместо должной работы.

Матерюсь как на Кавказской войне и медленно продираюсь сквозь бесконечные заторы на железнодорожных переездах, на све­тофорах и еще черт знает где…

Детство и почти всю юность я прожил в старом тихом центре – в сумрачной коммуналке с длинным Г-образным коридором, пропах­шим мышами и хозяйственным мылом. Когда мне исполнилось шест­надцать, отцу – начальнику цеха авиационного завода, неожиданно вручили ключи от новенькой трехкомнатной квартирки. Нас не сму­тило расположение новостройки – мы были счастливы переехать куда угодно, лишь бы пожить отдельно от соседей. Микрорайон с теплым и светлым названием «Солнечный», выросший на бугристом город­ском отшибе, сыграл в моей судьбе решающую роль. Здесь я нашел настоящих друзей, здесь встретил первую любовь, здесь стал мужчи­ной – буквально и в образном смысле. Потом приключилась жестокая история, в которой наша молодежная группировка в массовой драке якобы замочила Хлебопека – лидера досаждавшей нам банды. Ко­роче, мы все оказались в следственном изоляторе и тогда, признаюсь, подумал, что жизнь закончилась… Но мир не без добрых людей – скоро меня вытащили из СИЗО и избавили от сомнительной чести быть даже свидетелем по громкому уголовному делу. Той же ночью состоялся долгий и тя­желый раз­говор с родителями – покуда я тор­чал в СИЗО, они все выяснили о наших преступных похождениях… Реше­ние вы­зревало долго. И лишь ранним, промозглым ут­ром, по­ви­нуясь этому решению, они помогли собрать необходимые вещи и от­прави­лись провожать меня на вокзал. Спустя час я трясся в холодном плацкарт­ном ва­гоне в сторону Рязани – к милой старой ба­бушке, без­заветно любив­шей единственного внука. Там, под ее теп­лой опекой и мягким по­кровительством пред­стояло подготовиться и сдать экза­мены за курс средней школы. И та дорога была такой же бесконечной, мучительной; ночь я не спал – тревожили мысли об ос­тавленных в беде друзьях; из холодного мрака, как и сегодня издева­тельски скали­лась неизвестность…

– Да-а, – горько усмехаюсь, сворачивая на Белоглинскую. – Если бы не решение родителей отправить меня заканчивать выпускной класс в Рязани, то неизвестно, в кого довелось бы превратиться…

Болезненного урока мне хватило с лихвой. В Рязани я быстро встал на путь истинный и выправил положение: подготовился и сдал экзамены в новой школе, прошел кучу комиссий по линии во­енко­мата, подал документы для поступления в Рязанское высшее воз­душно-десантное командное училище. С той поры и началась моя вторая жизнь…

Вот и старенький пятиэтажный дом, куда мне пришлось пере­везти маму после скоропостижной смерти отца. Его – внешне всегда здорового, уверенного человека, скрутило быстро и серьезно. Тре­вожная весть от мамы нашла меня в Чечне, в каком-то затяж­ном, бес­полезном рейде по пограничным районам. Попутной «вертушкой» я вернулся в гарнизон, собрал все свои сбережения, назанимал у друзей и помчался в Саратов – для срочной операции требовались очень большие деньги. Привезенная сумма оказалась недос­таточной, и мы с мамой вновь кинулись занимать… Не успели. Мой отец – умница, трудяга и балагур, способный уладить любой челове­ческий конфликт, умер, так и не дождавшись помощи от барыги-хи­рурга. Позже, когда мы немного пришли в себя, мама по­просила по­дыскать ей в центре небольшую квартирку. Оставаться в «Солнеч­ном» – в доме, где про­жил последние годы ее любимый и единствен­ный муж, она не хо­тела…

Почти приехал. Узкий дворик дома на Белоглинской. Внутри двора почти образцовый порядок, поддерживаемый жильцами пяти­этажки. Чистые, утопающие в тени пирамидальных тополей тро­туары; ухоженные газоны с разно­мастными цветочными кустами. Разноцветные деревянные лавочки с неизменными пенсионерами…

Мамы среди них быть не может – она не терпит сплетен и разго­воров о болячках. А цветы разводит исключительно дома – зимой на подоконниках, летом – на балконе.

Ищу местечко для парковки. С трудом втискиваюсь меж двух машин, выхожу и замечаю тетрадный листок, пришпиленный к стволу дерева. На листке кривыми каракулями начертано: «Машины против подъезда не ставить! Штраф – лопатой по лобовому стеку».

О, это тоже по-нашему. Сорвав листок, направляюсь к подъезду. На траверзе примолкших бабулек замедляю шаг.

– Здравствуйте. Не в курсе, кто автор этого «федерального за­кона»?

Мои габариты вкупе с грозным командным голосом действуют безотказно. Старушки бесплатно и наперебой сдают всех – начиная от без­божно пьющего дворника и заканчивая сочувствующими ГКЧП. Оказывается «против подъезда» вьется тропинка к водопроводному крану, куда регулярно шастает дворник – асфальт из шланга сбрыз­нуть или утолить похмельную жажду. Оттого и устанавливает мест­ные законы.

Взлетаю на третий этаж. На секунду замираю с вознесенной к кнопке звонка ладонью.

Звоню. Прислушиваюсь… Дома? Или отправилась за продуктами на рынок?..

Наконец, слышу за дверью торопли­вые шаги. И родной голос:

– Кто там?..

 

* * *

 

За прошедший год мама почти не изменилась: такая же улыбчи­вая, неунывающая, работящая; всегда всем довольна, всегда верит в скорое счастливое будущее. Поддерживать форму, как она уверяет, помогает крохотный участок в четыре сотки на левом берегу Волги.

В первый день нашего общения улыбка только однажды сошла с ее губ. Вздохнув, мама призналась:

– Пенсию вот на днях прибавили. Правительство бросило нам очередную подачку, а ЖКХ тут же наложило на нее свою лапу – по­высило тарифы. И продукты каждый месяц дорожают. Уж не знаю, откуда они берут инфляцию в десять процентов. Будто про другую страну говорят…

Я вынимаю из бумажника часть отпускных денег и кладу на полку старого серванта.

– Мама, это на продукты и на все прочее. Не церемонься – бери сколько нужно…

Пару суток я не выхожу из дому: отсыпаюсь, отъедаюсь, обмени­ваюсь с мамой новостями. На третий день отправляюсь с ней на ры­нок за продуктами, а по дороге созваниваюсь с младшим братом моего луч­шего друга и договариваюсь о встрече.

Пора вспомнить Андрея…

 

 

Я жил в самом центре почти миллионного города, Андрюха на его окраине – в Заводском районе. Видимо, поэтому довелось позна­комиться лишь в Рязани, при прохождении медицинской комиссии. Сошлись, сдружились очень быстро и все четыре курса уже е расста­вались. Получив лейтенант­ские погоны, попали в одну часть, потом вместе перевелись в другую. Позже опять бок о бок воевали в Чечне… В общем, наши с Андрюхой жизненные пути настолько пе­реплелись и сроднились, что мы счи­тали себя уже не друзьями, а братьями.

Четыре года назад мы еще носили погоны младших офицеров.

Очеред­ная командировка. Ханкала. Назревает масштабная опе­рация по лик­видации крупной банды близ Грузинской границы. А меня с малочис­ленной группой отправ­ляют в Ингушетию, где при штурме бункера, в котором укрылся глав­ный представитель Аль-Каиды на Северном Кавказе – Абу Дзейт, я получаю приличную кон­тузию от взрыва фу­гаса, пяток мелких осколков в нижние конечности и оказываюсь в больничной палате. Короче говоря, о затяжном бое на перевале, о ги­бели наших товари­щей, о пропаже без вести Андрея Ткача с двумя молодыми бойцами – я узнал гораздо позже. Хотелось выть, крошить кулаками стены и убивать, убивать, убивать… покуда не останется этих полоумных бородатых фанатиков…

За время службы я хорошо узнал семью друга. Андрей с млад­шим братом рано лишились родителей. Старший к тому времени но­сил офицерские погоны, а младший переехал в дом к родной тетке, оформившей над ним опекунство. Признаться, Юрка никогда не вы­зывал у меня симпатии из-за набора качеств, мягко говоря презирае­мых в армии. Насмешник, дерзкий циник, склонный к об­ману и аван­тюрам; упрямец с отвратительной привычкой спо­рить по любому по­воду. И это притом, что фигура его напоми­нала «могучее» телосло­жение ке­нийского стайера.

Но, как бы там ни было, – после несчастья с Андреем мне при­шлось закрыть глаза на свою неприязнь. Четыре года подряд, приез­жая в отпуска в Саратов, я регулярно наведываюсь к суетливой тете Даше и к ее гени­альному племяннику, норовящему опозорить крими­нальными выход­ками честное имя старшего брата.

 

 

– Приветствую героического майора! – скалит ровные зубы Юрка.

– Здорово, пионер лагерный! – легонько шлепаю по хилому плечу и нази­дательно поправляю: – Не майора, а подполковника.

– Ты, Паша, наверное, дрожжи ешь на завтрак! Поздравляю…

Я знаю его с малых лет и дозволяю называть меня просто по имени. Правда, иногда он сам с подчеркнутой вежливостью исполь­зует в обращении отчество. Обычно это означает недовольство.

Мы договорились встретиться у ресторанчика «Пивной завод», что между Горького и Вольской. Вроде, самое пекло, а народу на цен­тральной пешеходной зоне – не протолкнуться. Отошли в сторонку, закурили, перекинулись обыч­ными в данной ситуации фразами…

Скоро топтаться на тротуаре надоело. Предлагаю:

– Давай присядем под каким-нибудь зонтом, отметим встречу.

– Действительно, почему бы двум благородным донам не про­пустить пивка, – соглашается Юрка. – Только у меня времени не очень много…

По-моему, он немного нервничает и незаметно косит на цифер­блат часов. Упали под тентом ближайшего уличного кафе, заказали холодного пива.

– Работу нашел? – сверлю я балбеса взором расстрельной ко­манды.

О его похождениях с взломами виртуальных цифровых паролей и вполне осязаемых стальных сейфов мне известно все, равно как и о двухлетнем пребывании в колонии, откуда за примерное поведение он был освобож­ден условно-досрочно. Но в отличие от наивной Да­рьи Семеновны иллюзий по поводу исправления ее племянничка я не питаю.

– Давно! Устроился сисадмином в одну госу­дарственную кон­тору.

– Ну и как? Зарплатой доволен?

– Ты же знаешь – мне много не надо: власть над миром и что-ни­будь покушать, – ржет молодой повеса и бодро затягивает за­ранее приготов­ленную песню: – Платят маловато, но жить можно; работа не­пыльная, коллектив нормальный, полная социалка и даже случа­ются пре­мии. В общем, пашу как вол…

Этот репертуар нам известен. Чем ленивее человек, тем больше его труд напоминает подвиг.

– Подружка-то есть?

– В каком смысле?

– В прямом.

– Сколько угодно! Хочешь, тебя познакомлю?! С двумя, с тремя?.. Качество гарантирую.

– Не понял. Ты сисадмин или сутенер?

– Одно другому не мешает.

– Же­ниться думаешь или…

– Хех! – без раздумий реагирует Юрка. – На фиг надо, Паша! Принцессы в каждой подворотне пиво хлещут, а нормальных паца­нов, вроде меня – раз-два и обчелся. Не-е-е, – мотает он башкой, будто отгоняет бешеных пчел, – женщины как компьютеры – подож­дешь еще полгодика и поимеешь в два раза круче. К тому же у меня давний ко­решок есть – Базылев…

Я вскидываю на мальчишку беспокойный взгляд: неужто гомося­тина?..

– …Знаешь, как он отзывается о своей тёще?

Фу-ух, пронесло…

Пожимаю плечами: откуда мне знать о перлах какого-то Базы­лева?

– Моя тёща, говорит он, малость смахивает на графа Дракулу, только клыки побольше, глаза позлее и шерсть из ушей торчит, – громко хохочет Ткач. Потом долго смотрит вслед вихляющей задом красотке и философски замечает: – Да и вообще, Паша… рановато мне обру­чальное кольцо в нос вдевать.

Искоса поглядываю на ту же задницу и ловлю себя на мысли: мои убеждения относи­тельно мужской свободы мало отличаются от Юркиных.

– Ладно, с бабами разбирайся сам. Ну, а что ты со­бира­ешься де­лать дальше?

Он удивленно замирает с поднесенным к губам бокалом. И сбив­чиво лепечет:

– Мне надо… Я хотел успеть сегодня в одно место…

– Я в глобальном смысле: в следующем году, в бли­жайшей пя­ти­летке.

– А-а, – откидывается тот на спинку пластикового стула, – это сложный вопрос. Намереваюсь заработать кучу денег и свалить в сво­бодную страну с мягким субтропическим климатом.

Допиваю пиво, аккуратно ставлю пустую кружку на стол и зна­ком велю официанту повторить.

– А не боишься расшибить лоб из-за своих амбиций?

Он надменно лыбится:

– Амбиций? Хех… Как бы объяснить, попроще?..

– Попробуй. А я уж напрягусь и постараюсь понять.

– Паша, дело в том, что твое поколение неверно толкует многие элементарные поня­тия.

– Мое поколение?! Да ты младше меня и Андрея всего на десяток лет!

– Десять лет – это целая пропасть и достаточный срок для фор­мирования колоссаль­ной разницы во взглядах, – снисходительно за­мечает гений крими­нала. – Взять хотя бы такой пример: вы считаете слово «амбициоз­ный» – негативным, ругательным, а мы слышим в нем пози­тивные коннотации. Да и не только в языке дело. Тут и психо­логия, и мента­литет, и быстротечность трансформации нашего общества…

Он такой умный и начитанный, что порой тянет засветить ему в ухо. Но я не могу: общественность не поймет и внутренний го­лос осудит. Приходиться сдерживаться.

– Знаешь, любезный, слово «гей» придумали обыкновенные пи­дарасы. Поэтому давай-ка по-простому, по-русски…

Мы заказываем еще пару кружек и лениво спорим. Я что-то го­ворю о неизменности духовных ценностей. Юрка доказывает необ­хо­димость их корректировать и все чаще посматривает на часы…

Допив пиво, прощаемся.

Пожимаю его узкую влажноватую ладонь и спрашиваю в упор:

– Ты ничего не забыл?

Молодой человек опять теряется, будто его застают за мастурба­цией в общественном сортире.

– Нет… не знаю…

– А ты подумай. Включи свою феноменальную память.

Глазки беспокойно бегают, пальцы судорожно теребят кнопки мобильника…

И вдруг вспышка озарения.

– Как я мог забыть! – закатывает он глаза к синему небу. – По­слезавтра же Андрюхина годовщина!..

– Вот-вот. Надо бы встретиться более основательно и вспомнить Андрея.

– Спасибо, что напомнил Паша! Я все организую! И тетка будет довольна, и Серафима…

Хм… Иногда в глазах этого сорванца мелькает что-то человече­ское…

Возвращаясь домой, несколько раз ловлю себя на одной и той же мысли: кажется, неугомонный Юрка затеял оче­редную авантюру.

 

 

Глава четвертая

Россия; Саратов

Наше время

 

К назначенному часу я приехал в Заводской район и стою перед дверью в квартирку своего армейского друга. Открывает Юрка; во взгляде смесь надменности с сарказмом. Но сейчас не тот случай – он сдержанно кивает и приглашает войти.

В прихожей появляется Серафима – кра­сивая статная брю­нетка лет двадцати восьми, так и не успевшая стать за­кон­ной же­ной Анд­рея. Тетя Даша прибежала с кухни на пол­минутки – обняла, расцело­вала, всплакнула и снова отправилась к плите. Юрка подталки­вает ко мне хрупкую, как апрельская сосулька девушку. Ко­ротко по­стрижен­ные черные волосы, приятная смешли­вая мордашка с голубоватыми глазами, джинсо­вая юбчонка длиной «по­куда мама разрешает», стройные бо­сые ножки с ровным волжским загаром. Та­кое впечатле­ние, будто из оде­жды на ней только юбочка да тонкая просвечиваю­щая футболка. А вме­сто нижнего белья: за­колка в воло­сах и ярко на­крашенные губы. Ти­пичная представитель­ница «поколе­ния Pepsi».

– Знакомься. Это моя новая блондинка.

Забыв о вечных Юркиных приколах, пытаюсь отыскать хотя бы одну прядь светлых волос на голове девушки. Тщетно. Темна, как ук­раинская ночь.

– Она по содержанию блондинка, а не по форме, – подсказывает Ткач.

Посчитав знакомство состоявшимся, делаю шаг в сторону Сера­фимы: хочу расспросить ее о жизни, о но­востях. Граж­дан­скую жену Анд­рюхи я все-таки знаю давненько, а Юркин переменный со­став меня инте­ресует мало. Однако молоденькая «блондинка» взвеши­вает мою крупную фигуру уважительным взглядом и бодро протяги­вает руку.

– Я Ирэн. Юрец много о тебе рассказывал. И о старшем брате тоже.

– Да? – искренне удивляюсь, осторожно пожимая маленькую ла­дошку. – Стареет наш Юрец – раньше за ним сентимен­тальности не замечалось…

В прихожей, зале и крохотной кухне практически ничего не из­менилось. Меньшую из двух отдельных комнат занимает Дарья Се­меновна, большую Андрей когда-то делил с младшим братом. И вот уже че­тыре года в ней безраздельно хозяйничает Юрка, сделавший непло­хой ремонт и прикупивший дорогую мебель в современном стиле.

В левом углу зала рядом с выходом на балкон, поблескивает чер­ным лаком древнее пианино, принадлежащее хозяйке квартиры. Она давно не музицирует, а чтобы племянник не доставал с требованием утилизи­ровать ненужный инструмент – использует лакированные по­верхно­сти в качестве выставочной площадки. В обычные дни на крышках красуются портреты и групповые изображения далеких предков, род­ственников, одноклассников, подружек. Сегодня же си­ротливо стоят всего две рамки с фотографиями покойной сестры и Андрея в офи­церской форме.

В центре небольшого зала накрыт стол, вокруг несколько раз­но­мастных стульев. В углу работает допотопный телевизор, на экране которого поет чужие песни и нескладно при­плясывает какой-то страшный пуче­глазый мужик. Турок, болгарин или цыган. Кажется, один из мужей Аллы Борисовны. Его ужимки и слащавый голосок не ко времени – я без раздумий щелкаю выключателем.

Серафима извиняется и уходит на кухню помогать тете Даше.

Потоптавшись в зале, перемещаюсь в Юркину комнату; моло­дежь лениво плетется следом. Комната преобразилась, претерпев ка­чественный ремонт: ровные светлые стены, пластиковое окно, доро­гой ламинат, натяжной потолок; сверкающая хромом мебель и наво­роченная техника…

Оглядевшись, одобрительно ворчу:

– Неплохо живут системные администраторы, неплохо.

– Я всего лишь попросил у Бога денег, но скоро убедился, что это не его метод, – театрально вздыхает юный паяц и, увлекая за собой девицу, падает на роскошный диван. – Пришлось украсть деньги и попросить у Бога прощения. Представляешь, сработало!

Парочка ржет, я же выдерживаю вопросительную паузу.

– Шутка юмора, Паша, – дает отступного Юрка и демонстрирует холеные белые ладошки: – Все заработано вот этими мозолистыми пролетарскими руками. Не веришь – спроси у тетки…

– Если и верится, то с большим трудом.

– Паша, раз меня выпустили досрочно из зоны, значит, сочли, что я перевоспитался и с прошлым завязал.

– Видишь ли, Юрий… Верить в чудеса я перестал в старшей группе детского сада, когда мы с другом Максом увидели после ут­ренника пьяного Деда Мороза, дравшего на кухонном столе нашу по­вариху тетю Асю.

– Представляю вашу трагедию, – прыскает Юрка.

На него находит озарение: шутки сыплются одна за другой. Ирэн самозабвенно слушает бойфренда…

Под его треп, я продолжаю беглый осмотр достопримеча­тельно­стей и замечаю на письменном столе два ноутбука: новенький, осле­пительно белый – закрыт крышкой; старенький – привычной черной масти – раскрыт и мерно урчит винтом и кулером. На его эк­ране тем­неет страничка с ярко-бирюзовыми надписями. Сверху на стилизо­ванном изображении старинной ще­колды слепит яркое назва­ние сайта «Клуб любителей замков и накла­док»; чуть ниже анонс: «От деревянных ключей египетских фараонов и медных замков древ­него Китая до современных кодовых и дактило­скопических панелей элек­тронных замков».

Какая прелесть! Очень занимательная тема. Учитывая не слиш­ком честную натуру и наклонности младшего Ткача.

Заинтересовавшись страничкой, склоняюсь над экраном. Но Юрка оказывается рядом и довольно поспешно захлопывает крышку ноутбука.

Моя очередь включать иронию:

– Совершенствуешь навыки медвежатника?

– Паша, ты же знаешь: немецкие сейфы я вскрываю не корысти ради, а в качестве хобби. Из познавательного и спортивного инте­реса… – лопочет он. И стремительно переводи разговор на другое: – Пошли на балкон – покурим.

Возвращаемся в зал, выходим на узкий но длинный балкон. Заку­риваем. Юрка с Ирэн, которая по паспорту обычная Ирина, о чем-то спо­рят приглушенными голосами; я не вмешиваюсь – облокотившись на пе­рила, затягиваюсь дымком и стараюсь думать о своем…

Не выходит. Шепот набирает децибелы и постепенно переходит в перебранку. Не слышать фраз, переключившись на созерцание дворо­вых достопримечательностей, попросту не получается.

– По-моему, наши отношения перестают развиваться.

– Ты права. Как на счет анального секса?

– Дурак…

Обычная светская болтовня о высоком.

Потом они вспоминают о Базылеве, потом выясняют отношения из-за какого-то бывшего футболиста… А потом мне становится оче­видно следующее: наше юное дарование по фамилии Ткач давно уво­лено с нормальной работы и перебивается случайными или сомни­тельными заработками.

Затушив в пепельнице окурок, я решительно поворачиваюсь к Юрке:

– Значит, ты меня разводил, заливая про должность системного администратора?

– Та работа не стоила того хера, который я на нее положил! – в запале ог­рызается тот.

– Приручив собаку, человек навсегда потерял нюх. Теперь чело­век приручил компьютер и начинает терять мозг…

– Да пошел ты! – огрызается молодой засранец. – Чего ты лезешь в мою жизнь?!

Сплюнув вниз, интересуюсь:

– Какой у тебя этаж?

– Третий. А что, Павел Аркадьевич, с балкона меня выкинуть со­бираешься?

– Свербит такая мыслишка. Но, думаю, низковато – разлет моз­гов будет маленький. Не феерично.

– Не так страшна сила, как неадекватность ее владельца, – бур­чит Юрка и на всякий случай отходит подальше.

Швырять его за борт я, конечно, не собирался, а вот хоро­шенько проучить за постоянное вранье и неуважение к старшим – страсть как охота. Рас­праву останавливает присутствие девицы да испуганные глазенки с тще­душным телосложением молодого авантюриста. Порой кажется, что его свалит легкий подзатыльник или безобидный щел­бан. Еще в такие минуты вспоминается мать Андрея с Юркой – доб­рая, мужественная женщина, долгое время боровшаяся с раком и про­игравшая эту борьбу.

– Ладно, на сегодня полет отменяется – зрителей многовато, – ог­лядываюсь на женские голоса, доносящиеся из комнаты. – Но поимей на вид, гадкий фантазер: выкинешь фортель – мозг буду чистить че­рез нос. Или через левый глаз. Усек?

Молодежь в почтительном молчании проскальзывает мимо. У тети Даши что-то не клеится с приготовлением горячего блюда, и я, оставшись в одиночестве у жибленьких перил с облупившейся корич­невой краской, принимаюсь изучать прохожих под невеселые воспо­минания чеченской войны…

 

* * *

 

За пару лет от начала второй чеченской кампании мы неплохо обжились в районе аэропорта «Север­ный» в Грозном. Состав нашей группы постоянно варьировался от тридцати до пятидесяти человек и, тем не менее, нам отвели закуток в казарме для рядового и сержант­ского состава и три двухместных но­мера в общаге для офицеров. Официально здесь хозяйничала 46-я От­дельная бригада оперативного назначения. Мы – спецназ ВДВ – вроде, сами по себе, но половину за­дач выполняли совместно с парнями из бригады.

К 2005-му году в обширном военном городке по соседству со штабом соедине­ния постепенно поднялись казармы, офи­церские об­щежития, кирпичная столовка, баня. К городку подвели электриче­ство, газ, воду; открыли спортзал с современными тренаже­рами и даже возвели православную часовню.

Наш контин­гент регулярно менялся: честно отвоевавший три ме­сяца народ убывал к месту постоянной дислокации десантно-штурмо­вой бригады – лечиться, отдыхать, продолжать службу; на смену при­ез­жали свеженькие, полные сил и решимости ребята. Вы­полняемые здесь задачи разнообразны: дежурства на КПП, заставах и взводных опорных пунктах; сопровождения транспортных колонн, ликвидация бандформирований и предотвращение терактов; разведы­вательные рейды и контроль обстановки в приграничных районах. Все это мы неоднократно проходили и отлично знаем…

Итак, в юном месяце феврале 2005 года мы с Андрюхой опять за­гремели в Чечню, на нашу обжитую базу в районе аэропорта. Холод­ное темно-серое небо, за окнами общаги носятся ветры и снежные плевки. Короче – тоска и вечное похмелье.

И вдруг навалилась неурочная работенка: по данным ФСБ из Грузии на территорию Ингушетии намеревается просочиться крупная банда кавказских отморозков, разбавленных арабскими на­емниками. Командование объединенной группировки приказывает в кратчайший срок подготовиться и провести операцию по перехвату и ликвидации этих орлов на юге республики. Ликвидировать приказано погранич­никам, подразделениям 46-й Отдельной бригады и в довесок сватают нас.

При­мерно в это же время и опять по линии ФСБ прилетела весть из другой части Ингушетии: на северо-западе республики у селения Кантышево засветился лидер ингушского джамаата, выходец из Ку­вейта – Абу Дзейт. По разведданным, ранее этот тип про­шел подго­товку в афганских учебных лагерях «Аль-Каиды» и был направлен в Бос­нию для организации серии терактов. Позже прибыл на Северный Кавказ. Здесь успел нарисоваться при нападении боеви­ков на Ингу­шетию, по некоторым сведениям имеет косвенное отноше­ние к те­ракту в Бесланской школе; участвовал в создании на Кавказе ислам­ского «халифата». Короче говоря, международный террорист со ста­жем, координатор террористической деятельности на Северном Кав­казе и просто большая сволочь, по которой давно плачет пуля со стальным сердечником.

У командиров шапки зашевелились – мозг начал работать. На­тужно так, но уж как может. В общем, немного поскрипев извили­нами, полководцы разбили нашу группу надвое: двадцать человек во главе с Андрю­хой отправились к Российско-грузинской границе, меня же поставили над другой половиной и послали ликвидировать Абу Дзейта…

16 февраля 2005 года рота внутренних войск, усиленная подраз­делением ОМОНА и моими парнями окружила село Кантышево. Ко­мандовавшего операцией полковника постоянно дергало вышестоя­щее начальство – указания по радио сыпались одно за другим. В конце концов, он послал всех в жопу, бросил рацию на сиденье «УАЗа» и принялся действовать сам. И действовал надо признать грамотно: отрезал от Кантышево квартал с обозначенным на карте домом, перекрыл тяжелой техникой дороги, ведущие из села; вы­ста­вил оцепление, кое-где разместил снайперов. А мне приказал под прикрытием омоновцев штурмовать строение с засевшими внутри банди­тами.

Настоящий штурм состоялся позже. А ликвидация сподвиж­ников Абу Дзейта, засевших в невзрачном кирпичном доме, оказалась делом быстрым и несложным. Трижды из дома шмальнули гранато­метными зарядами, раз десять жахнули из СВД; потом были слышны исключи­тельно автоматные очереди. Перестрелка длилась минут пят­надцать, после чего на любые наши действия ответом была тишина.

Ну и прекрасно.

Прошу у полковника бэтээр. Тот с пониманием задумки мигом его присылает. Бэт таранит ворота с забором, а мои ребятки лихо про­сачиваются в окна и прочие дыры изрядно пострадавшего строения.

После ожесточенной перестрелки вдруг становится тихо. Только внутри дома слышатся крики.

На полу два окровавленных трупа. Третий «дух» схватился за живот, корчится на полу и орет, мешая чеченские и русские руга­тель­ства. Больше никого.

Сверяем рожи убиенных и раненного с фото Абу Дзейта. Его среди них нет. Как сквозь землю провалился, сука…

– Мистика, – вытирает со лба пот полковник. – Не мог он про­ползти через наши кордоны!

Полковника немного жаль. Мужик, вроде, ничего: толковый, смелый – за спинами пацанов не прячется. Его ребята выносят на улицу мертвых, колют раненному «духу» сильное обезболивающее и укладывают затихшее тело на носилки. Орать и корчиться он пере­стал, но изредка посылает нам проклятия. Когда его проносят мимо, мой мозг отчего-то напрягается и с бешеным усилием роется в анна­лах памяти. И вдруг подсказывает: «Раскрой пошире глаза! Пригля­дись! Ты же видел эту смуглую бородатую рожу!»

На­морщив лоб, провожаю его взглядом и машинально делаю следом шаг… Меня осеняет в тот момент, когда замечаю окровавлен­ную правую кисть, судорожно сжимающую рану на животе. На указа­тель­ном и сред­нем пальцах кисти отсутствуют по две фа­ланги и отсе­чены они не сейчас, не в этом бою, а гораздо раньше.

Эмоции от встречи со старым «знакомым» готовы вы­рваться на­ружу, но в ту секунду приходит другое озарение, поме­шавшее пора­доваться встрече.

Наши парни бродят по дому, осматривают комнаты и мебель на предмет схронов и взрывоопасных сюрпризов. И вдруг мой слух улавливает особенность: в углу зала, где лежали трупы, имеется не­боль­шое возвышение или приступок покрытый ковриком – веро­ятно, ме­сто молитв и поклонения Аллаху. Дважды бойцы ходили по этому возвышению, изучая стены и полки. И дважды стук от каблу­ков тя­желой спецназовской обуви, именуемой берцами, становился звонче, отчетливее.

– А ну-ка, взялись, – откинув коврик, хватаю за край при­ступка.

– Ого! – свистит полковник, обнаружив в приоткрывшейся чер­ноте ступеньки. – Погреб, что ли?..

– Похоже…

Он хотел лезть первым. Но я остановил:

– Позвольте мне. Я все же помоложе.

Он повторил попытку стать на первую ступеньку. Я опять удер­жал.

– Ваш хлипкий бронник прошьет даже «ТТ». Подарите его сво­ему начальству.

Невесело улыбнувшись, полковник уступил. А я направил ствол автомата вниз и начал осторожно нащупывать ногами темные сту­пеньки…

Секунд через пять внизу рванул фугас – так установили экс­перты, изучавшие потом место подрыва. Под домом оказался специ­ально оборудованный бункер для длительного проживания пяти-шести человек с соответствующим запасом провизии, воды, оружия и боеприпасов. Если бы мы не обнаружили странный приступок, то Абу Дзейт спокойно отсиделся бы в этом подземелье и, улучив удобный мо­мент, ушел бы в горы к своим пособникам.

Мне повезло: до взрыва я не успел преодолеть и половины кру­той лестницы. Или у араба раньше времени сдали нервы. В общем, осколками нашпиговало только мои ноги. Го­лова и ее содержимое получили приличную контузию от взрывной волны и обрушения внешней стены здания, но зато остались целыми.

Очнулся я на больничной койке на исходе вторых суток. О судьбе же второй группы и моего друга Андрея Ткача товарищи ре­шились сообщить мне через пару недель – когда окончательно пошел на поправку…

 

* * *

 

Сидим дружной спаянной семейкой вокруг стола. Во главе его Да­рья Семеновна – довольная нашим вниманием и немного разрумя­нившаяся от рюмки водки. Юрка прикусил свой длинный язык и напя­лил серьезную маску. Надолго ли?.. Его подружка вся из себя воз­душно-гламурная; говорит медленно, куртуазно и непременно от­то­пы­ривает мизинчик, поднося к губам рюмашку. Ну, вылитая Рината Литвинова, только помоложе... Серафима выбрала место ря­дом со мной. Она больше молчит, грустно рассматривая серебристые пу­зырьки по краям наполненного минералкой бокала.

– Ты разливай, Пашенька, разливай, – изредка спохватывается тетя Даша, убегает на кухню и возвращается с очередной емкостью салата или жареной рыбы в кляре. – Помянем нашего Анд­рюшеньку и маму его – сестричку мою ненаглядную.

Разговор за столом стихает, и мы неловко воротим взоры от вы­тирающей слезы женщины…

У меня сложное чувство по поводу поминок Андрея. Порой я не верю в смерть своего друга и разговариваю с ним, как с живым чело­веком. А порой с тяжелым сердцем осознаю, что никогда больше не увижу.

Из-за этой неопределенности мне не по душе это ежегодное ме­роприятие, смахивающее на по­минки. Зачем по­минать человека, если мертвым его не видели? Если нет свиде­телей гибели, и никто толком не знает сути произошедшего на перевале?

С дру­гой стороны, останься он каким-то чудом в живых, – разве не по­дал бы весточки на протяжении четырех лет? Дарья Семеновна долго держалась и разделяла мои сомнения, но постепенно душевные силы ис­сякли, и ждать старшего из племянников она пере­стала. А во­зобновлять обсуждение столь тонкого вопроса не хо­чется – к чему расстраивать и ранить пожилую женщину? Потому я послушно на­полняю рюмки с бокалами, но поминаю только маму Андрея и всех наших погибших товари­щей.

– А как это случилось? – шепчет Ирэн, толкая Юрку в бок.

– Отвянь, – кривится тот.

– Ты мне никогда не рассказывал, как погиб твой брат.

– Ну и что! Тебе какое дело?..

Перепалка слышна всем присутствующим.

Удивляюсь бесцеремонности нынешней молодежи, но молчу – я здесь гость. Серафима вздыхает, нервничает и тоже молчит. Она тоже гость – все более редкий и все менее значимый…

Наконец, подает голос мудрая тетя Даша:

– Павел, наш Юрий никогда не отличался дели­катностью – Ирина, конечно же, ничего не знает. Ты не мог бы повто­рить свой рассказ о том дне, когда с Андреем произошло несчастье?

Я откладываю вилку, промокаю салфеткой губы и мельком гляжу на Серафиму. Не тяжело ли ей будет вторично услышать эту исто­рию?

Словно отвечая на бессловесный вопрос, молодая женщина при­стально смотрит на меня и кивает.

Соглашаюсь и я:

– Мог бы. Но хочу напомнить: меня в тот день рядом с Андреем не было. А эту историю мне довелось услышать от четверых выжив­ших спецназовцев. Был еще пятый, но он… Он странным образом ис­чез.

Юрка морщит лоб:

– Э-э-э… Сейчас вспомню его фамилию…

На какой-то миг в зале тонкой стрункой натягивается тишина.

И вдруг, опережая мою мысль, в этой гулкой тишине звучит спо­койный голос Серафимы. Она произносит фамилию так, будто только и делала, что повторяла ее каждый день.

– Волков. Фамилия того спецназовца – Волков.

Подивившись ее памяти, встаю из-за стола и, шагнув к открытой балконной двери, тяну из пачки сигарету.

– Точно – Волков. Был у нас такой старший сержант: здоровый, молчаливый, задумчивый. И надежный, как скала…

Младший Ткач огорчен сбоем в памяти и спешит реабилитиро­ваться:

– Вспомнил! Сразу по­сле той злополучной операции он на­писал заявление и уволился. Точно?

– Не совсем. Он не писал заявлений, а подал по команде рапорт. И уволился из армии не сразу, а месяца через три. С тех пор о нем ни­чего не из­вестно. Ходили слухи, будто уехал к себе на родину и спился… Но, это не имеет отношения к делу. Ладно, слушайте – рас­сказ долгий. Я бы назвал его «Проклятое место». Или «День непред­виденных об­стоятельств»…

 

 

Глава пятая

Россия; Северный Кавказ; район хребта Юкуруломдук

Февраль 2005 года

 

Натура романтическая и красноречивая сказала бы так: Кресто­вый перевал – это дорога, уходящее в небо.

Пунктуальный тип навер­няка выразился бы суше и точнее: это один из наиболее удобных пе­реходов через Водораздельный хребет Большого Кавказа. Территориально находится в северной Грузии; со­единяет долины рек Терек и Арагви. Название пошло от креста на бе­локамен­ном постаменте, установленном в 1824 году на высоте 2379 метров.

Бог не снарядил «магазины» моих способностей ни пунктуально­стью, ни романтизмом, ни крас­норечием. Поэтому скажу короче и прямее: Крестовый перевал – это наивысшая точка Военно-грузин­ской дороги. Это высокогорье, голые или заснеженные скалы, вечный холод с ветром и другие «прелести» для боль­ных на голову любите­лей экстрима.

Впрочем, многочисленная банда из Грузии в Россию добираться по шоссе не намеревалась. Конечно, это решение показалось бы све­жим и нетривиальным, но вместе с тем – чрезвычайно глупым. Банда планировала незаметно пересечь границу восточнее Военно-грузин­ской дороги километров десять-двенадцать по неглубокому ущелью Шан-чоч. Само по себе местечко на границе названия не имело и, ку­мекая над картами, кто-то из наших командиров наткнулся на кро­хотную надпись «Крестовый перевал». Чем не звучное название для предстоящей операции по ликвидации банды?

16 февраля 2005 года двадцать спецназовцев и стрелковую роту 46-й Отдельной бри­гады перебросили «вертушками» во Владикавказ; затем на закрытых грузовиках доставили по Военно-грузинской до­роге до окрестностей селения Джейрах. Оттуда наши ребята прото­пали пехом четыре часа по заснежен­ным тропам до точки встречи с пограничниками из На­зрановского погранот­ряда. Воссоединившись, сборный отряд под­би­рался к названному уще­лью под покровом ночи и с максимальной ос­торожностью, выслав вперед две дозорные группы.

Прибыли затемно. Устали и прилично замерзли.

Ущелье довольно глубокое, длина – полтора десятка километров. В низовьях покрыто смешанным лесом; по дну бежит узкая мелкая речушка, название которой по-ингушски звучит «Шан-хи», а офици­ально на картах почему-то пишется «Шандой».

Разбили подобие лагеря. Расставив вокруг дозорные посты, пере­дохнули, подкрепились и даже согрели чайку. Подполковник-погра­ничник собрал офицеров, коротко повторил за­дачу и, развернув карту, уточнил позиции для каждого подразделе­ния. Судя по тому, как он жонглировал сложными в произношении местными назва­ниями, эти края были ему хорошо знакомы. Он также поведал о дат­чиках движения, установ­ленных рядом с тро­пой, посетовав при этом на зверье и погодные условия, часто становившиеся причинами лож­ных сиг­налов. Вкратце упо­мянул о тропах в соседних ущельях – Ляжги-чоч и Амаль-чоч; о необходимости послать в каждое ущелье по небольшой дозорной группе с рациями, чтобы иметь полную кар­тину перед зав­трашним боем. Говорил коротко, по делу и в целом производил впечатление грамотного профес­сионала.

17 февраля с первыми лучами солнца осмотрелись, нашли удоб­ное мес­то для встречи «гостей» – с прогалинами и обширными поля­нами средь смешанного лесочка на дне ущелья, и с густым хвойником на обоих склонах. Слегка окопались в рыхлом снежке, навели мара­фет с мас­кировкой; не­сколько малочисленных разведгрупп ушли к гра­нице. Снайперы, расчеты руч­ных пулеметов и гранатометов АГС-30 обуст­роили позиции, изучили секторы и прикинули дистанции до кон­трольных ориентиров. В общем, все по-деловому и буднично – как на учениях.

Задумка оригинальностью не отличалась. Да и чего ради горо­дить огород, когда разведка предоставила исчерпывающие данные: «банда пройдет ущельем Шан-чоч, предположительно между семью и че­тырнадцатью часами 17 февраля сего года…» Все ясно как божий день. Стрелковая рота в составе трех взводов растянулась на проти­воположных лесистых склонах; два отделения погранцов для нейтра­лизации разведчиков из банды перекрыли ущелье севернее основной позиции; остальные пограничники затаились на вершине гребня почти у самого рубежа – их задача отрезать банде путь к отступлению в Грузию.

Ну, а мы – спецназовцы, распластавшись на небольшом голом вы­ступе, остались с подполковни­ком и двумя радистами, изображая из себя резерв Ставки. На случай непредвиденных обстоятельств...

 

* * *

 

Капитану Ткачу столь скромная роль статиста в разгроме банды не нрави­лась. Не привык он – спецназовец до мозга костей – оста­ваться на вторых ролях, когда рядом решаются боевые задачи. Но приказ есть приказ – придется подчиниться. Ведь непредвиденные обстоятельства на са­мом деле случаются гораздо чаще, чем нам хоте­лось бы. Осо­бенно на войне.

Так произошло и в этот раз.

Вначале операция развивалась штатно – согласно разработан­ному плану. Один из дозоров сообщил о появлении небольшой группы вооруженных людей со стороны грузинской территории.

– Это разведчики, – подмигнул Ткачу подполковник.

Скоро выяснились важные подробности: разведчики «духов» двигаются с юга на север по ущелью Шан-чоч; дистанция между ними и основными си­лами банды – около километра. Всего в кара­ване насчитывается сто – сто двадцать человек и два десятка вьючных животных; вооружение преимущественно легкое стрелковое, заме­чено несколько гранатоме­тов и ручных пулеметов.

Для надежи подполковник связался с дозорами, контролирую­щими тропы в соседних ущельях. Там все спокойно – ни души.

Напряженное ожидание. Томительный отсчет секунд…

В зарослях едва заметно движение. Передовой отряд «духов».

Этих не трогаем – пусть идут до встречи с перекрывшими ущелье погранцами.

Терпеливо ждем подхода основных сил…

Наконец, на обрамляющих реку прогалинах появляются десятки боевиков. Шагают уверенно, спокойно – по два-три человека; в но­венькой камуфлированной форме, оружие несут по-походному – за спинами или на плечах. Многие в темных очках, в кожаных перча­точках. Фраера недоделанные.

Это на руку – никто из них подвоха не чует.

Подполковник медленно подносит к губам микрофон небольшой рации…

Начали!

Первыми огонь открывают бойцы стрелковой роты, засевшие в растительности вдоль склонов. Залп ошеломляет – боевики замета­лись по берегу и, не видя противника, лупят, куда попало.

Растерянность длится минуты три-четыре, после чего их дейст­вия в обороне приобретают более организованный характер: передо­вая группа бандитов вернулась к основным силам, а те рассредоточи­лись по берегу и заняли наиболее выгодные позиции в «зеленке».

С этого места и начался отсчет непредвиденных обстоятельств.

Взвод пограничников, что тихо сидел на вершине западного гребня у самой границы и должен был за­ткнуть пробку, в назначенное время скатился по крутому склону, и ударил бандитам в спину. Хо­рошо ударил, грамотно. Да вот беда – секунд через пятьсот в спины пограничников тоже ударили. Хорошо, грамотно и, главное – неожи­данно.

Много позже, когда операцию разбирали по минутам, стало ясно: общая численность банды состав­ляла более двухсот человек. На гру­зинской территории в самый по­следний момент полевой командир разделил ее на две части и повелел им пересекать границу в разное время.

Наша разведка, ко­нечно же, этого знать не могла, и очень скоро «затыкавшие пробку» погранцы оказались между молотом и нако­вальней: с севера огрызался арьергард боевиков по­павших в засаду, а юга всей мощью напирала свежая только что по­дошедшая сотня «ду­хов».

Через полчаса кто-то из младших офицеров сообщил: левый фланг стрелковой роты полностью уничтожен; боевики выходят из окружения через образовавшуюся брешь и поднимаются по восточ­ному склону к вершине хребта Юкуруломдук.

И это стало вторым непредвиденным обстоятельством.

 

* * *

 

– Давай, капитан! Кроме твоих ребят это уже никто сделать не успеет. Давай! – хлопнул по могучему плечу подполковник.

– Подъем, парни. За мной, – подхватил Ткач автомат и стал бы­стро взбираться по заснеженному склону.

Решение было следующим: спецназ поднимается на вершину уз­кого горного отрога Юкуруломдук и связывает боем вырвавшихся из окружения боевиков. Связывает, чтобы они не успели ускользнуть обратно в Грузию. Продержаться спецназу надлежало минут два­дцать-тридцать. За это время подполковник обещал перегруппировать силы и отправить наверх подкрепление.

Так замышлялось в идеале. А на самом деле опять получилось наперекосяк.

Во-первых, чертов отрог состоял из череды трехтысячников, снег и ледяные шапки на которых не успевали стаять даже летом. Во-вто­рых, эта зима особенно расщедрилась на осадки – толщина снежного покрова на склоне местами достигала полутора метров. И, в-третьих, боевики начали восхождение раньше и намного опередили спецназ…

 

 

Большие проблемы в тот день обрушились не только на погра­ничников и бойцов левого фланга стрелковой роты. Стоило бойцам спецназа завершить тяжелое восхождение, как тут же нарвались на «духов». Троих положили без особого труда, зато привлекли стрель­бой ос­таль­ных.

Судя по всему, возвращаться в Грузию бандиты и не думали. Прорвавшись на хребет, они хотели обойти наши подразделения и ударить сверху. По крайней мере, так подсказывали Андрею опыт с интуицией. Удайся тот маневр, и на операции «Крестовый перевал» следовало бы поставить большой и жирный крест. А так ка­тастрофой запахло только для спецназа.

Первый наскок отбили. Осмотрелись. Рассредоточились.

Живой силы противника на верхотуре собралось немного – чело­век пятнадцать. Но вскоре стало очевидно, что снизу и с юга под­тяги­ваются другие боевики.

– А где же наше подкрепление? – тоскливо спросил молодой лей­тенант. – Подполковник же обещал…

Покусывая губы, Ткач приказал:

– Бери половину бойцов и занимай позицию здесь.

– Зачем?!

– Подкрепление, которое ты ждешь, полезет по протоптанной нами тропе. Понял?

– Понял. А вы?

– Надо растянуть позицию, чтоб нас не взяли в клещи. Мы отой­дем немного к восточному склону, а ты постарайся удержать тропу. Просто удержи тропу, лейтенант, понял?

– Понял. Постараемся…

Андрей кликнул девятерых бойцов, и группа стала ползком пе­ремещаться влево…

Перестрелка на вершине узкого горного отрога Юкуруломдук то угасала, то вспыхивала с новой силой. Лейтенант держался, а вот Ткачу приходилось туго. Он потерял четверых человек, но не пре­кращал маневрировать, отвлекая на себя все больше и больше «ду­хов». Позже завязалась рукопашная, в результате которой еще два спецна­зовца остались лежать на снегу. И в какой-то момент остатки крохот­ного отряда оказа­лись сначала сброшен­ными на восточный склон, а затем и плотно за­жатыми в кольцо. На­столько зажатыми, что надежд на спасение прак­тически не было.

А дальше случилось последнее из серии «непредвиденных об­стоятельств»…

 

 

Подполковника, приведшего на вершину подкрепление, встре­тили четверо: лейтенант и три спеца из его группы.

Яркое солнце и слепящая белизна чистого снега, полный штиль и абсолютное безмолвие. Ни стрельбы, ни криков.

– Что? Что произошло?! – изумленно оглядывался во­круг под­полков­ник.

Губы лейтенанта тряслись. То ли от холода, то ли от испуга.

– Лавина, – выдавил он севшим голосом. – Пару минут назад внизу грохнул взрыв, с вершины восточного склона сорвался огром­ный пласт снега и…

– Лавина?

– Так точно. Всех накрыло. Всех до одного… И наших парней, и «духов»…

 

 

Глава шестая

Россия; Саратов-Москва

Наше время

 

Справедливости ради следует уточнить: младший Ткач не был результатом эволюционного брака – быдлоподобным гопником или уродливым мужланом с запрограммированным сознанием антиобще­ственного элемента. Он уро­дился вполне нормальным человеком, а не с убеждениями профес­сиональ­ного преступника или тунеядца. Про­сто сильные духом способны закрыть глаза на ок­ру­жающий беспре­дел и идти прямой дорогой; другие, по­гля­дев вокруг, удивленно по­жимают плечами: «а чем я хуже?» И покорно сворачивают налево...

Выйдя за ворота колонии и вдохнув пьянящий воздух сво­боды, Юрка вновь почувст­во­вал себя молодым, талантливым, полным сил человеком. Вернувшись в родной Саратов, он попытался восста­но­виться на неоконченный чет­вертый курс в один местный универси­тет, во второй, в третий… Все усилия оказались тщетны. Зачем рек­торам и деканам проблем­ные студенты с уголов­ным прошлым? Ни­кого здесь не интересовали хо­рошие харак­теристики из зоны, ус­ловно-досрочное освобождение за примерное поведение и высокие показа­тели на производстве.

Поначалу его это не смутило.

В зоне была неплохая библиотека с возможностью выписывать свеженькую компьютерную литературу. Ткач ее регулярно почитывал и был в курсе всех новшеств в области языков программирования, «железа» и софта. Спрос на программистов в колонии был слабова­тым, поэтому пришлось освоить несколько смежных направлений. К примеру, специальности токаря и слесаря-инструментальщика. Новые профессии дались легко, ведь многое из данной области Юрка по­черпнул при подготовке к взлому раритетного немецкого сейфа.

Кремировав затею закончить процесс получения высшего обра­зования, он нашел в себе силы сделать второй шаг в правильном на­правлении: устроился в несколько государственных контор присмат­ривать за ра­ботой серверов и сплетенных вокруг них сеток. Этаким приходя­щим системным администра­тором. Однако обязанностей на­валили по уши, а платили гроши.

Исходя из вышесказанного, Юрка усердствовал недолго.

Зачем? Ради чего?.. Безраздельно вла­ствуя в офисах с вверен­ными ему се­тями, он частенько сталкивался с фактами, приводив­шими, мягко го­воря, в изумление. Какие-то соро­калетние кобылицы из районной ад­министрации с сомнительным об­разованием, не ве­давшие разницы между принтером и сканером, спо­тыкавшиеся в дей­ствиях с про­стыми числами и не поднимавшие в своей жизни ничего тяжелее кан­целярского степлера, ежемесячно «срубали» по три­дцать-со­ро­к тысяч и хва­стали скорой льготной пенсией в размере восьмиде­сяти процентов от этих некислых зарплат. Такая благодать господняя не снилась ни од­ному шахтеру с черными от угольной пыли легкими; ни одному ста­левару, полжизни «загоравшему» у мар­тена; ни одному профессору, воспитавшему плеяду блестящих уче­ных. И ни одному вояке, честно исполнявшему свой долг на Кавказе под бандитскими пу­лями.

Нет, конечно же, Ткач не был утопистом, не верил во всеобщую гармонию и отлично знал, что ок­ружающий мир состоит из досадных парадоксов. Концлагеря, к примеру, при­думали англичане, а в Нюрн­берге за них судили немцев. Но это было далеко и давненько. А дис­сонанс несправедливого распределения материальных благ рвал и продолжает рвать на части собственную череп­ную коробку. Депутаты с чиновниками всех мастей нагло и ци­нично обворовывают его каж­дый день; жизнь ухо­дит, а позитивных перемен не видно даже на уровне горизонта.

Вот и плюнул бедный Юрик на совесть, взяв на вооруже­ние ос­нов­ное правило техники безопасности: «Не работай – не по­страда­ешь». Отныне он меньше всего хотел следовать совету Дарьи Семе­новны «посту­пать на должность» и превращаться с годами в обыч­ного, обманутого всеми ра­бо­тягу – то­щего мужика с залыси­нами, га­стритом и дол­гами за комму­нальные услуги. В пятницу Ткач пред­ставлял себя не­много му­сульмани­ном, в субботу – немного иу­деем, в воскресенье – немного христиа­нином. В остальные дни не­дели просто не хотел че­стно трудиться.

В неопределенности и подвесе он просуществовал около полу­года – именно столько ему потребовалось времени, чтобы накопить на современный резвый ноутбук. А, заполучив его, уже тертый хакер вновь вернулся к написанию троянских программ с последующими кражам средств с электронных счетов. Делал он это с хладнокровной осторожностью, не жадничая и не повторяясь; в недра крупных и влиятельных коммерческих структур не совался, слишком много не крал. Несколько раз для поддержания формы менял спецификацию, вскрывая серьезные сейфы. Правда, теперь занимался ими не ради спортивного интереса, а исключительно для обогащения.

Сотрудники Управления «К» – специального подразделения по борьбе с преступлениями в области информационных технологий – не дремали. Постепенно город наводнился слухами о группе неуло­вимых саратовских хакеров, о банде медвежатников, беспощадно расправляющихся с сейфами любой степени защиты. И неглупый Юрка стал отчетливо осознавать необходимость изменения формы крими­нальной деятельности, иначе в скором будущем появится ре­альный шанс вторично загреметь за решетку.

Приостановив свой промысел, он принялся размышлять…

Честно говоря, ему давно хотелось сорвать большой куш и на­долго «залечь на дно», уехав в теплую европейскую страну. Однако сложность данного замысла заключалась в том, что украсть МНОГО без серьезных последствий было невозможно – «кашники» в первую очередь занимались громкими махинациями, в которых Юркины кол­леги-ха­керы из жадности лихо «нагревали» богатые организации, включая западные банки. Только скромность аппе­тита дозволяла ос­таваться в тени и до поры избегать заслуженного наказания. И та же скромность мешала осуществить заветную мечту. Вот и гадал Юрка как бы потехничнее обойти данный парадокс…

Мучительные умственные потуги заверши­лись рождением весьма ин­тересной идеи.

– А что если разок поступиться принципом и сколотить дружную команду для экспроприации очень большой денежной суммы? – тихо шептал он, расхаживая по своей комнате. – Причем сделать это нужно без помощи Интернета и, разумеется, не в нищем Саратове. Потом разбежаться в разные стороны и навсегда свалить из этой страны?.. Черт… хорошая мысль. Надо над ней поработать…

И он поработал. А ровно через неделю встретил в квартале от дома Базылева – давнего школьного дружка. Пообщавшись с ними часок за пивком, Юрка с радостью обнаружил, что на­шел товарища по несчастью, единомышленника и верного кандидата на участие в предстоящей операции.

 

* * *

 

Базылев сидит за рулем новенькой белой «Нивы» и возбуж­денно рассказывает о чем-то малозначительном:

– …Мля, в той рекламе, наверное, двадцать пятый кадр мелькает, и мой мозг истошно за­хотел эту фигню – представляешь? Хорошо, что я его ни­когда не слушаю…

Юрка молчаливо взирает на дорогу, делая вид, будто сопережи­вает другу. На самом деле его мозг напряженно работает, этап за эта­пом прогоняя разработанную операцию и отыскивая в ней малейшие бреши с недоработками.

Ткач с Базылевым учились в параллельных классах, жили в раз­ных кварталах. В лицо друг друга знали, множество раз сталкивались в школьных коридорах и столовке, но по-настоящему познако­мились и сдружились в больничной палате Областной инфек­ционной боль­ницы, куда угораздило попасть с легкой формой гепатита. Базы­лев был немного полноват, неловок, учился кое-как и особенных та­лантов не выказывал. Юрка оценил его покладистый, мягкий харак­тер, про­стоту, доверчивость и взялся помогать в реше­нии самых трудных до­машних заданий. Видимо, Ткач оказался од­ним из немно­гих, кто по­считал Базылева равным, не насмехался над не­уклюжей фигурой и над «успехами» в учебе. И тот отплатил Юрке привязанно­стью, а од­нажды, не побоявшись вражьего перевеса, ки­нулся в школьном дворе в драку за нового друга… После выпускного вечера их пути надолго разо­шлись. Базылев рано женился, окончил какие-то курсы и батра­чил в двух местах, отрабатывая кредит, на ко­торый купил новую «Ниву». Семья ютилась в съемной комнатушке и перспектив в этом плане в ближайшие лет сто не имела. У нас ведь всегда рулят крайно­сти: чтоб перебраться в новое хорошее жилье, нужно быть либо за­конченным вором, либо святым, выно­сящим раненных из сошедшего с рель­сов по­езда. Третьего не дано.

Но Базылев оставался самим собой и не унывал. Он во­обще мало изменился. Книг, как и прежде, не читал; в Интер­нет захажи­вал только за порнушкой; по телеку смотрел мультики и до сих пор счи­тал Нидерланды с Голландией разными странами. Будто в Нидер­лан­дах – каналы, футбол и тюльпаны, а в Голландии – пиво, наркота и пидоры. Юрке же пробелы в его образовании были до фонаря. Для него главным было то, что Базылев не умеет фаль­шивить и никогда не предаст.

– …У нас козел один поселился этажом выше, и весь дом достал сигналкой гипернервной. Я недавно полночи слушал вой, а ут­ром знаешь, что сделал?

– Бросил с балкона кирпич?

– Не, какой из меня экстремист? – смеется Баз. – Просто поста­вил на крышу его «десятки» от­крытую канистру с остатками бензина и поло­жил рядом коробок спичек. Пред­ставляешь, подействовало! Теперь он паркует свою тачку в другом дворе.

– Симво­личность в соче­тании обычных пред­метов дает ус­тойчи­вый эффект. Это мне знакомо.

– Красиво излагаешь. У меня бы так не получилось.

Разговор прерывается звонком сотового телефона. Ткач смотрит на экран и не отвечает. Телефон замолкает, но через минуту оживает снова, и хозяин попросту сбрасывает звонок.

Потом долго молчит и смотрит на дорогу…

– Кто это, Юр? – интересуется Баз.

– А-а… – морщится тот. – Дав­ний друг семьи. Приехал в отпуск и пытается меня перевоспитывать.

– Ясно. А о чем задумался?

– Последние детали извилинами поли­рую. Как говорится, хочешь обмануть по-крупному – будь точен в ме­ло­чах.

Поглядывая в зеркало заднего вида, Базылев довольно лыбится.

– Это верно…

За ними едет новенький серебристый «форд», кото­рому также как и «Ниве» отведена солидная роль в предстоящей афере. В салоне «американца» находятся три молодых парня – Толик, Мухин и Гобой. Все трое – надежные друзья Юрки и Базылева.

Компания выехала из Саратова во второй половине дня и без спешки направилась по Петровскому тракту на север. На траверзе Пензы сделали короткий привал: поужинали, покурили, посовеща­лись. И рванули по трассе «М-5» на северо-запад с таким расчетом, чтобы ранним утром въехать в Московскую область…

– Я вспомнил еще одну мантру про жизнь в нашей гребанной стране, – отчего-то таращится Юрка назад.

– Какую?

– Пашешь из года в год, пашешь… В конце концов, жизнь вроде бы налаживается – все у тебя есть: высокооплачиваемая работа, до­мик с лужайкой в престижном районе, машинка за тридцать тысяч евро…

– И в чем прикол-то? – с сомнением косит вправо Базылев.

– А в том, что тебе уже семьдесят!..

 

 

На траверзе Пензы Базылев уступил Ткачу место за рулем и те­перь надоед­ливо жужжит в правое ухо. Ткач не возражает – скоро стемнеет и отвле­каться от дороги, предаваясь размышлениям, ни к чему. Опыт вож­дения у него небольшой – будучи студентом москов­ского ВУЗа, успел купить подержанный «Мерседес», когда удачно обчистил несколько банковских счетов. Но толком поездить не успел – загремел в колонию.

Друг хомячит третий по счету чебурек, дюжину которых купили в придорожном кафе. Для него вообще пожрать – на пер­вом месте, что, впрочем, не приуменьшает других достоинств.

– Я тоже слышал одну мантру, – пытается говорить он с на­битым ртом… Из той же арии… О нашей нищенской жизни.

– Давай.

Базылев проглотил последний кусок.

– Короче, сначала мы хвастаем – дескать, ни фига не учим, а сес­сию сдаем классно. Потом – что ни фига не работаем, а зарплата вы­сокая. А к старости жалуемся на то, что приходиться платить каким-то му­дакам, которые ничего не делают.

Юрка громко ржет.

– Кстати, о старости, Баз! Нас ведь ждет очень приколь­ная ста­рость!

– Ты так считаешь? – тянется тот к следующему чебуреку.

– Представь, сколько будет вокруг старушек с пирсингом в сись­ках и с татуировками на сморщенных поясницах!

Друзья долго смеются, напрочь забывая об опасности, поджидаю­щей завтра в столице. Да что там завтра! Риск оказаться в на­ручни­ках наличествует уже сегодня. Прямо сейчас. Сзади в са­лоне на плечиках ви­сят аккуратные костюмчики – типа, парни едут по де­лам, в коман­дировку. А под костюмами запрятана форма офицеров проти­вопо­жарной охраны МЧС. Наткнись кто-то на мундиры при досмотре машины – Юрка с Базылевым отбрешутся, по­ка­зав фи­ли­гранно под­деланные удостоверения сотрудников МЧС. А вот по по­воду содер­жимого планшетной папки, покоившейся на зад­нем си­де­нье «нивы», имеются громадные сомнения…

Вернувшись в действительность, Юрка смотрит в зеркало, взды­хает и озабоченно трет ладонью щеку.

– Ты чего? – беспокоится друг.

– Или мне кажется, или эта «Audi» догоняет нас второй раз.

Базылев оборачивается и долго смотрит сквозь заднее стекло.

– Какая «Audi»?

– «TT». Сейчас ее «форд» закрывает…

– А, вижу! Шоколадка. С бронзовым отливом, – усажива­ется тот на место и сомне­нием кривит губы: – Пока ехал от Саратова до Пензы, никакой «Audi» не видел.

– Наверное, показалось…

Да, видимо, показалось. Операция Юркой подумана тщательно, все этапы подготовки проводились столь скрытно, что позавидо­вала бы любая спецслужба. Участники (а их ровно пятеро) – люди не ту­пые и надежные – болтать с кем попало не станут.

Юрка – мозг и стратег. Никто этого в камерной компании не ос­паривает. Друзья – такие же отчаявшиеся и не ждущие позитива от жизни молодые люди.

Толик – бывший футболист саратовского «Сокола»; около трех лет назад заработал на тренировках мениск, после нескольких опера­ций вернуться в команду мастеров не сумел: во-первых, колено из­редка бес­покоило, а конкуренты прибавляли и в фи­зике, и в технике; а, во-вторых, от былого «Сокола», некогда поигравшего в высшем дивизионе, остались одни воспоминания. Весь спорт к тому времени сосредоточился в Москве, Питере, Казани и Сочи. Впрочем, к клубу То­лик пре­тензий не имел – команда честно оплатила операции, рас­считалась с былыми долгами по зар­плате. На эти деньги он и купил годовалый «Форд». А потом нача­лись про­блемы: поменял несколько профес­сий, но заработков едва хватает на пропитание и самые необ­ходимые вещи.

Мухин окончил Саратовский авиационный колледж, работал по специальности на авиационном заводе и даже намеревался поступать в Технический университет. Однако известнейший на всю страну за­вод постигла та же участь, что и большинство других саратовских предприятий – приехала мощная строительная техника и сравняла с землей корпуса, готовя площадку под возведение очередного торгово-развлекательного комплекса с брендовым, набившим оскомину на­званием. Му­хин оказался на улице, и после пары лет бесплодных уси­лий, при­бился к компании живших по соседству парней.

Гобой (в миру – Сашка) неплохо играл на черной деревянной дудке со сложным механизмом блестящих клапанов. Из-за этого инст­румента к Сашке и прицепилась короткая звучная кликуха. Му­зици­ровал он по­очередно в нескольких коллективах. Окончив Сара­тов­скую государ­ственную консерваторию, устроился во второй со­став Академиче­ского симфонического оркестра областной филармо­нии имени Альф­реда Шнитке. Продолжил в первом составе оркестра ака­демического театра оперы и балета. А завершил карьеру музы­канта в одном из центральных ресторанов, развлекающих богатых клиентов живой му­зыкой. Оттуда ушел и с тех пор ни разу не брал в руки инст­румента…

Никто из ребят не был убежденным приверженцем крими­нала, никто не имел предков с уголовным стажем. Просто каждый са­мо­стоятельно и своим путем пришел к невеселым умозаключениям: со­вестливость, образование, талант – являются в нашей стране эко­но­мически абсурдными качествами; быть производителем чего-либо и пытаться честно заработать – это в России моветон, поведение ис­ключительной иррациональности. Куда целесообразней и престижней купить «доходное место» – должность чиновника. Или стать «вампи­ром» – инспектирующим контролером производителя. А еще проще – тупо красть, если не хочешь связывать себя должностными обязанно­стями, постоянным местом работы и прочим геморроем.

Каждый утерял значимую частичку собст­венной души, ответст­венную за веру в порядочность власти и веру в свое счастливое буду­щее. Потому и согласились на предложение Ткача и Базылева.

Ознакомившись с планом предстоящей опера­ции, Юркины дру­зья подивились его простоте и феноменальности. Затем обговорили де­тали, кое-что подправили, заучили роли и провели несколько на­стоящих репетиций. Потом подсчитали бухгалтерию: скинулись на бен­зин и форму, на оплату левого заказа поли­графисту Башке.

И с легкой ду­шой отправились в Москву…

 

* * *

 

Под утро, когда черноту на востоке разбавили светлые всполохи, за кормой остается Коломна. Километров через двадцать машины сбавляют скорость и сворачивают на второстепенную асфальтовую дорогу. В утреннем тумане друзья находят ка­кой-то лесок; попетляв узкой грунтовкой, натыкаются на просеку и вскоре останавливаются посреди узкой поляны.

Небо светлело, но водители на всякий случай выключают фары с габаритами.

– Покурить успеем? – потягиваясь, покидает «форд» Толик и первым дело идет орошать кусты.

– Потом покурим. Поднимайте Гобоя и переодевайтесь, пока мы занимаемся «Нивой», – командует Юрка.

Вскоре на капоте русского внедорожника оказывается планшет­ная папка. Ткач с товарищем сортируют ее содержимое: влево откла­ды­ваются милицейская атрибутика, вправо – атрибутика МЧС. Все пла­стиковые самоклеящиеся элементы защищены прозрачной плен­кой и подписаны.

– Левое заднее крыло, – хватает Юрка наклейку.

Базылев подбегает к названной автомобильной детали, и пока то­ва­рищ снимает защитную пленку, удаляет тряпкой с кузова пыль. Че­рез минуту на левом крыле красуется эмчээсовская оранжевая полоса с синей вставкой посередине.

– Молоток, Башка! Все сделал точно по размерам, – оценивает Ткач. – Держи, Баз… Это продолжение полосы – на левую заднюю дверь…

Превращение частных автомобилей в служебные отнимает около часа. Зато по истечении означенного срока на продолговатой поляне стоит новенький милицейский «Форд». На синей полосе в районе пе­редней дверцы блестит в робких лучах утреннего солнца белое словцо «Милиция», под ним – красный московский герб. Ниже на темно-се­ребристом фоне задней двери крупными синими буквами вы­ве­дено: «МОСКВА». Под ними тоже синим, но чуть мельче: «УВД ЦАО».

– Никогда не думал, что придется ездить на ментовозе! – изум­ля­ется Му­хин.

– А наша что, хуже? – сует ногу в штанину форменных брюк Ба­зылев.

– И ваша – нормалек!..

Посредством манипуляций с наклейками, белая Шевроле Нива трансформировалась в оперативный автомобиль государственного пожарного надзора МЧС. Все как положено: оранжево-синие полосы по бокам, разбавленные белой аббревиатурой «МЧС» и здоровый си­ний круг на капоте с восьмиугольной звездой по центру.

– Жаль, мигалок нет, – сетует Толик, осматривая результаты тру­дов.

– Черт с ними – с мигалками. Ими оборудованы не все машины, – отвечает Базылева, ковыряясь в багажнике. – Зато имеются настоящие номера. Держите!..

– Нифигасе! Правда – настоящие?

Подавая Мухину пару синих государственных регистрационных знаков, Базылев хитро щурится:

– А как ты определишь разницу? Водяных знаков на них нет, а краска с металлом – те же…

Спустя двадцать минут обе машины с обновленными «интерфей­сами» подъезжают к трассе «М-5». Базылев не имеет привычки нагло и без надобности нарушать правила, поэтому останавливается на вто­ростепен­ной дороге, включает поворотник и пропускает идущий по главной транспорт. Однако первый же грузовик почти­тельно притор­маживает и мигает дальним светом: выезжай.

– Эт нам, штоль? – пучит глаза добродушный толстяк.

– Нам-нам, – ухмыляется Ткач, – привыкай.

 

* * *

 

– Красота! – сияет Баз, оставляя позади очередной пост ДПС. – В твоей идее воспользоваться формой и служебными маши­нами име­ется огромный плюс. Проехали половину Московской об­ласти и Мо­сквы, а нас ни разу не остановили!

Юрка сверяет курс с показаниями навигатора.

– В любом плюсе всегда есть пара минусов, – бормочет он и по­казывает на поворот: – Здесь. Так… Теперь два квартала прямо.

– Понял. А что за минусы?

– Срок дадут больше. Если поймают… Черт!

– Что стряслось?

– Немного опережаем график. Давай в тот карман – постоим ми­нут десять…

Отыскав прореху, «Форд» с «Нивой» причаливают к тротуару; Базылев нетороп­ливо покидает салон, поднимет крышку капота и ко­пается в движке. За имитацией починки проходит лишнее время.

– Скоро? – приоткрыв дверцу, спрашивает Ткач.

Понятливый Баз рапортует:

– Готово!

Автомобили пятятся назад, покидая временное пристанище.

Вдруг Юрка шепчет:

– Стой!

Товарищ послушно нажимает на тормоз.

– Ты чего?

– Опять та «Audi». «Тэтэшка» с бронзовым отливом…

– Брось, – мычит Базылев, – здесь таких «Audi» в каждом квар­тале шарится по десятку.

– Возможно. Поехали…

Поездка возобновляется. До цели остается совсем немного.

– Перестраивайся в правый ряд, – подсказывает «мозг», – за пере­крестком катимся двести метров. Хорошо… Справа высокое серое здание – видишь?

– Ага.

– Мы на месте. Тормози…

Кортеж подкатывает к солидному зданию и, не обращая внима­ния на присутствие охранника и грозный знак, разрешающий стоянку только автомобилям местной коммерческой структуры, по-хозяйски занимает свободные места.

Щуплый «ботаник» Гобой менее других похож на мента. Он одет в форму лейтенанта милиции и остается присмат­ри­вать за обстанов­кой снаружи. Два других «милиционера» солидно покидают машину и вместе с двумя «сотрудниками» МЧС направляются к па­радному входу ОАО «Московская нефтяная компания Глобал-Петро­леум».

– Нам нужен генеральный директор или лицо его замещающее, – предъявляя свое удостоверение охране, уверенно говорит Ткач. – И, по­жалуйста, побыстрее.

 

 

Часть вторая

«Волков»

 

Пролог

Германия; Нойхаммер

Ноябрь 1941 – май 1942 года

 

В конце тридцатых годов Александр Ананьевич Чхенкели стал понемногу разочаровываться в жизни. Его отец к своему двадцатипя­тилетию успел добиться многого: известности, блестящей карьеры юриста, признания в среде социал-демократического движения на Кавказе. А что успел сделать к своим двадцати пяти Александр? Ров­ным счетом ничего из того, что удовлетворило бы безмерное тщесла­вие молодого человека, в жилах которого текла кровь настоящего горца.

Скорее всего, неудовлетворенность и жажда прославиться под­вигли его отправиться в одну из лучших разведшкол Абвера, распо­ложенную под Парижем. В школе внезапно пришло осознание: он создан для разведки, диверсий и прочих шпионских штучек. Выказы­вая рвение и успехи, он стремительно продвинулся из рядовых кур­сантов до оберефрейтора. Спустя полгода напряженной учебы на торжественном построении всем выпускникам разведшколы вручали погоны унтер-офицеров, а для Чхенкели сделали редкое исключение – он сразу стал фельдфебелем…

Во Францию Александр попал двадцатью годами ранее вместе с родителями. Отец – Ананий Иванович Чхенкели – был уважаемым на Кавказе человеком. Юрист, литератор, политик, социал-демократ, де­путат IV Государственной думы. В 1918 году он занял пост председа­теля правительства Закавказской Федеративной Демократической Республики, затем принял пост министра иностранных дел. А с фев­раля 1921 отправился во Францию послом Грузинской Демократиче­ской Республики. Мать Александра носила редкое грузинское имя Мар­кине и слыла мягкой, обаятельной женщиной, внезапно скончав­шейся в тридцать третьем от чахотки. Младший из рода Чхенкели воспиты­вался в духе ненависти и неприятия не только большевизма, но и всего связанного с Россией. Ведь по убеж­дению отца именно Россия отняла у них родину весной двадцать пер­вого года.

Окончив школу Абвера, Александр мечтал о серьезной разведы­вательной работе, о возможности в полной мере проявить свои спо­собности и талант. Однако командование не спешило забрасывать ре­тивого грузина в тыл противника. Вместо шпионско-диверсионных заданий его (фельдфебеля!) зачислили рядовым стрелком в одну из рот 1-й горнострелковой дивизии, принявшей участие весной 1941 года в балканской кампании.

Не смотря на численный перевес немецких войск, великолепное снаряжение и оружие, воевать в горах Югославии было тяжело. Юго­славы стойко сражались, обороняя каждый перевал, каждую горную тропу. Им помогал сам бог: на перевалах не стихали ледяные ветры, ущелья скрывались в промозглых туманах… Но немцам все же уда­лось прорвать линию фронта, и через двенадцать дней Югославия пала. В тех боях Александр получил первое ранение, а неделю спустя и первую награду. Поздравлять горных стрелков приезжал сам Адольф Гитлер; он и вручил молодому грузину с забинтованной но­гой Железный крест 2-го Класса, а вместе с Крестом и погоны с двумя звездочками обер-фельдфебеля.

Да, инструкторы из Абвера хлеб даром не ели. К лету 1941 года Чхенкели стал не только полноправным бойцом среди потомков древних римлян, но и был назначен командовать отделением. Вскоре дивизию перебросили на западную границу – поближе к СССР. Там в составе группы армий «Юг» горные стрелки должны были участво­вать в осуществлении плана «Барбаросса». Но с большевиками Алек­сандр воевал не долго: осенью сорок первого года его неожиданно отправили в Силезию – на учебный полигон Нойхаммер, где полным ходом шло формирование нового батальона под названием «Берг­ман».

В переводе с немецкого «Бергман» означало «Горец». Это имен­ное подразделение имело в своем составе штаб с группой пропаганды и пять рот, три из которых были грузинскими. Общая численность ба­тальона составляла тысячу двести человек. На одном из построений личного состава командир батальона подполковник Теодор Оберлен­дер обмолвился о нескончаемом потоке эмигрантов грузинской, че­ченской, армянской, азербайджанской и других кавказских нацио­нальностей, жаждущих воевать с большевиками. При таком количе­стве добровольцев он не исключил возможности скорой реорганиза­ции батальона в полк.

Но это касалось будущего, а пока полным ходом шло формиро­вание штата. Командные должности, разумеется, занимали немецкие офицеры, а вот командирами мелких подразделений назначали наи­более под­готовленных и преданных делу Рейха кавказцев. Таковым и предстал перед строгими очами руководства энергичный Чхенкели. Закончив короткое собеседование, Оберлендер остался чрезвычайно доволен. Еще бы: на лице бравого грузина – преданность и готовность слу­жить, на кителе нагрудный знак «За ранение» и Железный крест. Оберлендер без раздумий определил его командиром взвода, а заодно произвел в штабс-фельдфебели, намекнув на блистательную карьеру офицера Абвера.

Карьера началась ровно через неделю.

Посыльный передал приказ коменданта построить взвод на плацу. Комендант – полноватый, холеный капитан – выслушал доклад Чхенкели и проверил личный состав по списку. Затем произнес ко­роткую речь о необходимости исполнить священный долг перед ве­ликой Германией и приказал взводу размещаться в кузовах двух гру­зовиков.

– Господин капитан, нас отправляют на фронт? В горы? – только-то и спросил растерянный штабс-фельдфебель.

Комендант надменно усмехнулся:

– В горы вас пошлют после горнострелковой подготовки в Бава­рии – в местечке Миттенвальд. А пока надлежит выполнить работу попроще. Вы поступаете в распоряжение лейтенанта Моделя. Он по­едет в кабине первой машины, вы – в кабине второй…

Грузовики тотчас отправились в путь.

Куда? Зачем? Надолго ли?..

Никто из кавказцев этого не знал.

 

 

Вырулив за территорию учебного полигона Нойхаммер, два гру­зо­вика проехали пару километров по хорошему шоссе и свернули на проселок в густой вековой лес. Средь высоких деревьев петляли еще с четверть часа, пока не подкатили к огромной прямоуголь­ной поляне, заключенной в двойной периметр из колючей проволоки.

«Шталаг 308», – прочитал Александр надпись над воротами.

Из кабины первого грузовика выскочил сопровож­давший офицер и, коротко объяснившись с начальником караула, приказал взводу вы­гружаться из машин.

Построив и проверив личный состав по списку, Чхенкели доло­жил лейтенанту Моделю о готовности подразделения выполнить лю­бой приказ командования.

– Посмотрим, ко всему ли вы готовы, – усмехнулся лейтенант и добавил: – Разрешаю покурить. Далеко не расходится.

Бойцы взвода полезли в карманы кителей за сигаретами. Закурил подле офицера и штабс-фельдфебель…

Через пару минут к ним подошел офицер в черной форме СС. Александр неплохо разбирался в знаках различия, но никак не мог за­помнить мудреные звания в элитных войсках рейхсфюрера Гимлера. Кажется, это был гауптштурмфюрер – капитан. Приложив ладонь к матерчатому козырьку, Чхенкели вытянулся в струнку. Эсесовец вальяжно кивнул, поздоровался за руку с Моделем и что-то приглу­шенно сказал. Меж ними на­чался негромкий разговор, а Александр, четко следуя субординации, отошел в сторонку…

– Штурмшарфюрер! – вскоре послышался чей-то голос.

Чхенкели спокойно курил, изучая висевшие на столбах фанерные таблички с надписями на немецком языке…

– Штурмшарфюрер!!

Он на всякий случай обернулся. И обомлел – эсэ­совец тре­бова­тельно смотрел на него.

«Понятно. Значит, мое звание в войсках СС именуется «штурм­шарфюрер», – торопливо шагал он в направлении офицеров. – Надо запомнить…»

– Ваш взвод поступает в мое распоряжение. Пока вы будете слу­жить в Шталаг 308, вам надлежит забыть о том, что вы – штабс-фельдфебель и четко исполнять все мои указания, – отчеканил капи­тан. – Да, я за­был представиться: заместитель начальника айнзатцко­манды 4/1 га­уптштурмфюрер Эрих Хартманн. Вам все понятно?

– Так точно, господин гауптштурмфюрер!

– Отлично. А теперь постройте своих людей и следуйте в блок №14. Там вас встретят и разместят…

 

 

Концентрационный лагерь Шталаг 308 (VIII E) был создан в ап­реле 1941 года на территории восьмого военного ок­руга Германии (недалеко от местечка Нойхаммер) и предназначался для приема со­ветских военноплен­ных. Ровная площадка, обильно усыпанная пес­ком и ощетинившаяся неприступным колючим периметром. Тысячи пленных поодиночке или сбившись в небольшие группы, медленно бродят по этому жут­кому загону. Кто в шинели, кто в гимнастерке, кто в серых порванных рубахах, когда-то бывших бе­лым исподним. На лицах невыносимая усталость, без­надега, мука. Майскими ночами в этих краях холодно. Низкая темпе­ратура застав­ляет людей зары­ваться в песчаный грунт. Каждый вечер на обширной поляне копо­шатся люди и роют большие ямы; затем усаживаются в них, прижи­маясь друг к другу, а сверху накрываются шинельками. Так и пыта­ются выжить. Кто-то, в конце концов, ломается и дает со­гласие на со­трудничество с немецкими властями. Кто-то держится и медленно умирает…

Первые дни взвод Чхенкели нес обычную караульную службу, отряжая каждый сутки по одному отделению для охраны периметра лагеря. Служба ничем особенным не отличалась: патрулирование, дежурство на пулеметных вышках.

Однако спустя неделю гауптштурмфюрер Хартманн стал привле­кать людей Александра для выполнения функций, мягко говоря, не свой­ственных Абверу. К примеру, всю неделю шутце, роттенфюреры и шарфюреры из айнзатцкоманды производили отбор «нежелатель­ных и упрямых русских» (неподдающихся обработке) для отправки в концлагеря «Гросс-Розен» и «Аушвиц», а самых «бесперспективных» (больных и раненных) расстреливали в ночь с пят­ницы на субботу. Внезапно на исходе первой недели показательный расстрел поручили грузинскому взводу новоиспеченного штурмшар­фюрера Чхенкели.

Нельзя сказать, что легионеры с радостным энтузиазмом воспри­няли весть о предстоящем расстреле русских военнопленных. Как-ни­как, изначально они выбирали не грязную работу палачей, а шли слу­жить в Абвер, воевавший с большевиками посредством интел­лекта, знаний, хитрости. И все же расстрел случился – на залитую лу­чами прожекторов площадку пригнали два десятка обессиленных красно­армейцев. Чхенкели построил своих людей и вызвал добро­вольцев. Из строя вышли пятеро.

«Так дело не пойдет, – покачал головой командир взвода, ин­туи­тивно ощущая в действиях Хартманна подвох. – Он ждет от нас дру­гого. Ему нужна инициатива и доказательства нашей неистовой нена­висти к большевизму». И секунду подумав, приказал рассчитаться на первый-второй. В эту ночь расстреливать пошли «первые», через не­делю отправятся «вторые». А если понадобится, то ради стремитель­ной офицерской карьеры Александр и сам го­тов встать в шеренгу ав­томатчиков…

Этой ночью он понял, для чего взвод легионеров привезли в концлагерь под Нойхаммером. Во-первых, это походило на элемен­тарную проверку. Командование Абвера проверяло их благонадеж­ность и преданность Рейху. А во-вторых, це­лью их здешнего пребы­вания была психологическая обработка для более сложной и, воз­можно, более жестокой работы в тылу врага. И словно под­тверждая правильность осенившей молодого штабс-фельдфебеля до­гадки, Хартманн приказал гру­зинскому взводу поразвлечься до сле­дующего расстрела метанием брюквы…

Кормили заключенных раз в сутки жидкой баландой из брюквы и шпината. Некоторые люди теряли рассудок от голода, а младшие чины из айнзатцкоманды ежедневно устраивали из этого представле­ние. Брюкву перекидывали через забор то в одном месте, то в другом. И обезумевшая толпа истощенных людей металась по периметру за летевшими плодами, образуя чудовищные свалки, после которых из песка оставались торчать окровавленные конечности по­гибших или искалеченных. Ямы для укрытия от ночного холода за­таптывались вместе с обитателями, становясь их могилами…

Психологическая обработка грузинского взвода заняла в общей сложности месяц. В конце испытания легионеры ничем не от­личались от профессионалов из «Ваффен-СС». С холодным сердцем они изби­вали безоружных, ослабленных пленных, расстреливали уп­рямцев, не церемонились с больными и раненными; не задумываясь, обрекали сотни несчастных на мучительную смерть в давках за про­клятую брюкву.

Но в один из дней на проселке появились знакомые грузовики, ведомые лейтенантом Моделем. И очень скоро бойцы взвода Чхен­кели снова предстали перед руководством батальона «Бергман».

 

* * *

 

СССР; Крым; Керченский полуостров

Май- июнь 1942 года

 

Крым. Немецкие войска побывали в здешних краях дважды: осе­нью 1941 года их быстро отбросили назад, а вот в мае 1942-го им уда­лось закрепиться на полуострове, захватить Керчь, прорваться к Кер­чен­скому проливу и окружить ряд частей Красной Армии. В кольце ок­ружения оказалось свыше десяти тысяч человек: морские пехо­тинцы из 83-й бригады, бойцы 95-го погранотряда, курсанты Яро­славского и Воронежского военных училищ. Не желая сдаваться врагу, наши бойцы отошли к каменоломням у поселка Аджимушкай и заняли кру­говую оборону. К тому времени в каменоломнях успела укрыться от артобстрелов и бомбежек часть местного населения – старики, жен­щины, дети. Всего к 16–17 мая под землей собралось около двадцати тысяч человек. Заняв позиции по линии входов, ад­жимушкайцы от­били несколько штурмов, и постепенно перешли к активным действиям – перио­дическим вылазкам и нападениям на по­зиции неприятеля.

Обитателей подземных выработок ждали самые суровые испыта­ния, ведь заранее эти норы в скалистой породе к долгой обороне не готовили – в них не было ни запасов продовольствия, ни медикамен­тов, ни бо­еприпасов. Даже с водой временами становилось туго. Но люди держались. Мало того – героическая оборона Аджимушкайских каме­ноломен отвлекала на себя значительные силы противника, и по­этому немецкое командование приказало в кратчайшие сроки пленить или уничтожить всех, укрывшихся в подземельях. Против них были бро­шены отборные войска: два пехотных полка 46-й дивизии; тяже­лая техника, включая танки; саперный батальон и специальная ко­манда войск СС. Гитлеровцы окружили каменоломни рядами колю­чей про­волоки, взрывали мощные авиабомбы и заваливали входы, устраи­вали обвалы. Но все было тщетно – защитники подземелий не сдава­лись.

И тогда в Берлине решили действовать по-другому.

20 мая 1942 года из Берлина в Керчь пожаловал высокий гость – генерал-инспектор химических войск Окснер. Вслед за этим одержи­мым человеком, страждущим отличиться, прибыло пять транспорт­ных са­молетов с секретным грузом на борту. Данным грузом оказа­лось химическое отравляющее вещество, содержащееся в больших балло­нах, в специальных гранатах и в узких цилиндрических емко­стях.

Первую газовую атаку гитлеровцы подготовили к 25 мая. Засы­пав землей все найденные входы в каменоломни, они подвели к ос­тавленным щелям трубы от баллонов и пустили по ним сжатый от­равляющий газ. Газовые атаки следовали одна за другой в течение не­скольких дней…

По некоторым сведениям от удушающих газов погибло до десяти тысяч скрывавшихся в подземельях советских людей. Первыми уми­рали ослабленные старики, женщины, дети, раненные красноар­мейцы.

Когда немецкие солдаты попытались сунуться вниз, полагая, что подземный гарнизон наконец-то сломлен или полностью уничтожен, на них, как и прежде, обрушился ураганный огонь. А в эфир – на Большую землю полетела радиограмма: «Всем! Всем! Всем! Всем на­родам Советского Союза! Мы, защитники Керчи, задыхаемся от газа, умираем, но в плен не сдаемся!»

Это был один из двух известных случаев применения боевых от­равляющих веществ в годы Второй мировой войны…

 

 

Проведя серию атак боевыми отравляющими веществами, немцы уничтожили большую часть защитников в каменолом­нях Аджимуш­кая. По разным данным от удушья и обвалов под землей погибло около десяти тысяч человек. Оставшихся в живых красноармейцев было слишком мало для серьезного вооруженного сопротивления или организации дерзких вылазок. Во всяком случае, к середине июня на Керченском полуострове сложилась весьма благоприятная ситуация для немецкого командования группы армий «Юг» – после успешных газовых атак здесь не было смысла держать многочисленные войска для усмирения оставшихся аджимушкайских партизан.

В середине июня газовые атаки прекратились.

Через несколько дней полюбоваться на результаты работы под­чиненных и коллег прибыл командующий 17-й армии генерал-пол­ковник Эрвин Эннеке.

Результатами он остался чрезвычайно доволен. Еще бы! Нако­нец-то, проклятый болезненный нарыв удален с тела крымского по­луост­рова!

– Благодарю вас, генерал, – пожал он руку инспектору химиче­ских войск Окснеру. – Мы все равно бы справились с этой заразой, но с вашей помощью решили задачу гораздо быстрее.

– Не сомневаюсь. И всегда к вашим услугам.

– Куда же теперь направитесь со своим чудо оружием? – кивнул командующий на погрузку оборудования и неиспользованных емко­стей с газом. – Если это не тайна под семью печатями.

Окснер усмехнулся, отчего тонкие усики съехали вбок.

– Дальнейший путь сильнейших отравляющих веществ, разуме­ется, засекречен. Но вам, господин генерал-полковник, я могу это ска­зать. Сейчас мы закончим погрузку и отвезем баллоны в керченский порт, где произойдет их передача одному из высших чинов Абвера.

– Вот как?! – не сумел скрыть удивления Эннеке. – Зачем раз­ведке смертоносный газ? Я полагал, это оружие передовых насту­пающих частей вермахта.

– Видимо, не всегда, – уклончиво отвечал генерал-испектор. И пожелав переменить тему разговора, сказал: – Я не посвящен в планы Абвера. Знаю лишь, что баллоны должны перегрузить на транспорт­ное судно…

Поздним вечером того же дня Окснер на новеньком легковом ав­томобиле возглавил колонну грузовиков, с медленной осторожностью двигавшихся в направлении керченского порта. Под покровом суме­рек колонна подъехала к пирсу с пришвартованным сторожевиком.

Несколько минут Окснер общался с высоким мужчиной, оде­тым в офицерский кожаный плащ без погон. После чего команда из два­дцати матросов приступила к погрузке…

Спустя два часа сторожевик взбеленил воду гребными винтами, солидно отвалил от «стенки», развернулся и взял курс на юго-восток – в сторону грузинского побережья Черного моря…

 

 

Глава первая

Россия; Москва

Наше время

 

Передав охраннику удостоверение, Ткач с явным безразличием осматри­вает роскошный интерьер холла. Тем временем сотрудник службы безопасности, досконально изучив документ, поднимает теле­фонную трубку и на­бирает местный номер.

– Сергей Николаевич, охрана беспокоит. К нам прибыла инспек­ция из Управления Государственной Противопожарной Службы ЦАО. Что?.. Двое. И в сопровождении двух сотрудников милиции. По­нял.

Мягко уложив трубку на аппарат, охранник вежливо извещает:

– Пожалуйста, подождите пару минут – за вами спустятся. А пока позвольте для регистрации ваши удостовере­ния…

Юрка продумал все до мелочей.

На волне жестких про­верок после пермской трагедии в «Хромой лошади», повальные про­верки коммерческих и государственных ор­ганизаций пожарным над­зором под при­крытием силовиков вовсе не выглядели странными или подозрительными. Проверяли всех. Прове­ряли по несколько раз. И коммерсанты готовы были терпеть неждан­ных гостей сколько угодно, лишь бы те не выдавали строгих предпи­саний и лишь бы за провер­ками не следовали строгие санкции.

Собрав у товарищей удостоверения, Ткач складывает их стопкой и реши­тельно двигает по глянцевой стойке в направлении молодой девушки, зани­мающейся оформлением пропусков. Сам же внутренне ликует: первая часть плана почти завершена – с минуты на минуту их пропустят внутрь головного офиса компании. За надежность сделан­ных документов он не переживает. С его наво­роченной техникой и умением пользоваться самым крутым софтом эта задача представля­лась наилегчайшим эта­пом при подготовке опе­рации.

Тем не менее, ожидание затягивается…

 

 

Пока служба безопасности ОАО «Московская нефтяная компа­ния Глобал-Петролеум» – богатой коммерческой компании, регист­рирует четверых визитеров из серьезных го­сударст­венных структур, те ждут с внешней стороны автоматиче­ского тур­никета. Ведут они себя сдержанно, с солидным достоинством – ни одна придирчивая сволочь не за­подозрит подвоха или фальши. Щуплый молодой чело­век с пер­вого взгляда не тянет на майора и старшего инспектора Управления Про­тивопожарной Службы. Однако говорит складно, в поставленном го­лосе звучит металл, в поведении сквозят уверенность и внутренняя сила. К тому же в руках его вечный символ начальствую­щего субъ­екта – недешевая кожаная папка внушитель­ных разме­ров с золотым тисне­нием в виде двуглавого орла. Против такого не попрешь. С виду мелковат, а сколь велика власть и много ль знакомцев в мэрии – на лбу не написано.

Второй пожарник в погонах старшего лейтенанта грузноват и не­складен; он, вероятно, приставлен помощником и держится позади майора на уважительной дистанции. Капитан с сержантом – сотруд­ники милиции из Управления внутренних дел Центрального админи­стративного округа. Эти стоят поодаль и откровенно скучают. Оба высоки, плечисты, молчаливы; лица мрачны и без намека на эмоции. Их задачи с полномочиями ясны без «звонка другу» и прочих эруди­рованных подсказок.

Охранник (вероятно, старший смены) листает какой-то журнал. Второй сидит на пульте управления турникетом. Девчонка покончила с оформлением и с любезной улыбочкой вернула четверым мужчинам документы. Согласно неписанным правилам бюрократического эти­кета, особы «при исполнении» пропускаются на территорию любых учреждений безо всяких пропусков. Выписать такой особе пропуск – все равно, что прировнять его чиновничье высокородие к быдлу – ря­довому сотруднику. Сквозь узкое окошко в задней стене, виден еще один охранник, скучающий в небольшом смежном помещении у мо­ниторов системы видеонаблю­дения. Осторожно переместившись на шаг в сторону, Юрка попы­тался разглядеть кар­тинки на экранах. Не получилось – далековато.

Проходит минута, вторая, третья…

Напряженную тишину нарушает трель телефонного звонка. Старший инспектор деловито выуживает из кармана мобильный те­лефон, мельком глядит на экран и, не мешкая, сбрасывает звонок.

Проходит еще несколько минут. Руководство явно тянет время. Нет, разрешение пропустить гос­тей, безусловно, последует, и сейчас за ними придут – кто же захочет портить отношения с подобными структурами! Неприязнь к ним все­гда обхо­дится дорого. Но руково­дство медлит. Медлит не просто так, и не из желания показать кто тут хозяин. Оно скоренько предупреж­дает замес­тителей, а те – начальни­ков соответствующих служб и от­делов. Чтоб успели снять замки с за­пасных выходов и ниш гидранта, чтоб каждый пробежался по своей вотчине, поверил целостность пломб и был го­тов к визиту господ проверяющих.

Наконец, старший смены оживляется и подобострастно кивает в сторону спешащего по коридору представительного мужика:

– Пожалуйста, проходите. Это за вами.

– Здравствуйте, – расплывается в фальшиво-приветливой улыбке мужик, гостеприимно простирая руку: – Прошу. Заместитель дирек­тора нашей компании ждет.

Что ж, все сходится. По агентурным данным директор сего учре­ждения находится в Западной Сибири.

Молодые люди по очереди минуют турникет и устремляются к просторному лифтовому холлу. Одна из дверей, словно по волшеб­ству бесшумно отъезжает в сторону. Мужик заходит в зеркальную кабину последним, жмет кнопку с цифрой четыре, и все плавно уно­сятся вверх…

На четвертом этаже действие повторяется: навстречу идет солид­ный мужчина в дорогом костюме. Высок, худощав, с залысинами. Лет сорок – сорок пять. Разница состоит лишь в том, что на его лице нет радостной маски. Он, скорее, раздражен.

Однако, пожимая каждому руку, говорит без неприязни:

– Здравствуйте. Директор компании в отъезде. Я его заместитель – Козлов Сергей Николаевич.

«Матерый козел, судя по повадкам и внешнему виду», – оцени­вает соперника Юрка.

А также он отлично понимает, что пожарники сюда уже наве­ды­вались. Они просто не могли не наведаться в свете грандиозного скандала после трагичных событий в Перми. Да и марафет уже наве­ден – в каждом углу просторного и сияющего чис­тотой коридора стоят новенькие пузатые огнетушители на приколь­ных тележках с ручками.

– Зачастили вы к нам, зачастили, – подтверждает предположения Козлов. – Прошу в мой кабинет.

Сейчас главное не сдать позицию атакующей стороне, не пре­вра­титься из первого номера во второй.

Переступая порог кабинета, Ткач делает знак «свите», оставляя ее в секретарском предбаннике. И отвечает холодным официальным тоном:

– На днях мы ознакомились с перечнем замечаний последней ин­спекции вашей компании.

Пригласив присесть в кресло, замдиректора возражает:

– Да, но в предписании обозначен двухмесячный срок на их уст­ранение.

– Мне об этом известно. Времена, как вы понимаете, меняются – с нас тоже спрашивают по всей строгости.

– Понимаю, – пристально смотрит на посетителя Козлов.

Ткач упрямо гнет свое:

– Руководство МЧС и наше Управление заинтересовано не в имитации совместной деятельности с предприятиями Москвы, а в ре­альном приведении всех зданий и офисов к современным стандартам пожарной безопасности. Поэтому Управлением принято решение контролировать ход работы по устранению ранее выявленных недос­татков. От этого в конечном итоге выиграют все…

Согласно замыслу, красноречивый напор инспектора в майор­ских погонах должен обескуражить коммерсанта. Однако на лице Козлова нет ни растерянности, ни испуга. Нет и намека на желание решить вопрос миром – путем передачи инспекторам конвертика с известным содержимым. Козлов собран, подтянут, глядит уверенно и чуть насмешливо.

– Кофе не желаете?

– Благодарю.

– М-мда. Не вовремя сегодня ваш визит… Но мы, как говориться, всегда открыты и готовы к сотрудничеству.

– Я постараюсь провести проверку быстро. Помимо визита к вам, нас обязали побывать сегодня еще в двух организация. Поэтому пред­лагаю без промедления за­няться делом, – приоткрывает Юрка тол­стую гербовую папку. Отыскав нужный лист, кладет его на стол и, подняв голову, выдерживает тяже­лый, испытывающий взгляд визави. – План утвержден начальником Управления и состоит из трех пунк­тов. Первый – визуальная проверка пожарной сигнализации. Второй – осмотр-проверка гидранта, огне­тушителей, запасных выхо­дов и до­кументации. Это мы сделаем в со­провождении любого из ва­ших со­трудников – желательно начальника службы безопасности. И третий – самый неприятный для вас пункт…

Козлов нервно стучит карандашом по роскошной столешнице.

– Что за пункт?..

Чуть придвинув к себе листок, пожарный инспектор зачитывает дословно:

– «Проведение учебной тревоги с фиксацией времени фактиче­ской эвакуации сотрудников из офисного здания».

– Этого еще не хватало… – обессилено откидывается на спинку кресла сорокалетний мужчина. В голосе нет недовольства. Скорее бе­зысходность, раздражение.

Оставаясь невозмутимым, Юрка ликует: противник повержен!

 

* * *

 

Операция худо-бедно набирает обороты. Скоро в кабинете замди­ректора появляется начальник службы безопасности – этакий бодрень­кий отставной полковник с крашеной шевелюрой. И пятеро мужчин отправляются в путешествие по навороченному офису бога­тенькой компании...

Содержимое ниш и шкафов с гидрантом проверили быстро – их количество и содержание соответствовало документам. Минут два­дцать потратили на ос­мотр двух запасных выходов. С огнетушите­лями повозились дольше – пришлось уподобиться специалистам, сде­лать строгие лица и со знанием дела переписать на листочек даты ис­пытаний и перезарядки. Попутно «инспекторы» убеждаются в отсут­ствии камер внутреннего наблюдения. Это огромный плюс.

– Нормально, – кивает Ткач, оставляя в покое последний баллон красного цвета. – Планы-схемы эвакуации я проверил – к ним претен­зий нет. А где хранится остальная документация?

– В комнате начальника смены, – с готовностью отвечает босс местной охраны.

– Это внизу?

– Так точно – на первом этаже…

Согласно перечню, документов по пожарной безопасности было прилично – за пару минут не пролистаешь. Оттяжка времени понем­ногу начинала нервировать. Что если Козлову придет в голову позво­нить в Управление МЧС или в УВД Центрального административ­ного округа, на территории которого находится компания? Вдруг у кого-то из сотрудников компании в фискальных органах имеются знакомцы или родственники? И руководство с их помощью вознаме­рится подстраховаться от негативных результатов проверки?..

Опасаясь этого, Ткач старался не замечать недостатков и прояв­лять как можно больше лояльности.

– Епифанов, отметь: журнал регистрации противопожарного ин­структажа имеется, заполняется правильно и своевременно.

– Понял, товарищ майор, – послушно строчит в блокноте «стар­ший лейтенант» Базылев.

– Дальше. Инструкция о порядке действий персонала при сраба­тывании пожарной автоматики – в наличии.

– Понял…

– Общеобъектовая инструкция. В наличии, замечаний нет.

– Отметил…

– Инструкция о мерах пожарной безопасности – в норме. Э-э… что-то не вижу плана расстановки транспортных средств.

– Так вот же она – на стене! – тычет в планшет бывший полков­ник.

– Ага. Отмечай, Епифанов: к плану претензий нет.

Захлопнув папку и поднявшись из-за стола, майор снисходи­тельно улыбается.

– Ну вот – другое дело. Молодцы.

– Старались, – сияет дорогой керамикой начальник службы безо­пасности.

– Сейчас организуем учебную тревогу и откланяемся.

– В час уложимся? А то скоро обед.

– Это зависит от дисциплинированности ваших сотрудников…

 

* * *

 

О положительных результатах предварительных проверки успели доложить Козлову. Тот соблаговолил спуститься в холл, побла­года­рил пожарников и даже изъявил желание помочь в организации по­следнего этапа инспекции.

– Хорошо, – согласился Ткач и принялся распределять роли: – Епифанов и вы, капитан – стоите снаружи у главного выхода и фик­сируете секундомером время от начала подачи тревожного сигнала до выхода из офиса последнего сотрудника.

– Есть! – по-военному отвечает Толик, никогда не служивший в армии.

– Охрана действует согласно инструкции.

– Ясно, – кивает бывший полковник и демонстрирует неплохую для своих лет память: – Два сотрудника охраны остаются в холле у турникета, другая пара проверяет все помещения: один – снизу, вто­рой – с верх­него этажа.

Майор напоминает:

– Охрана тоже обязана покинуть здание.

– Так точно. Но самой последней из всех служб.

– Значит, будем фиксировать время по их выходу. И еще, – обо­рачивается Ткач к Козлову, – у меня имеется две просьбы.

– Да-да, я слушаю.

– Во-первых, я хотел бы предложить не использовать сегодня два запасных выхода. Пусть люди покидают здание через основной – так будет легче фиксировать результат.

Местное начальство переглядывается. Возражений нет.

– Во-вторых, – продолжает майор, – об учебной тревоге в компа­нии стало известно минут сорок на­зад, и некоторые из ваших людей наверняка отнесутся к ней несерьезно. Я хотел бы для чистоты экспе­римента заменить вторую пару ваших охранников и лично убедиться в том, что все сотрудники покинули офис.

Козлов смотрит на руководителя охраны. Тот в недоумении че­шет затылок.

– Пожалуйста. Я не возражаю.

Ткач торопится застолбить полученное разрешение:

– Благодарю. Ну, а ваши люди, Сергей Николаевич, могут кон­тролиро­вать правильность отсчета времени. Тоже, так сказать, ради чистоты и справедливости…

 

 

Тревогу объявили через десять минут. В каждом помещении, где штатом предусматривались рабочие места сотрудников, сработала Система оповещения и управления эвакуацией. Из подвешенных под потолком небольших динамиков слышится голос, извещающий о по­жаре и необходимости срочно покинуть здание. Над каждой дверью отчаянно мигают красные табло «Пожар», а на стенах кори­дора на равном расстоянии друг от друга вспыхивают зеленые стрелки, ука­зующие направление эвакуации.

Руководство компании собирается снаружи у выхода. Настрое­ние неплохое: курят, посмеиваются. Вся охрана внутри – в холле, возле автоматических электронных турникетов.

Не проходит и нескольких секунд после объявления тревоги, как появляются первые сотрудники, спешащие покинуть офис. Это самые исполнительные. За ними тянутся остальные. Народ громко обсуж­дает учебное мероприятие; отпускает шуточки в адрес проверяющих, и в целом доволен привнесенным в скучную офисную жизнь раз­нооб­разием.

Пропустив основную волну «спасающихся», Ткач с Толиком расходятся: милицейский капитан проверяет ход эва­куации снизу, ин­спектор-пожарник поднимается на самый верх и начинает проверку оттуда. Оба скрупулезно исполняют свои обязанности: заглядывают во все кабинеты и, обнаружив там кого-то, делают вид, будто соби­раются зафиксировать нарушение. Это работает безотказно – наруши­тель моментально подскакивает и скоренько бежит к выходу из зда­ния.

На третьем этаже люди в форме встречаются.

– Никого? – тихо спрашивает Юрка.

– Пусто, – отвечает Толик, – как зимой на пляже.

– Отлично. Лифт отключен до окончания мероприятия. Иди к ле­стнице и слушай.

– Понял…

 

 

Глава вторая

Россия; Саратов

Наше время

 

Я валяюсь на диване, потягиваю прохладное пивко из бутылки и лениво перебираю пультом телевизионные каналы. Мама чуть по­одаль стоит у гладильной доски и возит утюгом по свежевыстиран­ному постельному белью.

Натыкаюсь на новости. Что там твориться на беспредельных просторах России? Делаю звук громче, прислушиваюсь…

Опять страшилки. Население Российской Федерации медленно, но верно сокращается. Арестован очередной чиновник-взяточник. Сборная России проиграла решающий матч. Пьяные менты насмерть сбили двух пешеходов…

– Господи, что же это твориться в нашей несчастной стране?! – сетует мама. – Люди, призванные обеспечивать и защищать порядок, сами стано­вятся преступниками!

Молчу. Лучше не развивать взрывоопасную тему.

Лично меня происходящее не удивляет. Кровь закипает от воз­мущения, а удивления нет. Так уж вышло, что волна народного гнева в начале девяностых вынесла на своем гребне недалекого Ельцина. Споры о великих людях не стихнут никогда, но я в значительное влияние личности на историю не верю. По-моему, опоздай Ульянов в свой пломбированный вагон, и знаменем ре­волюции навсе­гда бы стал другой еврей – Лев Давидович Троцкий. А помри Джуга­швили в туру­хан­ской ссылке от тифа, и на Пленуме ЦК в 22-м году был бы из­бран другой Генеральный секретарь. Так и в ис­тории с Ель­циным. Никаких особен­ных заслуг этого человека в кру­шении боль­шевизма я не вижу, ибо почва для волнений и протестов готовилась в течение многих лет чередой чудо­вищных пар­тийных ошибок и объек­тивных истори­че­ских событий. Его «заслуга» в дру­гом. Придя к вла­сти, он дал сво­боду не только тем, кому она по­лага­лась по праву: простому народу, средствам мас­совой информа­ции, бизнесу. Он был излишне щедр и устроил на­стоящий бардак, раздавая ее всем без разбора, включая граби­телей, кор­рупционеров, мо­шенни­ков… А теперь мы тупо пожи­наем плоды ве­ликого ельцин­ского хаоса. Именно в тот пе­риод при­шли в органы правопорядка за легкой наживой те сотруд­ники, что ныне рас­стрели­вают мирных гра­ждан, сбивают по пьяни детей и бе­ременных жен­щин. Именно тогда в госу­дарственные струк­туры хлы­нули те чи­нов­ники, что отстроили и про­должают от­страи­вать дворцы на взятки и ворованные деньги. Именно тогда закла­ды­вался глубо­чайший провал в демогра­фии и в экономике страны. Ко­вался сего­дняшний позор в научной, спортив­ной, культур­ной, со­ци­альной сфе­рах. Каких-то восемь-десять лет без­закония и… как го­во­рят в нашей бригаде: «Здравствуй АНУС!»

Эх… Ладно, чего теперь воду в ступе толочь.

На экране телевизора звонкой пружиной раскручивается очеред­ной сюжет голливудской бредятины о спасении американцами мира. По­чему-то они спасают его исключительно в кино, а в настоящей жизни только и делают, что приближают его безвременную кончину. И не­изменно с молитвой: во имя всего святого!

Какая прелесть.

Дотягиваюсь до пивной бутылки, но та оказывается пуста.

– Мам, ты замечала, какие у товарищей американцев большие и ладони?

– Наверное, много работают?..

– Да, работать они умеют – этого не отнять. А ручищи рас­плю­щенные, по-моему, оттого, что постоянно сами себе аплодируют.

Вздох­нув, выключаю пультом телек, встаю и тащусь в свою ком­нату.

– Пашенька, я сегодня утром начала тратить те деньги, что ты мне дал, – наглаживая утюгом наволочку, виноватым голосом при­знается мама. – Купила на рынке очень дорогую рыбу…

Я останавливаюсь рядом.

– Ну и правильно сделала.

– Там сегодня палтуса привезли – по сто пятнадцать рублей за килограмм. Рыбки – одна к одной. Я не устояла и взяла полтора кило­грамма…

– Отлично. Сегодня будем кушать на ужин рыбу, – целую маму в щеку и забираю из стопки выглаженного белья свои джинсы.

– Ты куда-то собрался?

– Да. Пойду, проветрюсь. Что-то засиделся я дома…

Спустя четверть часа с удовольствием выхожу на улицу, вдыхаю полной грудью воздух и направляюсь на набережную. Бытует такое мнение, что возле большой воды жара переноситься легче. Сейчас проверим…

Вторая половина дня. Яркое солнце, раскаленный асфальт много­ярусной саратовской набережной. Народу вокруг мало – большинство горожан мучаются на работе, остальные спасаются от зноя за горо­дом.

Ныряю в первое попавшееся кафе, устроеннее прямо под сенью каштанов. Тупо и согласно Марксу меняю у продавщицы деньги на пиво. Усев­шись за столик, любуюсь бескрайними волжскими просто­рами, наслаждаюсь холодным напитком и абсолютной сво­бодой…

Через час становиться скучно.

Пиво – это здорово, но врачи рекомендуют употреблять его в компании с хорошими людьми. Скажем, с друзьями у крыльца заго­родной баньки или с симпатичной телкой накануне качественного секса. Тогда и жизнь приобретает оптимистичные оттенки.

Увы, но на малой родине у меня с друзьями, банькой и телками туговато.

Рассчитавшись, покидаю кафе, выуживаю из кармана мобильник и набираю номер Серафимы. Пару дней назад в доме Андрея нам так и не удалось спокойно поговорить: то Юрка со своими закидонами, то единогласные просьбы вспомнить боевые будни…

Прощаясь, мы обменялись с ней номерами телефонов и догово­рились созвониться. По-моему, самое время.

 

 

Серафима живет почти в центре, работает на окраине города, в какой-то бу­мажной конторе именуемой офисом. Сказала, что подъе­дет ровно в семь, и просила подождать у дома. Неспешно иду к обо­значенному объекту, «инспектируя» по пути все платные туалеты.

Нахожу нужную улицу и дом, ныряю в арку в надежде повстре­чать во дворе свободную лавочку. Во дворе орут дети, по-военному грохают китайские петарды. А все лавки оккупированы местными бабками, подозрительно косящими в сторону любого чужака.

– Ладно, – ретируюсь в арку, – подожду на улице.

Навстречу выплывают две мужские фигуры. Судя по внешности, гости с Кавказа. На этих горных орлов глаз у меня наметан – легко опознаю за километр.

Разминулись.

Замедляю шаг, оглядываюсь. И успеваю заметить, как один из парней быстро отворачивается.

Останавливаюсь, изо всех сил напрягая мозги. Одного из них я где-то видел. Того, что постарше и седыми висками…

Пока память метет сусеки, я машинально меняю курс на сто во­семьдесят и ускоряю шаг. Видимо, в такие мгновения телом человека руководит не холодный рассудок, а интуиция, предчувствие чего-то важного.

Снова оказываюсь во дворе.

Озираюсь по сторонам, но этих двух не вижу. Их нигде нет. Ис­парились. Детский визг и бабки галдящие о своем…

Сзади шаги. Резко оборачиваюсь и вижу улыбающуюся Сера­фиму.

– Давно ждешь? – приветливо протягивает она руку.

– Нет. Всего пару минут.

– А я сорвалась пораньше. И доехала быстро – пробок сегодня больших нет.

– Пятница, – соглашаюсь я, – народ с середины дня срывается к реке, на природу.

 

* * *

 

Мы прогуливаемся по городскому скверу с ласковым названием «Липки». Тенистые аллеи, фонтаны, изумрудная зелень газонов, цветы. Горожане любят этот небольшой парк, венчающий восточную оконечность центральной пешеходной зоны. От него рукой подать и до Волги, и до Театральной площади, и до саратовского «Большого» театра.

Непринужденно болтаем второй час. Серафима рассказала о себе, по­том расспросила меня о новостях и переменах в жизни.

Какие у меня новости? Какие к черту перемены?..

Стал заместителем командира бригады, получил погоны подпол­ковника. А вместе с ними дырку в бедре от пули. Вот и все мои ново­сти.

– Почему до сих пор не женился?

– На это вопрос есть ответ романтический, но неверный. Дескать, не встретил свою половинку: единственную и неповторимую, – от­шучи­ваюсь я. – А на самом деле все проще. Зачем? Чтоб иметь уве­ренность в завтрашней ночи? К тому же, женитьба – слишком доро­гостоящее для меня решение проблемы стирки, ужина, уборки квар­тиры. Я уж как-нибудь сам.

– Ты неисправим, – смеется Серафима, – как всегда иронизиру­ешь и врешь.

– Наполовину.

– Господи, и почему мужчины нам постоянно врут?!

– Мы бы столько не врали, если бы вы столько не спрашивали…

У нее тоже без особых перемен. Немного продвинулась по слу­жебной лестнице, добилась повышения зарплаты. А в личной жизни – полный тромбоз. До сих пор не может забыть Андрея, ни с кем не знако­милась, ждет… Одним словом, ее отношение к его исчезнове­нию очень схоже с моим. Мы оба не хотим верить в смерть дорогого нам человека, пока не получим достаточно четких тому подтвержде­ний.

Родителей у Серафимы нет – отец погиб в автомобильной ката­строфе, мама умерла через год после смерти отца. Осталось не­сколько родст­венников, из которых более или менее тесные отноше­ния она под­держивает с двоюродной сестрой.

Я частенько посматриваю на профиль ее лица, на роскошную грудь. Красивых женщин на свете много, но Серафима – особенная, и она это знает. Грациозная, сексуальная; манерами и жестами похожая на сытую пантеру. Беспорядок темных волос и простенький летний на­ряд нисколько ее не портят. Наоборот – внешний вид этой знающей себе цену женщины даст фору любым стильным макияжам и платьям от кутюр.

 

 

Прогулка заканчивается поздним вечером. Мы возвращаемся к дому Серафимы, когда небо окончательно темнеет, жара спадает, а узкие улочки навод­няются людьми. Я готов продлить общение до поздней ночи, но де­вушка торопится домой, ссылаясь на неотложные дела.

Миновав мрачную арку, подходим к двери подъезда. Серафима оста­навливается, подает руку.

Беру ее ладошку и тяну в подъезд:

– Я должен проводить тебя до квартиры.

До третьего этажа поднимаемся пешком.

Проходя мимо подъездного окна, обращаю внимание на две оди­нокие фигуры, быстрым шагом пересекающие двор. На секунду при­тормаживаю, всматриваюсь… Не с этими ли орлами дове­лось столк­нуться в арке прежде, чем меня окликнула Серафима? Очень похожи. И чего здесь отираются весь вечер?..

У двери квартиры останавливаемся, молчим. Расставаться нам не хочется – ни мне, ни ей. Этажом выше в раз­гаре разудалая пьянка с музыкой, топотом и криками.

Смотрю на слабоосвещенный потолок. Такое ощущение, будто он содрогается и стряхивает с себя побелку.

– Весело тут у вас.

Она тихо смеется:

– Ты же знаешь – самые тихие соседи всегда обитают снизу.

– Точно.

Девушка прячет взгляд и роется в сумочке в поисках ключей…

Тихо щелкает замок. Она толкает дверь и переступает через по­рог. Задержавшись на мгновение в темном проеме, оборачивается и молча кивает на прощание.

Дверь глухо закрывается, обозначая границу между нашими ми­рами. Я не спешу спускаться вниз. Пару минут стою на площадке, курю.

И слушаю, как Серафима плачет в прихожей…

 

* * *

 

Я ее отлично понимаю. Они с Андреем любили друг друга больше жизни, и у них, несомненно, получилась бы отличная семья: крепкая, дружная, счастливая.

Не сложилось. Вместо свадьбы – ужас­ное известие и сбивчивые рассказы сослуживцев: операция на пере­вале, затяжной бой с много­численной бандой, сход лавины… И никаких следов, не смотря на долгие поиски спасателей. Все погибшие найдены и под­няты из уще­лья. А трое канули в неизвестность: капитан Ткач, сержант Дёмин и рядовой Синица.

Признаюсь: Серафима мне очень нравится.

Правда, доброжелатели тут же оглушат язвительным шипением. А как же холостяцкие убеждения с незыблемым принципом незави­симости? А куда же подевался твой здоровый цинизм, презирающий всю эту любовь-морковь, придуманную евреями, чтобы денег не пла­тить? А где же продвинутая теория о том, что быть клиентом элит­ного борделя во сто крат выгоднее и приятнее, чем содержать жену?..

На самом деле все просто. Истина заключается в почтительной дистанции между мной и Серафимой, по-прежнему носящей статус «невесты лучшего друга». Поэтому симпатия и прочие сентименталь­ные сопли имеют место быть на расстоянии в несколько широких ша­гов. Я впервые обнаружил, что по-доброму завидую Андрюхе, за пару лет до его исчезновения. И завидую до сих пор. Увы, но в моей жизни таких жен­щин, к огромному сожалению, не было.

Серафима тоже относится ко мне по-особенному: всегда с радо­стью со­глашается на встречу, когда я наведываюсь в родной город; всегда добра и приветлива; всегда искренне грустит, провожая из от­пуска в обратную дорогу.

Тем не менее, мы всего лишь хорошие друзья.

Возможно, кто-то посчитает это излишней принципиальностью или простой глупостью. Но мы с ней именно такие. Такие, в виду того, что меня с Андреем связывала НАСТОЯЩАЯ ДРУЖБА, а ее – НА­СТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ.

Нам с Серафимой не хватает друг друга – мы это чувствуем. Но мы останемся только друзьями до тех пор, пока не получим исчерпы­вающих доказательств того, что хранить верность больше некому.

Есть и еще одна проблема. Правда, несоизмеримо меньшего масштаба, чем вышеописанная. Однажды – год или два назад, я слу­чайно услышал несколько фраз из разговора Дарьи Семеновны с Се­рафимой. Помнится, я дымил у открытой балконной двери, а жен­щины колдовали на кухне – готовились поминать Ан­дрея. Помешивая что-то на скворчащей сковородке, тетя Даша полю­бопытствовала:

– Замуж-то, голубушка, не надумала?

– За кого? – опешила девушка.

– Как за кого?! Неужто достойных мужчин нету? Вон погляди-ка на Павла. Чем он тебе не гож?

За подобную рекламу я готов был объявить Юркиной тетке бла­годарность с занесением в личное дело.

А Серафима, вздохнув, сказала:

– Павел замечательный человек, но…

– Что ж в нем не так? Или у тебя уже кто-то есть на примете?

– Нет у меня никого. Не в этом дело.

– Так в чем же?

Помолчав, девушка тихо поведала:

– Я поклялась, Дарья Семеновна, когда попал Андрей… Покля­лась, что никогда больше не свяжу свою жизнь с человеком их про­фессии. Поймите меня правильно – это не капризы…

 

 

Плач за дверью стихает.

Докурив сигарету, я неторопливо спускаюсь вниз и направляюсь домой…

Когда до полуночи остается четверть часа, а до старой пяти­этажки на Бе­логлинской не более двухсот метров – я решаю выкурить последнюю на сегодня сигарету. Остановившись, шарю по карманам. Щелкнув зажигал­кой, слегка разворачиваюсь, прикрывая ладонью пламя от легкого ночного ветерка. И вне­запно замечаю на противопо­ложной стороне две мужские фигуры.

Осторожно всматриваюсь…

Какая прелесть! Неужели те же – из арки? Или другие?..

В любом случае, это «случайные» встречи начинают меня раз­дражать.

 

 

Глава третья

Россия; Москва

Наше время

 

Более месяца Юрка целенаправленно подбирал подходящую кон­тору для вопло­щения в жизнь разработанного плана. Важнейших кри­териев для от­бора было не­сколько. Во-первых, жертва будущего экс­проприации должна находиться как можно дальше от Сара­това – от места постоянного проживания пятерых подельников. Во-вторых, жертва просто обязана быть бога­той. И, в-третьих, о ней необходимо иметь максимум разно­образных све­де­ний.

С самого начала разработки Ткач почти не сомневался: такую контору следует искать в Москве или в Питере. В крайнем случаях – в Екатеринбурге. Названные города отвечали и условиям безопасности (далеко от тихого волжского города), и ассортиментом потен­циаль­ных жертв (огром­ная плотность не­бедных организаций). С третьим «зайцем» было слож­нее, потому что помимо общих сведений, требо­валась и некая закрытая информация, которую в Ин­тернете или в справоч­ной литературе отыскать практически невозможно.

Помог случай. На просторах всемирной сети, в одном из русскоя­зычных форумов Юрка наткнулся на особу, хвастающую полученным местом в процветающей компании. Компания зани­малась разведкой и добы­чей нефти в обширных регионах западной Сибири. Девчонка по­лучила должность в бухгалте­рии головного московского офиса и спешила поделиться с мировым сообществом радостью от назначен­ного оклада.

– Отлично, – потирая руки, зловеще оскалился молодой аферист. И принялся разводить дурашку.

Через месяц непринужденного виртуального флирта Ткач знал об ООО «Московская нефтяная компания Глобал-Петролиум» все, вплоть до количества комнат для курения и оттенков керамической плитки в женских туа­летах. И почти все из того, что требовалось для старта операции.

Благодаря безудержной болтливости новой подружки, стали из­вестны подробности некоторых проверок головного офиса санитар­ной службой во время эпидемии свиного гриппа, и сотрудниками МЧС после пожара в Перми. Также девчонка поведала о режиме ра­боты охранников, о решетках на окнах двух нижних этажей и даже прислала с десяток своих фотогра­фий, сделанных в рабочем кабинете. Рассказала, где расположена бухгалтерия с кас­сой, и назвала сумму премиальных за прошедший квартал. Нако­нец, растрезвонила о сро­ках ко­мандировки директора.

Последний нюанс и стал решающим в определении точ­ной даты «инспекторской проверки».

 

* * *

 

Войдя в бухгалтерию, Ткач первым делом открывает папку. Са­мое объемное отделение занимает белоснежный ноутбук с очень рез­вым процессо­ром и огромным объемом оперативной памяти. Спустя полминуты соеди­ненный кабелем с местной сетью, ноутбук извещает хозяина о готов­ности к работе.

– Погнали, – командует тот, запуская собственноручно написан­ную прогу для подбора ключа – электронно-цифровой подписи к сис­теме «Клиент-Банк».

Пока программа скрипит мозгами, Юрка бросает взгляд на ме­таллическую дверь в смежное помещение – кассу. Замок сложный – сувальдный, име­нуемый в народе «сейфовый». На борьбу с подобным механизмом при наличии соот­ветствующих инструментов ушло бы не больше двух-трех ми­нут: прочные «свертыши», накидной ключ с длинной ручкой и усилие в двадцать-тридцать килограмм. За дверью, скорее всего, тя­желень­кий современный сейф с электронным кодо­вым замком какого-нибудь за­служен­ного импортного производителя – «La Gard» или «KG Group». Нынешние финансисты любят эту дрянь с громкими названиями. Впро­чем, западный бренд – не панацея от любопытства мастеровитых рус­ских людей. Интеллектуалу Ткачу было бы интересней повозиться с кодом, но в режиме дефицита вре­мени сошел бы и мощный электро­шокер – универсальный помощник в борьбе с любыми кодовыми па­нелями, стоящими и на домофонах, и на симпатичных сейфах.

Однако все это – никчемные фантазии. Еще на ранних стадиях разработки операции Юрка наотрез отказался от реальных взломов и грабежа налички. В его элегантном замысле не было места грубой силе. Почему? Все просто. В случае ахтунга в завершающей фазе на выходе из данного коммерче­ского учре­ж­дения, у господ оперативни­ков и следователей окажется на руках лишь факт неправомерного ис­поль­зования форменной одежды госу­дарственных структур. А что до крупного хищения безналичных средств… Для на­чала его нужно об­наружить, что будет крайне за­труднительным делом.

Молодой человек смотрит на экран ноутбука, убеждается в под­боре ключа к «Клиент-Банку» и запускает следующую операцию. А пока программа занимается счетами и транзакциями, осторожно вы­глядывает в коридор…

У лестницы торчит Толик. Заметив товарища, он делает знак: продолжай все тихо.

Готово.

– Ай лайк Ресет-Ресет ит, – напевает лжемайор, запуская третий этап, скрывающий следы пребывания чужаков на сервере.

Это две ми­нуты нервного ожи­дания.

Дело сделано. Последний клик и Юркин шедевр – прога для не­санкционированного общения с «Клиент-Банком» – уничтожает сама себя, выковыривая из реестра, системных файлов и прочих цифровых закутков все ссылки на себя любимую.

– Упс-с, – корчит довольную рожу Юрка. – Хакер – не преступ­ник. Хакер – художник. А пароли и коды ломаются нами исключи­тельно ради свободы…

Белый ноут затих; с тихим щелчком закрывается крышка.

Через секунду Ткач покидает бухгалтерию с кожаной папочкой под мыш­кой. До первого этажа майор МЧС с капитаном милиции бе­гут трус­цой, а в кори­дор выплывают спокойно, с деловым достоинст­вом со­лидных людей.

В холле никого – весь народ толпится снаружи. Щурясь от яр­кого солнца, офицеры выходят на просторное крыльцо.

– Отлично, товарищ майор! – с бодрым идиотизмом на лице ра­портует Базылев. – Последний сотрудник уложился в норматив «от­лично».

– Так и доложим начальнику Управления, – щедро обе­щает «ин­спектор» и прощается с Козловым: – Благодарю за понима­ние и со­действие. Надеюсь, в дальнейшем у нас никогда не возникнет раз­но­гласий.

– До свидания, – протягивает тот руку.

– Было очень приятно с вами пообщаться, – подобострастно вто­рит началь­ник службы безопасности.

Первыми возвращаются к турникетам и к мониторам наружного наблюдения охранники. За ними неторопливо тянутся сотруд­ники. Козлов с отставным полковником стоят на краю тротуара – ку­рят, а заодно делают вид, будто любезно провожают гос­тей.

– Дружок твой из МЧС не звонил? – без особой надежды справ­ляется замдиректора.

– Нет. Но обещал перезвонить сразу, как разузнает об этой про­верке, – выпускает клуб дыма полковник.

– Смотри-ка, оказывается, это наклейки, а я думал – их красят…

– Кого красят?

– Служебные машины, – кивает вслед отъезжающим авто Коз­лов. – Видишь, на заднем крыле «Форда» край синей полосы повис.

– Ого!.. И вправду болтается на ветру, – недоуменно чешет репу бывший вояка. – Что-то не нравится мне эта внезап­ная проверка. С наклейками на машинах…

Козлов долго смотрит вслед умчавшимся автомобилям и посте­пенно меняется в лице.

Наконец, отшвырнув недокуренную сигарету, грозно рычит:

– Срочно звони в МЧС! И в милицию тоже!..

 

* * *

 

– Да здравствуют ламеры, лохи и чайники! – устало откидыва­ется на спинку кресла Юрка.

– Как все просто, Юрок! – восторженно шепчет Базылев, управ­ляя автомобилем и беспрестанно поглядывая в зеркало на оставшихся у главного входа в офис мужчин. Представительных, немолодых, не­глупых. И только что с потрясающей легкостью обведенных вокруг пальца.

Ткач деловито достает карту московских улиц.

– А гениальное всегда просто. Правда, когда оно уже сделано.

– Ха! Ты у нас от скромности не помрешь!

– Знаешь, Баз, когда нет других достоинств, скромность как будто и не к чему…

Тут он действительно скромничает – достоинства у него есть. Это и острый пытливый ум, и любовь к точным наукам, и умение це­нить дружбу.

Однако восторг и радость подавляются нервным напряжением. Вдруг сейчас хва­тятся? Вдруг вышлют погоню или сообщат в ме­н­товку?..

Проходит минут пять. Приятели уже порядочно отъехали от офиса ООО «Московская нефтяная компания Глобал-Петролиум». Ткач елозит пальцем по страницам атласа, направляя авто подальше от широких магистралей. В переулках старой Москвы тише, милиция встречается реже.

Намного успокоившись, Базылев косит на гербовую папку, ле­жащую на Юркиных коленях под атласом:

– Деньги там?

– Нет, Баз, – вздыхает тот. Перед операцией он детально объяс­нил товарищам механизм экспроприации награбленных у народа де­нег. А некоторые из товарищей все равно остаются в непонятках. – Наличных денег у меня ровно столько, столько и было до посещения «милых» людей, беззастенчиво выкачи­вающих из недр нашу общую нефть.

Смысл фразы до сидящего за рулем товарища не доходит.

Юрка не выдерживает – разражается громким хохотом и гладит кожаный бок с золоченым двуглавым орлом:

– Это инструмент, понимаешь? Универсальная от­мычка. Ацети­леновая горелка для вскрытия удаленных сейфов. Ясно?

Баз неуверенно кивает.

– А сто пятьдесят миллионов рублей, – продолжает Ткач, – рас­киданы по полусотне открытых накануне счетов, которые желательно поско­рее очистить.

– Сто пятьдесят миллионов!! Это же… Это…

– Не тужься, Баз – это пять миллионов баксов. По одному на брата.

– По миллиону долларов на каждого?! Нифигасе! Мы же теперь богаты, Юрок!

– Типа того.

– Господи! Мы с женой, наконец-то, купим свою квартиру и за­живем по-человечески!..

– А я свалю в Грецию или Черногорию…

– Слушай, ты нашел отличный способ! Что нам стоит через полго­дика по­вторить попытку, а? Опыт же есть…

– Нет, дружище, – решительно перебивает Ткач. – Если до­рога свобода, то повторяться не стоит. Закончатся деньги – напряжем мозг и придумаем более изощренный способ. Со­гласен?

– Да я теперь во всем с тобой согласен! Ты просто гений!!

– Тогда жми на газ. Мы должны как можно ­быстрее избавиться от маскарада, разъехаться и свалить из Москвы в разных направле­ниях.

– Ты прав. Не время расслабляться, – сосредоточенно твердит упитанный молодой человек в форме старшего лейтенанта.

Интуитивно хочется отъехать подальше от места преступления, но форма и броская символика служебных машин не дают покоя. Парням ме­рещится, будто москвичи пялятся на них, показывают пальцами и провожают подозрительными взглядами. А уж встреча с настоящими ментами отныне представляется катастрофой.

– Сюда? – притормаживает Базылев перед поворотом в узкий пе­реулок.

Кривая улочка в ширину едва позволяет разъехаться двум маши­нам; тротуары – не более полутора метров. Пешеходов не видно. Только стая собак.

– Давай.

Машины ныряют в улочку, проскакивают несколько кварталов.

– Смотри, – показывает Юрка на глухую стену старого дома и ровный рядок мусорных баков, – по-моему, неплохо.

– А дом напротив? – кивает приятель на красивую трехэтажку – то ли офис, то ли жилое строение.

– Черт с ним. Очистим быстренько машины и рванем дальше. Тормози!..

Ткач, Гобой и Мухин переодевались в привычную одежку. Базы­лев и Толик сдирали с бортов разноцветные наклейки…

Прошло минут пять. Успевшие переодеться парни подменили то­варищей. Поменяв форму старлея МЧС на привычную гражданскую одежду, Базылев и нырнул в багажник за настоящими номерными знаками…

И вдруг в конце проулка раздается завывание милицей­ской си­рены. Юрка на мгновение замирает. Потом беспомощно озирается по сторонам и шепчет побледневшими губами:

– Нет… это не возможно. Они не могли нас так быстро вычис­лить!..

– Это ведь не за нами, Юра? Это не за нами, да?.. – испуганно бормочет Базылев, пытаясь свинтить синий номер. Дрожащие пальцы не слушаются…

Сообразительный Мухин ныряет внутрь «форда». Гобой же по­чему-то топчется на тротуаре, теребя в руках снятую с двери синюю пластиковую ленту и, затравленно взирая на разработчика операции.

– Бросайте все! – орет тот. – Делаем ноги!

«Все» летит в мусорный бак. Дружно хлопают дверцы, ревут движки. Машины срываются с места и несутся по кривой узкой кишке.

На левой бочине «форда» сиротливо темнеет обрывок полосы с надписью «Милиция». На капоте белой «Нивы» одиноко красуется большая эмблема МЧС. Управляет ей, конечно же, Баз – он хоть и не Шумахер, но опыта вождения у него несоизмеримо больше, чем у Юрки.

Юрка же беспрестанно оглядывается и бормочет, точно читает молитву:

– Только бы не объявили «перехват»! Только бы не объявили…

– Едут? Их уже видно?

– Два ментовоза. Примерно в квартале.

– А что будет, если объявят этот… «перехват»?

– Хреново будет. Начнут тормозить все похожие машины в Мо­скве и области.

– Влипли, – шепчет Базылев и еще крепче сжимает руль.

Они действительно влипли. «Конкретно» – как любил выра­жаться быв­ший хоккеист Толик.

Первым заподозрил подвох приятель началь­ника службы безо­пасности, работающий в Главном управле­нии МЧС по Московской области. Стоило бывшему полковнику по­звонить ему и на всякий случай поинтересоваться о причинах и воз­можных последствиях вне­плановой по­верки, как приятель насторо­жился, задал несколько наво­дящих во­просов, расспросил о личности моложавого майора из Управления Государственной Противопожар­ной Службы ЦАО. По­обещав разо­браться и перезвонить, он связался с оперативным де­журным данного Управления. А, выяснив, что сего­дня никаких про­верок ООО «Мос­ковской нефтяной компании Гло­бал-Петро­леум» не планировалось, немедленно известил о самозва­ной инспекции органы внутренних дел.

Два усиленных милицейских наряда подкатили к офису «Глобал-Петролиум», разминувшись с «инспекцией» максимум на три ми­нуты. Расспросив о направлении, в котором испарились аферисты, старший наряда поспешил передать информацию в оперативный центр.

И с этого момента закружилось…

 

* * *

 

Парни едут по узким улочкам, постепенно перемещаясь с юго-востока на северо-запад. Ткач едва успевает читать однообразные таблички-аншлаги: «Лялин переулок», «улица Чаплыгина», «Хари­тоньевский пере­улок»… Мен­товские машины прочно держатся на дистанции по­лу­тора-двух квар­талов. В районе Покровки прямо перед носом с вклю­ченной сиреной пулей пролетает бело-голубой ментовоз, видимо мчавшийся на пере­хват. Но что-то в милицейском экипаже не срослось.

– Ух, вот это экшн! – восклицает Баз.

– Это нервяки, а не экшн! – держится за ручку дверцы Юрка. – Вот из-за таких моментов я на фильмы ужасов не хожу. Потому что от неожиданности обделаться можно. Прямо в зале.

Базылев старается ехать быстро, но это не всегда получается на улочках старой Москве. В их тесноте невероятно много припаркован­ных легковушек и зевающих пешеходов.

Наконец, переулок упирается в широкую магистраль.

– Куда? – кричит Баз.

– Вправо. А Толику сейчас покажу, чтоб крутил влево.

«Нива» притормаживает на перекрестке, и Ткач, высунувшись в окно, изъясняется с друзьями при помощи жестов. Порядок отступле­ния из столицы детально разбирался при подготовке, поэтому парни без труда по­нимают суть подаваемых Юркой сигналов.

Мясницкая. Две машины разъезжаются в разные стороны: «Нива» – ныряет вправо; «форд», сигналя и мигая фарами, встраива­ется в поток идущий в противоположную сторону.

Ткач лихорадочно листает атлас. Отыскав нужный район, си­лится проложить маршрут к пригороду…

– Куда? – снова орет напарник, завидев глухую пробку перед вы­ездом на широченный проспект.

– Это Садовое кольцо. Давай опять вправо – в переулок!

– Но мы же и приехали с той стороны!

– Плевать! Нам главное оторваться от этих козлов! Паял я их маму…

Кривая улочка оказалась Большим Козловским переулком. За ним следуют такие же забитые стоящим транспортом улочки, назва­ния которых смешиваются в Юркиной голове в одну густую кашу. Больше всего он боится мостов через Яузу и путе­проводов че­рез же­лезку. Почему-то представляется, что там непре­менно поджи­дает за­сада. Но, в конце концов, он запутывается до такой степени, что швы­ряет атлас назад и направляет внедорожник наугад, интуи­тивно…

 

 

Юркая «Нива» мчится то на юг, то на запад; то, крутанувшись вокруг утопающего в зелени квартальчика, меняет направление на сто восемьдесят. С четверть часа сумасшедшего слалома приводят их на широкий проспект, а тот прямиком выстреливает на мост через реку. Не ус­пев испугаться, Ткач понимает, что мост позади.

Развернувшись назад, он долго всматривается в поток. И вдруг радостно сообщает:

– Баз, а ментов-то, вроде нет. Оторвались!

– Чо, правда?!

– Точно говорю! Ныряй в укромное местечко – сдерем эту эмчэ­эсовскую хрень с капота и выбросим форму.

«Нива» послушно сворачивает вправо.

И первое, что видят друзья, оказавшись на улице Верхней Ра­ди­щевской – столб черного дыма с невероятным скоплением прохожих зевак, а также специальных автомобилей: пожарных, медицинских, милицейских.

– Что там? – взволнованно спрашивает Ткач.

– Горит что-то, – вытянув шею, бормочет товарищ. – Пожар…

Два встречных потока, управляемые парой гаишников, медленно движутся мимо затора, образовавшегося из-за приехавших на пожар спецмашин.

Друзья переглядываются. Деваться некуда. Слева бесконечная колонна легковушек, за колонной здание станции метро «Таганская» и красная церквушка с белым орнаментом. Справа двухэтажное строение – тоже старое и тоже красное. К тому же длинное – аж на полквартала. За ним виднеется уходящий вправо проулок, но он дальше, чем машу­щие полосатыми фаллосами гайцы.

– Не дергайся, Баз. Езжай спокойно, – цедит сквозь зубы Ткач. – Им не до нас. Эти ребята здесь из-за пожара…

И они двинулись вместе с потоком вперед. Двинулись, чтобы че­рез минуту у обоих перехватило дыха­ние, и округлились от ужаса глаза…

 

 

Глава четвертая

Россия; Саратов

Наше время

 

Мы проходим с Серафимой мимо грандиозной стройки. Огром­ное, чернеющее на фоне серого вечернего неба недостроенное здание, по­хоже на исполинский куб. Или на заброшенный заводской корпус.

– Когда-то меня водил за руку по этой улице дедушка, – посмеи­ва­ясь, поглядывает на долгострой Серафима. – Водил и мечтал о том, как мы с ним пойдем на спектакль в новый сияющий волшеб­ным све­том Театр юного зрителя.

Один бок и часть фасада здания отделаны зеркальными стеклами с магическим, синеватым отливом. От­делка произведена столь давно, что замечательным стеклам грозит участь козырька из сталь­ных кон­струкций. Практически готовый ко­зырек приговорили и уничтожили за моральную старость.

– Наверное, мне исполнилось тогда лет пять или шесть, – вспо­минает девушка. – Значит, дедушкиному обещанию – четверть века. Представляешь? Мой дедушка давно умер, а недостроенный ТЮЗ так и стоит вечным памятником людским порокам…

Сильно подмечено. Оттого гости и называют наш многострадаль­ный город «Гадюкино», что ничего в нем не меняется к лучшему. Старый советский аэропортик, со всех сторон окруженный город­скими кварталами; допотопный мрачный вокзал, умирающие очаги культуры… Но что поделаешь? Мы же не глупые азиаты, чтобы за воровство отру­бать конечности! Мы народ гуманный, добрый, жало­стливый. Вот и терпим.

Усмехаюсь:

– Вообще-то, эта стройка старше меня. А мне уж скоро стукнет сорок.

– Сорок?! Ах, ну да – ты же ровесник Андрея. С ума сойти – стройке сорок лет! Нужно послать заявку в книгу рекордов Гиннеса.

– Будет тебе Серафима. В современном миропорядке многие вещи вы­зывают недоумение с острым желанием материться. К при­меру, шлюхи, поющие со сцены о любви; или политики, молящиеся Богу в церкви…

Мне удалось вторично вытащить ее на прогулку по вечернему городу. Она не сопротивлялась, не отыскивала веских причин для от­каза. Просто согласилась и спросила, где я буду ее ждать.

Планов у нас никаких. Посидели часок в кафе, а теперь просто болта­емся по центру и говорим, говорим, говорим…

В гарнизоне под Ставрополем у меня имеется подружка – симпа­тичная блондинка по имени Наташа. Кстати, ровесница Сера­фимы. Но у нее муж, дети и домашние животные в ассортименте. Она все еще красива. У нее великолепные глаза азиатки и бешеный темпе­ра­мент. Она дважды рожала, но сохранила стройное и упругое тело семнадцатилетней школьницы. Наши отношения развивались стре­ми­тельно, пока не достигли интимной близости. Лежа в постели по­сле исступленного секса, я вдруг отчетливо осознал: этого вполне доста­точно, и ничего, кроме секса мне от Наташки не надо. Похоже, и она была того же мнения. Мы не виноваты – это рефлекс, стереотипная реакция.

Здесь же совершенно другое. Всякий, пообщавшись с Серафи­мой, непременно почувствует аромат достоинства, высокую породу и не­вероятную красоту внутреннего мира. Я хоть и провел большую часть жизни в обществе с ограниченным запасом слов, но искусство и кра­сота – вещи понятные любому неандертальцу. Есть такие жен­щины, рядом с которыми даже мужланы, похожие на диких зверей с сомнительным налетом разумности, преображаются: ищут урну, чтобы выбросить окурок; шарят по карманам в поисках платка, коего там отродясь не бывало; роются в лексиконе, выбирая выражения по­мягче, покультурнее…

Это тяжелый труд и большое искусство – быть такой женщиной. Серафима именно такая. И поэтому я не удивлен своему желанию, как можно чаще находиться рядом с ней.

Памятник долгострою остался позади, а вместе с ним ушли и от­вратительные мысли о глупости и ненасытности жадности несколь­ких поколе­ний саратовской власти. Да и не стоит власть того, чтобы о ней долго думать и говорить.

В сумочке у Серафимы звонит телефон. Коротко переговорив с кем-то, она смотрит на горящий экран, листает странички. Вздохнув, пря­чет аппарат и невесело сообщает о недавнем телефонном разго­воре с тетей Дашей.

Настороженно интересуюсь:

– У нее что-то случилось?

– Как сказать?.. Плакала. Жаловалась на Юру, просила погово­рить с ним.

– А где он, кстати?

– Не знаю, – пожимает она плечами.

– Вот я не знаю. Второй день пытаюсь дозвониться…

– Безуспешно?

– Этот охламон просто сбрасывает звонки.

Молча проходим мимо цирка и работающего фонтана в виде одуванчика. Неболь­шая площадь полна молодежи; отовсюду доно­сится музыка. От Кры­того рынка направляемся к дому Серафимы.

Искоса поглядывая на расстроенную спутницу, беру ее под руку и заверяю:

– Ладно, не грузись – сейчас провожу тебя и заеду к Дарье Семе­новне. Выясню.

– Но тебе придется идти домой за машиной.

– Я на такси. Так получится быстрее.

– Перезвонишь мне тогда, ладно?

– Конечно…

Конечно, перезвоню. Когда доберусь до района, где находится квартира тети Даши и Юрки. А это не так уж близко…

 

* * *

 

Расставшись с Серафимой, иду сквозь темную арку с твердым наме­рением поймать такси – пешочком нагулялся до одури. Да и время не детское – Дарья Семеновна скоро досмотрит последний се­риал и уляжется спать.

Помня о странных встречах под аркой, сбавляю шаг и невольно прислушиваюсь…

Никого. Во дворе и на улице – пусто.

Добравшись до оживленной трассы, вскидываю руку и с удо­вольствием усаживаюсь на заднее сиденье тормознувшей рядом «де­сятки». Ехать минут двадцать, если не упереться носом в пробку. Од­нако для серьезных пробок слишком поздний час, и мы движемся по городу достаточно быстро.

Расслабленно взирая в окно, размышляю о младшем Ткаче. О его студенческих увлечениях написанием троянских программ, о взломах неприступных немецких сейфов; об отсидке в колонии; о его нынеш­них увлечениях странными сайтами; о необъяснимой нервозности…

Где его носят черти? Задумал очередную пакость или отрывается по полной, как и положено молодому холостяку? Завис у Ирэн. Или опух от бухары и отлеживается у друзей-собутыльников?..

Я частенько ворчу в адрес Юрки, и лишь воспоминания о собст­венной веселой молодости остужают эмоции, заставляют сме­нить гнев на терпимость – ведь мои юношеские увлечения были ни чуть не лучше, не честнее его увлечений. Короче говоря, я готов был про­стить ему многое, только не возврат к старым грешкам. Любой чело­век вправе совершить ошибку. Но разница заключается в том, что ум­ный их не повторяет, а безалаберный дурачок только тем и за­нят, что наступает на одни и те же грабли…

Перед поворотом на улицу Чернышевского – одну из немногих широких магистралей Саратова, мы все-таки застреваем в небольшой пробке, растянувшейся на квартал-полтора и, оказываемся зажатыми со всех сторон. Справа огромный автобус, впереди «Газель», слева иномарка. Назад оглядываться лень – там тоже тарахтит чей-то двига­тель. В открытые окна начинает просачиваться едкий запашок вы­хлопных газов…

Наконец, пробка побеждена, и транспорт, подобно вскипающему шампанскому, с ускорением устремляется на свободу. Мы обгоняем нескончаемый поток автобусов, а мощные иномарки не оставляют шансов нам и резво уносятся в сторону Заводского района. Я радуюсь относительно свежему воздуху, коим наполняется салон легковушки.

На дороге становится свободнее, и быстрая езда убаюкивает внимание к происходящему вокруг. Рассматривая залитые светом рекламы тротуары, я не обращаю особого внимания на появ­ление ря­дом с «десяткой» современного мотоцикла с двумя седоками в глухих черных шлемах. Сейчас таких мотоциклов – сотни в каж­дом област­ном центре.

Очнуться заставляет хлопок, прозвучавший слева. И не только очнуться, но и мгновенно уловить главное: это не случайный звук; это выстрел. Уж что-что, а пистолетный выстрел я узнаю в любом звуко­вом наборе.

Бросаю короткий взгляд на мотоциклистов и вижу в руке пасса­жира пистолет, направленный в сторону нашей машины.

Какая прелесть!

Под звуки следующих хлопков падаю на сиденье. Одновременно тянусь к правой дверце, нащупываю ручку, тяну на себя.

Чувствую, как «десятка» виляет по дороге; то притормаживает, то ускоряется. Затем резко подпрыгивает и через секунду во что-то врезается. Грохот, шум осыпающегося стекла под предсмертный вой искалеченного двигателя…

Согласно законам физики, мое стокилограммовое тело обязано было вылететь сквозь опустевший лобовой проем и планировать над голубой планетой метров десять-двенадцать. Однако от дальнего по­лета спа­сают спинки передних кресел. Открытая мной правая дверка от силь­ного удара оказывается вывернутой вперед.

Не теряя времени, выскакиваю из машины и первым делом огля­дываюсь по сторонам в поисках стрелявших мотоциклистов. Парней в глухих шлемах нет. Пока «десятка» юзила по проезжей части, скакала по бордюру и таранила деревья, их след простыл.

Машина стоит на газоне, въехав носом в толстый ствол старого пирамидального тополя. Водила, уткнувшись лицом в руль, неподви­жен. Наклоняюсь над ним, пытаюсь нащупать пульс на шее…

Бесполезно. Молодой парень мертв.

Ну а раз так, то и мне здесь делать нечего. Если останусь дожи­даться оперативной группы, то потом затаскают на допросы в каче­стве свидетеля. А что я могу сказать следствию? Я даже не знаю, в кого именно стреляли: в меня или в несчастного парня.

В общем, встречаться с правоохранительными органами мне не хочется, и пока проезжающие мимо зеваки не успели меня хоро­шенько запомнить, я легкой трусцой перемещаюсь по тротуару в на­правлении ближайшего закоулка.

В голове зреет мысль отложить визит к тете Даше до лучших времен и в спокойной рабочей обстановке разобраться в сложившейся ситуации.

Уж больно нехорошее это знамение, когда по тебе стреляют.

 

 

Глава пятая

Россия; Москва

Наше время

 

Черный дым с белыми проседями водяного пара валит густыми клубами из разбитого, лежащего на смятой крыше автомобиля. Пла­мени нет – его успели сбить из брандспойтов расчеты двух по­жарных машин. Однако по серебристому боку с торчащим куском оплавлен­ной пластиковой полосы друзья опознают машину.

Это «форд». «Форд» Толика.

– Юр… Юра… – жалобно верещит Базылев, приклеившись взглядом к пожарищу.

Ткач на секунду закрывает глаза; бешено играют желваки на ску­лах…

Потом нащупывает плечо друга и сильно его сжимает.

– Тихо, Баз. Тихо… Я все вижу. Лучше смотри на дорогу…

Они медленно минуют гайца с палкой – тому и вправду нет дела до красующейся на капоте «Нивы» атрибутики МЧС. А метров через двадцать поток снова встает, и друзья по воле судьбы оказываются точно напротив «форда».

Вначале их внимание привлекают два лежащих в сторонке тела.

– Это что, Юра? Это кто там лежит, а? – то ли шепчет, то ли си­пит Базылев.

Юрка молчит. Поскольку видит, как два пожарника волокут за ноги третье безжизненное, обгоревшее тело. Видит и понимает, что это мертвый Гобой. То, что от него осталось…

Вероятно, узнает его и Базылев. Он отворачивается, роняет го­лову на руль и подозри­тельно затихает…

Стоящая впереди «Тойота» потихоньку отъезжает, а «Нива» про­должает стоять.

– Баз, – легонько толкает его Юрка. – Поехали, Баз.

Тот поднимается, отрешенно смотрит сквозь лобовое стекло и машинально включает скорость, машинально давит на педаль газа. Автомобиль трогается слишком резко и догоняет корму «Тойоты». Слышится глу­хой удар.

– Что ты творишь?! – трясет его Юрка. – Очнись же!

Из салона «Тойоты» выходят двое.

Но это полбеды. Хуже то, что дорожное происшествие привле­кает внимание нескольких сотрудни­ков милиции, дежуривших непо­далеку от дымящего «форда».

Удар все же вывел Базылева из шока. Он воткнул заднюю ско­рость и вопросительно смотрит на друга.

– Рви! – кричит тот. – Рви, или нас повяжут!!

Ожесточенно работая рулем, полноватый и нескладный молодой человек выворачивает из потока вправо и, едва не задев одного из пассажиров «тойоты», мчит по тротуару мимо шарахающихся прохо­жих, мимо каких-то дверей и афиш.

Когда наперерез, точно черт из табакерки, выскакивает мили­цей­ская машина, Юрка теряется. Зато напарник успевает принять един­ственно верное решение – «Нива» с заносом и визгом покрышек шмыгает в едва заметную улочку, уходящую куда-то вглубь квартала сразу за чередой старых двухэтажек.

Сзади доносится какофония звуков: крики, рев двигателей, вой сирены, хлопки…

Но Базылев хорошо притопил – «Нива» стремительно уносится по улочке от затора. Впереди виднеется поросший зеленью двор, а перед ним резкий левый поворот вокруг высотного, жилого дома. Машина плавно притормаживает, дабы впи­саться в него, но ско­рость явно велика – высокая «Нива» наверняка пе­ревернется. Или, проско­чив поворот, влетит в могучие стволы сто­летних де­ревьев.

– Баз! Баз!! – вцепился Юрка обеими руками в кресло.

Друг не отзывается.

– Баз!!! – орет Ткач и пытается крутить руль влево.

Поздно. «Нива» сносит жибленький заборчик, задевает бортом первое же дерево, переворачивается и беспорядочно кувыркается, подминая под себя кусты сирени…

 

* * *

 

Юрка потерял сознание на первом же кувырке. Впрочем, он и сам толком не понял, что это было – кратковременная потеря созна­ния или секундный шок от краха последней надежды.

Ударившись о металлическое сооружение, похожее на ангар, «Нива» остается лежать на правом боку. Рядом, словно в насмешку над разработчиком и исполнителями операции, падает эмчээсовским гербом вверх новенький и почти не поцарапанный капот.

Ткач морщится от боли в правом плече, выплевывает изо рта стек­лянный осколок, осматривается. Над ним завис на привязных ремнях Ба­зылев, с головы которого прямо на Юркино лицо капает кровь.

– Баз, – трогает он его. – Ты слышишь меня, Баз!..

Друг не отвечает. Но дышит. Дышит тяжело, с хрипами и клоко­танием в груди.

Юрка расстегивает ремень, вылезает наружу. Развернув­шись, тащит из машины неподъемное тело Ба­зылева.

Кое-как справившись, он встает и смотрит сквозь уцелевшие кусты сирени в сторону поваленного забора. К пролому успела подка­тить милицейская машина; по улочке с включенной сиреной несется вто­рая.

– Очнись же, Баз! – трясет товарища Ткач. И вдруг снова видит кровь на его шее и коротко остриженном затылке.

Для осмотра и выяснения характера ранения времени нет – от пе­ревернутой «Нивы» до милицейских машин метров девяносто-сто. Не больше.

Поднять Базылева мешает разница в весовых категориях. И то­гда Юрка попросту хватает его за руки и волочет к темному зданию, вплотную примыкающему к зеленому сумрачному двору и отделяю­щему его от бойкой улицы.

Он затаскивает друга за высокий густой кустарник и вдруг, вспомнив о кожаной папке, бежит обратно.

А от пролома уже идут вооруженные автоматами сотрудники милиции.

Ткач подползает к машине с противоположной стороны, протис­кивается в салон через откинутую заднюю дверцу и натыкается на свою папку среди россыпи битого стекла.

Ужом он выползает обратно, и видит, как вооруженные парни расходятся цепью. Теперь незаметно к кустам не прорваться.

К отчаянию добавляется животный страх. На грани истерики Юрка шарит вокруг взглядом, ищет выход…

Рука натыкается на разбросанные гаечные ключи, выпавшие из инструментального набора, что Базылев возил в багажнике. Идея приходит сразу. Не то, что бы спасительная, но… другого он приду­мать сейчас не в состоянии.

Спустя мгновение ключ взмывает в небо, описывает дугу и с гро­хотом падает на полукруглую крышу ангара. Грохот весьма напоми­нает топот быстро бегущего по тонкому металлу человека.

Сотрудники милиции все как один останавливаются и устрем­ляют взоры к ангару…

Этого достаточно. Пока офицер дает какие-то указания подчи­ненным, Ткач ползком прорывается к заветным кустам и уже через секунду, держа папку в зубах, тянет Базылева к темнеющему зданию.

Надрываясь и тихо матерясь, Юрка видит, как вокруг разбитой и перевернутой «Нивы» мечутся люди в форме и бронежилетах; слы­шит, как офицер докладывает ин­форма­цию начальству по рации. И продолжает тащить по изумрудной траве бесчувственное тело…

В мучительных попытках спасти друга и спастись самому прохо­дит несколько ужасных минут. Ткач движется к двери подъ­езда, в на­дежде спрятаться внутри нависшего над двором бесформен­ного кир­пичного строения. То ли производственное сооружение, то ли… бог знает что. Но не жилой дом – это точно.

Необходимо торопиться. К пролому в заборе подкатило еще не­сколько машин, а во двор вбежало пятнадцать-двадцать омоновцев в касках и черных бронежилетах. Менты рыщут возле «Нивы» и проче­сывают кусты, густо растущие вокруг металлического ангара.

– По кулеру вам всем в анус! – шепчет Юрка пересо­хшими гу­бами, заме­чая отчетливый кровавый след, стелящийся по сочной зе­леной траве.

Оставив на минуту товарища, он бежит к двери подъезда и отча­янно дергает за ручку.

Заперто. В другой раз хлипкий замок из эпохи развитого социа­лизма вызвал бы ухмылку, но сейчас на него не хватит ни времени, ни сил.

Ткач в растерянности: дверь закрыта, а все окна первого этажа забраны крепкими решетками.

Мечущийся взгляд натыкается на другую дверь – под покатой крышей. Обычно такие крутые проходы использую для спуска в под­вал. Он подбегает к ней, дергает раз, другой, третий… В отчаянии де­лает последнюю по­пытку, толкая от себя. Будто издеваясь над ним, судьба делает одол­жение: дверь поддается.

Юрка возвращается и тянет тяжелое тело Базылева к под­валу…

И вдруг, сделав два шага, останавливается. То место, где поко­ился затылок товарища, буквально пропитано кровью. Кровь на зеле­ной траве, на пожухлой прошлогодней листве. Крови очень много.

– Зачем же я его туда тащу? – падает Юрка на колени, припадает ухом к груди товарища, слу­шает…

И не различает ударов сердца. Не прощупывается пульс и на за­пястье. Если товарищ жив, то ему срочно нужна врачеб­ная помощь. Срочно! А чем он поможет ему в подвале? Нет, Базылева нужно оста­вить во дворе. Здесь его обнаружат через минуту-две и обязательно вызовут врачей!..

Самое время рвать к открытой подвальной двери. Но Ткач стоит на коленях, по щекам текут слезы. А губы беззвучно зовут единст­венного настоящего друга:

– Ба-аз. Ба-а-аз…

 

* * *

 

Щербатые ступени старой лестницы; длинные мрачные кори­доры, едва освещенные тусклыми лампами; бесчисленные помещения с трубами и фантастическими механизмами…

Юрка бродит по подвалу, находясь в прострации, в полусне. Все перепуталось в сознании: детали операции, над которыми корпел весь последний месяц; возможные последствия, о которых, увы, при­ходи­лось помнить ежеминутно. Ну и, конечно, неистовый сумбур со­бытий последнего часа. Шмыгая носом и размазывая по лицу слезы, он ру­гает себя за трусость.

– Надо было сразу остановиться. Сразу… Этот вариант преду­сматривался в случае провала. Предусматривался! Ведь я сам писал ту проклятую программу, совершающую суицид после перевода де­нег. Сам! Они не сумели бы доказать! Или доказали бы через пару лет. А я… Вместо того, чтобы остановиться и спасти друзей, ис­пу­гался…

Из прострации выводят тени, медленно крадущиеся на­встречу по подвальному коридору. По контурам этих теней Ткач уз­нает омонов­цев, одетых в каски и бронежилеты.

Он растерян. Но через мгновение растерянность сменяется пани­ческим страхом. И это уже другой страх – не тот, что охватывал на улочках Москвы, когда удирали от погони. Теперь с него спросят за все. И за гибель четверых друзей. И за бешеную гонку по городу. И за кражу денег со счетов нефтяной компании. Будь она проклята…

Прижав к груди кожаную папку, Юрка стремглав бежит назад. Где-то во мраке закоулков натыка­ется на ведущую вверх лестницу. Не ту, по которой спускался с улицы. Другую…

 

 

Заглядывая в многочисленные закутки и комнаты, Ткач мечется по лабиринтам коридоров. На первом этаже омоновцев даже больше, чем в подвале – видимо, успели просочиться с улицы через нормаль­ный вход. Едва не налетев на парочку амбалов с автоматами, он успе­вает юркнуть на короткий лестнич­ный пролет; по ступенькам взле­тает наверх и с разбегу едва не выска­кивает на сцену.

Да-да, без­образное с виду здание на поверку оказывается теат­ром. Каким именно – Юрке по барабану. Лишь бы не поймали. Лишь бы не нашли.

Он скрывается за толстой портьерой, перестает дышать. Грохот тяжелых башмаков приближается…

Омоновцы проходят мимо. А за ними решительным и скорым шагом марширует толпа гражданских товарищей. Артисты впере­мешку с театральным пролетариатом возмущаются:

– Это же надо?! Накануне премьеры!

– Какая наглость – сорвать генеральную репетицию!!

– То пожарники, то санэпидстанция! Теперь милиция оцепила все здание! Вконец обнаглели!..

Осторожно выглядывая из-за пыльной портьеры, Ткач шепотом повторяет:

– Милиция оцепила все здание…

Зажмурив в отчаянии глаза, он представляет, будто все происхо­дящее – страшный сон, что ничего этого на самом деле ни с ним, ни с его друзьями не было. Стоит ущипнуть себя или громко крикнуть и…

И он собирается громко крикнуть, но в последний момент снова слышит шаги. Гулкие. Неторопливые. Сначала по каменным ступе­ням лестницы, потом по деревянному настилу сцены. Звук шагов ста­новится громче – человек один и ходит где-то рядом…

Вот он остановился. Наверное, осматривается и гадает, где может укрыться беглец. И направляется точно к портьере, за которой пря­чется Юрка.

Шаг. Второй. Третий…

Молодой человек в ужасе пятится. Нога за что-то предательски цепляется – он роняет на пол папку, садится на пятую точку, и снова пятится в темноту… Пока не стука­ется затылком о невидимое пре­пятствие.

Ладони судорожно исследуют твердь…

Стена. Глухая, холодная, шершавая стена. Уходит в обе стороны – на сколько хватает длины вытянутых рук.

Шаг. Второй. Третий…

Ткач в изнеможении падает, прижимается спиной к стене, подтя­гивает к животу колени. И за­крывает ладонями лицо…

Частота шагов не меняется. Идущий по следу человек словно из­девается. Словно четко знает, где искать Юрку и что ему ни­куда не деться. Поэтому не тропится.

Шаг. Второй. Третий…

Когда рядом по полу полоснул луч света от мощного фонаря, Юрка не выдерживает – оборачивается. И тут же упирается лбом в ствол автомата.

– Сиди и не дергайся, парень, – оглушает ровный бас, – или схлопочешь пулю в голову, как твой дружок. Кивни, если понял.

Тот кивает. И жмурится от яркого света.

Луч долго исследует его лицо. Очень долго – до сильной рези в глазах. Потом фонарь гаснет.

И в полном мраке тот же ровный бас неожиданно спрашивает:

– Твоя фамилия Ткач?

– Д-да.

– Старший брат есть?

– Есть. То есть был.

– Служил в спецназе?

– Д-да.

– Брата Андреем звали?

– Точно, Андреем…

Снова вспыхивает фонарь, освещая пол и кусок светлой стены. Автомат уже висит на плече омоновца, а сам он присел перед Юркой на одно колено. Он огромен, плечист; по широкому лицу с крупными чер­тами блуждает улыбка. Не надменная, не злая – обычная челове­ческая улыбка.

Растерянность Ткача достигает апогея.

Он чувствует, как от напряжения трясутся руки, а в висках от­да­ется каждый удар трепещущего сердца. Кажется, он готов ко всему. Даже к смерти.

Однако происходящее дальше не предполагалось и во сне.

– Ну, давай знакомиться, – протягивает омоновец здоровенную, как саперная лопата ладонь. – Моя фамилия Волков. Слыхал, навер­ное, от братана?..

 

 

После череды жесточайших испытаний судьба все же сжалилась над Юркой и отправила ему небывалой щедрости подарок: нашедший его омоновец ока­зался тем самым Волковым, некогда служившим с Андреем в отдельной десантно-штурмовой бригаде. И ог­ромная доля счастливой случайности заключалась в том, что в пыль­ном сумраке театрального закулисья память Волкова безошибочного распознала сходство затравленного паренька с пропавшим без вести сослужив­цем.

На этот раз замешательство не было долгим. Вернее, быстро придти в себя помог новый знакомец.

– Вот что, парень, – сказал он, легко подняв его за шкирку и по­ставив на ноги, – обрисуй-ка мне вкратце свои планы.

– Чего?

– Желания, говорю, свои обозначь. Намерен еще погулять на свободе или пойдешь сдаваться?

– Я бы лучше погулял.

– Тогда прекращай жевать сопли. Держи, – сует он Ткачу его ко­жаную папку, – и слушай сюда…

 

 

Глава шестая

Россия; Москва

Наше время

 

Около двух часов ночи к заросшему зеленью театральному дво­рику подъезжает легковой автомобиль. Переодетый в темный спор­тивный кос­тюм Волков вытаскивает из салона фонарь и крепкую фомку, тихо при­крывает дверцу и направляется к входу в подвал.

Слабенький замок без труда поддается. Скольз­нув за дверь, спецназовец спускается в подвал, включает источник света и уве­ренно следует до лестницы, ведущей на верхние этажи. Поплутав в заповедной тиши, он находит короткую лесенку в один пролет на сцену. На сере­дине пролета останавливается; погасив фонарь, прислу­шивается…

Снова осветив дорогу, ступает на край сцены и ныряет за тя­же­лую портьеру. Дойдя до стены, поворачивает вправо и вскоре упи­ра­ется в полутораметровую стопу больших поролоновых матов, об­ши­тых гру­бой бесцветной холстиной.

– Ты здесь? – приглушенно спрашивает Волков, пнув нижние маты.

Стопа оживает, шевелится. Из прогала между стеной и матами появляется взъерошенная Юркина голова.

– Тут я.

– Пошли. И старайся не шуметь – в здании театра дежурят два охранника…

Тем же путем они продвигаются по подвалу, по его запутанным лабиринтам – до выхода.

Оказавшись на улице, Ткач набирает полную грудь свежего воз­духа. А, проходя мимо того места, где простился с бездыханным Базы­лева, останавливается, роняет на землю папку и присаживается на ко­лено…

– Ты чего? – басит бывший спецназовец.

– Он… Он точно умер? – поглаживает Юрка примятую траву.

Тот мнется, понимая тяжесть грядущего известия.

– Точно. Пистолетная пуля попала в шею, под основание черепа. Смерть наступила от потери крови. Отсюда и увезли прямиком в морг. Пошли-пошли – нельзя нам здесь задерживаться…

 

 

Пробок в поздний час почти нет, но широкие московские магист­рали отнюдь не пустуют. Видавшая виды рабоче-крестьянская «пя­терка» прошмыгнула по запутанным переулкам, лихо вынырнула на ожив­ленную Ленинградку и помчалась на северо-запад. Не до­езжая станции метро Войковская, свернула под мост; по­петляв меж сон­ными домами, остановилась во дворе в прорехе узкого тротуара.

– Приехали, – подхватывает сумку с фонарем и фомкой Волков. – Пошли…

Спаситель живет в старой панельке недалеко от метро. Спальный район со старыми домами от пяти до двенадцати этажей. Все про­странство меж домами заставлено машинами.

– Не взыщи за бардак – временно холостякую, – объявляет он, при­глашая гостя в квартиру. – Жена с дочерью уехала погостить к ро­дите­лям на Украину.

Скромная двушка на первом этаже с окнами во двор. Ни евроре­монта, ни дорогой мебели…

– Есть хочешь?

– Не, – бодает воздух Юрка, – в меня сейчас ничего не полезет.

– Ну, а водочки?

– Водочки можно. Немного…

– Сейчас соорудим, – отправляется хозяин на кухню. – Если есть желание – прими душ. Свежие полотенца на стиральной машине…

 

* * *

 

В целом Толя Волков оказывается нормальным компанейским му­жиком: спокойный, как Т-90; уверенный в себе, неглупый. А глав­ное – свято помнящий своих армейских товарищей. Даже тех, кого давно нет на этом свете.

В ту ночь они долго сидят за кухонным столом под уютным оранжевым абажуром. Пьют холодную водку, крепость которой от пережитых кульбитов ни черта не ощущается; Волков задает во­просы, Юрка рассказывает. О тете Даше, о своей любви к точным наукам, о незаконченном университете, о верных друзьях… О разра­ботанной им операции и ужас­ной катастрофе, одним махом ли­шив­шей и тети Даши, и точных наук, и верных друзей.

Пьют, почти не закусывая. Сослуживец Андрея не осуждает его младшего брата, но и не поддерживает. Он вообще воздерживается от оценок, чем вызывает невольную симпатию молодого человека. По­сле очередной порции водки, Волков закуривает и долго глядит в темное окно…

Очнувшись, говорит нетерпящим возражений тоном:

– В Саратов тебе возвращаться нельзя.

– Почему? – изумляется Ткач. – Саратов же – не деревня. Можно затеряться и там.

– В Москве это сделать легче. Ты, пользуясь милицей­ской и блатной терминологией – гастролер. А гастролеров всегда на­чинают вычислять с истоков. Находят концы разных ниточек и тянут за каж­дую по очереди, пока не вытягивают нужную информацию.

– Что же мне делать?

– Поживи пока здесь, – вздыхает омоновец. – Днем меня не бы­вает – по­стоянно торчу на службе. А вечерами буду тебя развлекать водоч­кой и рассказами о войне.

Юрка не спорит.

Во-первых, плохо сообра­жает голова. Во-вторых, спецназовцем Волков был раньше – в прошлой жизни, а сейчас работает в милиции и знает что го­ворит. Ну, а в-третьих, Ткач просто не хочет перечить человеку, обеспечившему его спасение.

– Поспать не надумал? – разливает по рюмкам остатки водки Анатолий.

– Выспался на месяц вперед, когда ждал тебя между матами. Сначала страшно переживал, шугался каждого звука… А позже будто в яму провалился.

– Да, а Белозеров, говоришь, еще служит?

– Служит.

– Там же?

– Не знаю. Где-то на Кавказе, – морщится Юрка. – Подполков­ника получил… Нас с ним, во­обще-то, ничего не связывает, поэтому задушевных бесед не практи­куем.

– Значит, до сих пор в строю, – улыбается Волков. – Удивляюсь его терпению…

– Да, он упорный. И правильный. А ты почему рано уволился? – в свою очередь интересуется Ткач.

– Долгая история. Потом как-нибудь расскажу. Давай отбиваться, а то мне завтра на службу. Я тебе в зале на диване постелю…

 

 

Весь следующий день Юрка провел в одиночестве в двухкомнат­ной квартирке. Аппетита не было, зато постоянно хотелось пить из-за выпитого накануне алкоголя. Он готовил себе кофе, заваривал чай и потреблял простую воду из-под крана. Подолгу сидел в зале на ста­реньком диване и, уставившись в одну точку, вспоминал спокойную жизнь в Саратове. И чего ему в той жизни не хватало?..

Изредка младший Ткач доставал из-под футболки висящую на шее бронзовую копию древней монеты с барельефом двуликого Януса. Потирая пальцами ее тусклые бока, вспоминал по­хожую мо­нету с изображением бога войны Марса, некогда подарен­ную стар­шему брату…

Однажды включил телевизор, убавил до минимума звук и без­думно пялился в экран, покуда в новостях не показали сю­жет с Верх­ней Радищевской улицы. Побледнев, молодой человек смотрел на ос­танки сгоревшего «форда», на тот как бесчувственные в своем про­фессионализме спа­сатели упаковывают в мешки тела; на жадную до сенсаций рожу те­левизионного корреспондента, указующего крючко­ватым перстом на зда­ние театра.

Не выдержав, Ткач подскочил к телевизору и выдернул шнур пи­тания из розетки.

Успокоившись, пробовал читать и без дела шатался по комна­там. Изредка подходил к окну на кухне и осторожно выгля­дывал на­ружу – страх не покидал, более того – иногда казалось, что его обяза­тельно выследят.

Несколько раз он вынимал из папки свой белоснежный ноут­бук, включал его и порывался выйти в Интернет. Но в последний мо­мент сдавали нервы, и Юрка поспешно захлопывал крышку. Пользо­ваться сотовым телефо­ном Волков тоже настоятельно не советовал. Да он и сам был в курсе многих интересных событий в сфере связи и компью­терных техноло­гий. К примеру, в Штатах спецслужбы про­слушивали три процента всех разговоров по сотовым телефонам, в Европе – пять. Как гово­риться, догадайтесь сами, сколько разговоров слушают в на­шей «де­мократической» державе.

– Они наверняка знают твой номер и отследят звонок, – сказал Анатолий перед уходом. – Так что выключи его от греха по­дальше.

– Тогда купи мне новую симкарту, – попросил Ткач.

– Хорошо. Но лучше обновить и телефон. Так будет надежнее…

 

 

К вечеру молодой гастролер, как окрестил его бывший спецназо­вец, частично пришел в себя. Основательно устав от безделья, он ре­шил пригото­вить ужин и пожарил на сале картошку с луком…

– Ого! Какие у нас витают запахи! – обрадовано восклицает вер­нувшийся со службы Волков и протягивает пакет с покупками: – Держи…

Ужин выходит на славу. Вместе с жареной картошечкой на та­рел­ках красуются буженина и сыр, маленькие соленые помидорчики и маринованные грибы, острый соус и свежий хлеб. Посередине, ес­те­ственно, возвы­шается бутылка водки.

После парочки выпитых стопок приходит окончательная рассла­буха, а вместе с ней возвращается и зверский аппетит. Нет, Юрка не забывает о смерти друзей и не перестает ощу­щать вину перед ними. Просто появляется понимание того, что жизнь продолжается и нужно искать ка­кой-то выход.

Меж тем в разговоре он несколько раз упоминает о гибели стар­шего брата. Дескать, был бы жив Андрюха – все бы в его судьбе сло­жилось иначе.

– А с чего ты взял, что Андрюха погиб? – неожиданно возражает Анатолий.

– Как с чего? – перестает жевать Ткач, в памяти которого тут же всплывает похожий протест Павла Белозерова, также не желающего верить в смерть друга.

– Ты видел его мертвым?

– Нет.

– В том-то и дело. Никто не видел.

– Но… там же сошла лавина. Полно снега, глубочайшие суг­робы…

– Лавина, сугробы! – вдруг рычит Волков. – Чего балабо­лишь, коль тебя там и близко не было?!

Юрка втягивает голову в плечи.

– Все так говорят…

– А ты не все! Ты ему родной брат, между прочим!

Выпили. Закусили. Молча посидели, глядя в разные стороны.

– Ну, расскажи тогда, если знаешь то, чего не знают другие, – тя­нется за сигаретой Ткач. – Я ведь на самом деле брат – имею право услышать истину.

Анатолий щелкает зажигалкой.

– Имеешь. Но запомни: то, о чем сейчас услышишь, должно ос­таться между нами.

– Хорошо. А что за секретность?

– Какая секретность! – машет тот ручищей. – Просто за дурака по­считают, если кому расскажешь. Как меня в свое время. Потому и пришлось уволиться…

Не догоняя, молодой человек тупо смотрит на собеседника.

Усмехаясь, тот объясняет:

– После операции «Крестовый перевал» ко мне в госпиталь за­частил особист с вопросами: что, да как… Я ему все подробно изло­жил – и устно, и на бумаге. А после он и командир бригады смот­рели на меня как на полного идиота.

– Хорошо, Толя, – подумав, соглашается Ткач. – Я обещаю ни­кому не говорить.

– Тогда наливай и слушай…

 

* * *

 

Взобравшись на вершину хребта Юкуруломдук и отбив первый сумбурный наскок противника, спецназовцы осмотрелись, рассредо­точились. «Острие» хребта представляло собой немного выпуклую, бугристую полосу шириной от ста до двухсот метров. Бое­виков сюда успело подняться немного – около двух десятков. Но вскоре стало оче­видно, что снизу и с юга к ним подтягивается подкрепление.

По приказу Ткача группа разделилась на два отряда. Лейтенант с де­вятью парнями остался прикрывать протоптанный в глубоком снегу подъем от позиции стрелковой роты. Этот подъем кровь из носу надо было удержать – по нему подойдет помощь снизу. Андрей со своими бойцами ползком переместился к востоку с тем, чтобы растянуть силы про­тивника и не оказаться зажатыми в клещи у тропы…

Перестрелка на вершине горного отрога длилась около часа. Она то угасала, то вспыхивала с новой силой.

Отряд лейтенанта держался.

Ткачу приходилось туго. Стараясь отвлечь на себя побольше «духов», он постоянно маневрировал на «острие», в резуль­тате чего потерял четверых человек и отошел метров на двести восточнее. Од­нажды дело дошло до рукопашной, после которой на снегу остались еще двое…

К исходу часового боя Андрей с тремя сослуживцами оказался сброшенным с вершины хребта к середине противоположного от тропы склона.

 

 

Соседнее ущелье разительно отличалось от Шан-чоч, где погра­ничники совместно со стрелками встретили идущую из Грузии банду. Во-первых, оно было не столь глубоким и протяженным. Во-вторых, его склоны из-за высотности имели тоскливый белый цвет с темно-серыми прожилками скальной породы – ни чернеющего кустарника, ни вечно-зеленых хвойников. В-третьих, в верховье ущелья величест­венно застыл огромный ледник.

Однако четверым уцелевшим бойцам было не до красот и вели­чия кав­казских пейзажей. Скупо огрызаясь короткими очередями, они пони­мали, что зажаты в плотное кольцо, и спасти их может только мол­ниенос­ная атака сверху. Сил лейтенанта на такую атаку недоста­точно (неиз­вестно – остался ли кто в живых из его отряда), а подпол­ков­нику, ве­роятно, приходится несладко над низовьем ущелья Шан-чоч.

Вместе с силами таяли боеприпасы. Надежд никаких. Голый ноль, как любил выражаться Андрюха.

Особенно становилось не по себе, когда «духи» палили из гра­на­тометов. Огненные вспышки вздыбливали фонтаны снега. Осколков от взрывов разлеталось не много, зато каждый раз вниз съезжали прилич­ные белые пласты, увлекая за собой огромную массу снега.

Бандиты упрямо подбирались все ближе и ближе. Сдерживать их становилось все труднее. И, наконец, произошло последнее из длин­ной череды «непредви­денных обстоятельств» в этот насыщенный со­бытиями день. После очередного разрыва гранатометного заряда, Ткач выпустил в «духов» короткую очередь, съехал по рыхлому снегу в воронку, а через ми­нуту позвал това­рищей.

Те застали его в центре углубления. Склонившись над темным пятном скальной породы, он интенсивно расчищал его снятой пер­чаткой.

– Смотрите, – постучал он костяшкой пальца по красно-коричне­вому камню. При этом раздается чудной звук, по­хожий на гулкий звон металла.

Старший сержант Волков, сержант Дёмин и рядовой Синица в недоумении переглянулись.

– Это не камень! Это старый стальной люк, за­крываю­щий какой-то проход.

Посовещавшись, спецназовцы решили попробовать его открыть. При удачном раскладе у них появлялся призрачный шанс на спасение.

Поменяв в автоматах магазины, Синица помог прихрамываю­щему Дёмину подняться к краю снежного бруствера. Им надлежало сдерживать наступавших боевиков, пока двое других разгребали снег и остервенело ковыряли ножами за­стывший грунт…

Скоро открылась наклон­ная бетонная плита с квадратным метал­лическим люком. Никаких серьезных запоров, кроме поворотной ру­коятки – мощной и длинной. Старый механизм здорово проржавел, но, сменяя друг друга, Ткач с Волковым кое-как разработали его и справились: дверца люка поддалась и со скрежетом рассталась с квадратной рамой.

Старший сержант включил единственный уцелевший фонарь.

– Ну что, командир, я пошел. Не возражаешь?

– Действуй, – кивнул капитан.

Отставив в сторону автомат, тот вооружился кинжалом и, посве­тив под ноги, нырнул внутрь темного прохода со сводчатым потол­ком…

Андрей окликнул Дёмина:

– Что там, сержант?

– Достали, суки, – прокомментировал тот очередной одиночный выстрел. – Лезут и лезут! Как на раздачу в столовке.

– Понятно. У меня последний магазин. Держи…

Из норы выглянул Волков. Сплюнув, он немного отдышался и доложил:

– Значит, так, командир. Внутри находится тоннель. Ширина – полтора, высота – два метра. В длину шагов двадцать; упирается в мас­сивную стальную дверь, запертую на какой-то чудной за­мок. Я ее и так, и эдак… Глухо. Не открывается.

– Жаль. С замками нам сейчас возиться не резон. Да и не специа­листы мы по замкам. Кроме двери что-нибудь заметил?

– Ничего. Тоннель и дверь. Еще толстый слой пыли под ногами и кисловатый запах. Такое впечатление, что этому тоннелю лет сто. Что будем делать?

– Хрен его знает. У нас патронов осталось на три вздоха.

– Тогда предлагаю подорвать дверь и посмотреть, что находится дальше.

– А тоннель не обрушится?

– Не должен – он монолитный и сделан на совесть.

Раздумывал капитан недолго. Стоило метрах в двадцати очеред­ному заряду взметнуть к небу сноп снега вперемешку с породой, как решение было принято.

– Действуй. И поторопись – времени у нас действи­тельно мало.

– Парни, давай сюда гранаты! – крикнул Волков.

Гранат набралось восемь штук.

– Это много, – сплюнул в снег кровавую слюну Андрей. – Если рвануть все восемь – бетонные стены точно не выдержат.

– Согласен. Предлагаю использовать половину, а другую прибе­речь – мало ли?..

На том и порешили. Забрав четыре лимонки, Волков вновь исчез внутри найденной норы…

Сверху послышался голос Синицы:

– Все. У меня пусто.

Ткач подхватил автомат Анатолия и бросил рядовому.

– Проверь.

– Есть полмагазина…

И над бруствером еще с минуту раздавались одиночные вы­стрелы, покуда из тоннеля, торопливо разматывая веревку, не поя­вился Волков.

– Готово, командир!

– Так, парни, отходим подальше!

Четверо спецназовцев перевалили за снежный бруствер и от­ползли на длину фала.

– Давай, Толя. С Богом!..

Старший сержант аккуратно потянул за конец веревки и закрыл голову руками…

Через три секунды из открытого настежь люка вырывался столб огня и пыли, а склон содрогнулся от мощного взрыва. Увы, но в этой суматохе бойцы из группы Ткача не учли главного.

– Ё… иху мать! – орет Дёмин, глядя вверх по склону.

Остальные поворачивают головы и тоже округляют глаза.

От верхушки хребта сорвался исполинский пласт белоснежного покрова. Ожив, пласт мгновенно утерял глянцевый блеск, стал рых­лым, матовым. И двинулся вниз, набирая ко­лоссаль­ную скорость, за­хватывая все новую и новую снежную массу и изда­вая низкий угро­жающий гул.

Не сговариваясь, парни бросились к открытому люку, ибо шан­сов уцелеть, угодив под огромную лавину, попросту не было.

 

* * *

 

– Всякий склон, круче двадцати градусов, лавиноопасен. А наш склон был около сорока градусов… – задумчиво произносит Волков. – Знаешь… я в жизни при­лично натерпелся и много испытал момен­тов, от которых другой смертный наложил бы в штаны трехкратную норму. Но такого ужаса не переживал никогда.

Юрка уважительно смотрит на спецназовца, позабыв о тлевшей меж пальцев сигарете.

А тот продолжает:

– Я бы мог тебе сказать: «Внутри тоннеля произошел мощный взрыв». Но это было бы неправдой. На самом деле там так е…о, что… Короче, форма коридора усилила эффект или мож какой другой закон физики сработал – не знаю. Но склон реально тряхануло! Ну и нача­лось… Дёмин заметил лавину раньше других и громко крикнул. Я же увяз в сугробе и признаться, не понял, что творится выше. В по­след­нюю се­кунду услышал нарас­тающий гул, поднял голову, а ребята уже около люка. Заметил, как они друг за другом ныряют внутрь тон­неля. И тут страшной силы удар справа. С этого мгновения и нача­лось са­мое страшное: я ничего не соображал: что случилось, чем меня уда­рило и куда несет.

– Сурово, – оценил Юрка. – Значит, ты попал под лавину?

– Попал. Как муравья снесло ветерком на пляже. И здорово доста­лось, пока кувыркался вниз. Сознание потерял где-то на лед­нике, а пока выписывал пируэты, вся жизнь промелькнула в покадро­вом ре­жиме. Потом то просыпался от нехватки воздуха, то опять куда-то проваливался… Окончательно пришел в себя по дороге в гос­питаль, когда пограничники откопали.

– Где же тебя нашли?

– Меня выбросило на восточный край ледника – там снега было не так много. Повезло, можно сказать.

– Да уж, повезло, – качает головой младший Ткач. – Значит, ты считаешь, что мой брат имел шанс спрятаться в той норе?

– Я уверен в этом. И твой брат, и Дёмин с Синицей.

Молодой человек встает с табуретки и, позабыв об осторожно­сти, подходит к темному окну.

– Ты считаешь, он выжил?

– Пятьдесят на пятьдесят.

– Если выжил, где он сейчас?! Почему не вернулся?!

– А вот это и надлежит выяснить тебе.

– Мне?..

– Ну а кому же? Ты ведь его младший брат, а не я!

 

 

Часть третья

«Беспалый»

 

Пролог

 

Германия; Нойхаммер

СССР; Кавказ

Май-июль 1942 года

 

Наряду с высоким профессионализмом, в Абвере культивирова­лась конспирация, предполагавшая тщательную сохран­ностью сведе­ний связанных с готовящимися в тылу врага опера­циями. Организа­ция подготовки разведчиков-диверсантов в ведом­стве адмирала Ка­нариса была таковой, что обитатели разных блоков никогда не пере­секались в повседневной жизни, солдаты из одного барака не могли встретиться и переговорить с солдатами из другого. Каждая группа или учебный взвод занимались по индивидуальному плану, и никогда не объединялись с другими аналогичными подраз­делениями, даже в тех случаях, когда лекции или практические заня­тия проводились по одним и тем же темам.

Утром одного из июльских дней Чхенкели вызвали к командиру батальона. Войдя в кабинет и щелкнув каблуками, молодой человек бодро доложил о прибытии.

Оберлендер встал из-за стола, шагнул навстречу. Протянув руку, что делал в общении с унтер-офицерским составом довольно редко, сказал:

– Ваш взвод окончательно сформирован и прошел полный курс подготовки, включая психологическую. Я доволен отзывом га­уптш­турмфюрера Эриха Хартманна о работе ваших людей.

– Господин подполковник, я счастлив служить великой Герма­нии!

– Верю, Чхенкели. И поэтому порекомендовал вас для выполне­ния чрезвычайно ответственного задания. Подой­дите к столу и по­слушайте меня внимательно, – наклонился он над картой и указал на короткий участок Военно-Грузинской дороги: – Здесь находится наи­высшая точка важнейшей кавказской дороги. Операции, в которой вашему взводу выпала честь исполнять главную роль, решено дать название «Крестовый перевал» – именно так называется эта точка…

Инструктаж занял более часа. Покончив с ним, Оберлендер обо­шел огромный письменный стол с разложенными топографическими картами главного Кавказского хребта и Северного Кавказа, выдвинул верхний ящик и торжественно вынул лист бумаги с отпечатанным на машинке тек­стом.

– Поздравляю вас. Ознакомьтесь с приказом о присвоении вам первого офицерского звания.

Александр взял приказ, пробежал по строчкам с сухими канце­лярскими фразами…

Все верно: «…За проявленное служебное рвение в процессе фор­мирования и подготовки подразделения батальона «Бергманн», ко­мандиру взвода штабс-фельдфебелю Чхенкели Алек­сандру Ананье­вичу присвоить офицерское звание «лейтенант». Де­нежное и вещевое довольствие, а также пайковое содержание подле­жат пересчету с 10-го июля 1942 года…»

– Форму приведете в соответствие, вернувшись с задания. А пока достаточно этого, – протянул подполковник пару новеньких по­гон младшего офицера вермахта.

От волнения в груди Александра похолодело, дыхание сбилось.

– Благодарю вас, – выдавил он, принимая погоны.

– А знаете ли вы, что написано здесь? – командир батальона дос­тал другой листок.

– Извините, господин подполковник – не знаю.

– Подумайте. Вы же умный человек, Чхенкели, – таинственно улыбнулся Тео­дор Оберлен­дер и медленно поднял раскрытую ладонь с лежа­щими на ней двумя четырехлучевыми серебряными звездоч­ками. – Ну же? До­гадались?

– Неужели… Вы хотите сказать, что готовы отправить очередное пред­ставление?..

Тот рассмеялся и повернул к молодому человеку бумагу:

– Именно! Это представление о присвоении вам следующего офицерского звания «обер-лейтенант». Вам следовало поступить к нам на службу раньше, Чхенкели. Ведь вам уже двадцать шесть, верно?

Александр растерянно кивнул.

– Да-да, Чхенкели, вы упустили много времени – некоторые из ваших сверст­ников носят капитанские погоны, а кое-кто имеет и май­орский чин. Но расстраиваться не стоит – мы постараемся навер­стать упущенное. Разумеется, если вы будете правильно себя вести. Как ви­дите, здесь уже стоит моя подпись и печать; осталось лишь вписать дату и послать представление ближайшим самолетом в Бер­лин…

Молодой грузин не знал, что и сказать. Продолжая кивать, он по­добострастно молчал и не сводил с собеседника преданного взгляда.

– По нашим расчетам на всю операцию уйдет около четырна­дцати суток, – продолжал командир батальона. – Посему уверен: с че­стью выполнив задание, вы вернетесь сюда обер-лейтенантом. Не­дельку отдохнете в Берлине, а, вернувшись в батальон, примите уже не взвод, а роту. Ну, так как – согласны?

– Благодарю, герр подполковник. Я оправдаю ваше доверие!

– Не сомневаюсь. Потому что тем, кто не оправдывает, второго шанса мы не даем. Теперь о ближайшем распорядке: на подготовку к вылету я даю вашему взводу четыре часа. Затем ужин и короткий от­дых. А в двадцать три сорок два десантных «Ju-52» должны взлететь с нашего аэродрома и взять курс на Кавказ…

 

 

Две разведывательно-диверсионные группы грузинских легионе­ров из батальона «Бергман» взлетели на четырех десантных «Юнкер­сах» на полтора часа раньше взвода лейтенанта Чхенкели. Группы были абсолютно идентичны по численности, экипировке и вооруже­нию. Маршрут полета также совпадал с точностью до градуса – все три подразделения горных стрелков направлялись на Кавказ и в его северные предгорные районы.

Выброска первой группы под командованием фельдфебеля Ва­шадзе произошла глубокой ночью северо-западнее Грозного десять километров. Бойцы второй группы во главе с унтер-офицером Яко­башвили в это же время удачно приземлились юго-западнее Грозного.

А за четыре часа до заброски двух групп, в четком соответствии с разработанным планом, начала набирать обороты мощная наземная составляющая этой масштабной операции. 1-я танковая армия гене­рал-полковника Эвальда фон Клейста и 17-я армия генерал-полков­ника Рихарда Руоффа одновременно двинулись на Ростов для расчи­стки пути к Кавказу.

Советское командование обеспокоилось решительным наступле­нием противника на Северо-Кавказском фронте и немед­ленно пере­бросило из Закавказья на Терский рубеж де­сять стрелко­вых дивизий. Несколько подразделений из этих дивизий, охранявших Военно-Гру­зинскую дорогу и важнейшие перевалы глав­ного Кавказ­ского хребта, были вынуждены вернуться в расположение частей для дальнейшей передисло­кации. Таким образом, коварный план руководства Абвера сработал: плацдарм для действий третьей разведывательно-диверси­онной группы баталь­она «Бергманн» был практически очищен от подразделений Красной Армии.

 

* * *

 

В назначенное время два самолета оторвались от серого бетона взлетно-посадочной полосы, и ушли в бездонную черноту июльского неба. Место Чхенкели как старшего группы находилось ближе к хво­сту – у закрытого люка ведущего «Юнкерса». Глядя в сумрак десант­ной кабины, слабо освещенной единственной лампой, он с удовольст­вием вспоминал разго­вор с командиром батальона «Бергманн» или предавался мечтам о своем будущем.

Александр чувствовал себя на седьмом небе. И в прямом, и в пе­реносном смысле. Во-первых, несколько часов назад он стал офице­ром, а лейтенант Абвера – это уже кое-что. Во-вторых, в случае ус­пеха ему обещаны погоны обер-лейтенанта – а значит, не за горами должность командира роты. В-третьих, Теодор Оберлендер ему дове­ряет. Еще как доверяет, ибо рассказал о двух других группах, часом раньше вылетевших в районы Грозного с целью захвата нефтяных объектов. На самом деле нефть мало интересовала командование Аб­вера. Эти группы, сами того не ведая, попросту отвлекали на себя внима­ние советских контрразведчиков, вследствие чего группа Чхен­кели полу­чала хорошие шансы для успешного выполнения постав­ленной за­дачи. О доверии Оберлендера говорил и тот факт, что Алек­сандр знал о двух прикрывавших его группах, а те в свою очередь информации о нем не имели…

Небольшой «Юнкерс» изрядно потряхивало в ночном небе, от­чего многие бойцы нервно переглядывались. Горные стрелки баталь­она имели практику тренировочных парашютных прыжков. Но одно дело подни­маться в спокойное небо над немецким аэродромом для тренировок, и совсем другое – лететь несколько часов через ли­нию фронта для ре­альной заброски в тыл врага.

В каждом из двух самолетов находилось по два отделения – во­семнадцать человек. Собственно, взвод горных стрелков отличался от аналогичной пехотной структуры только меньшей численностью бойцов. Четыре отделения вместо семи. Штабное комплектовалось командиром – унтер-офицером, курьером-сигнальщиком, санитаром, снайпером и радистом. Тремя стрелковыми отделениями командовали фельдфебели, имеющие в своем распоряжении по семь автоматчиков и по два номера пулеметного расчета. Перед серьезными экспеди­циями взвод горных стрел­ков, как правило, усиливался легким 50-мм минометом образца 1936. В этом случае три бойца проходили соот­ветствующую подготовку и переквалифицировались в минометный расчет.

Относительно тяжелое вооружение покоилось в четырех кон­тей­нерах цилиндрической формы – по два в каждом самолете. Кроме оружия, в контейнерах находились боепри­пасы, медикаменты и часть альпинистского снаряжения; запас воды, шнапса и сухого питания имелся у каждого бойца в индивидуальном рюкзаке ранцевого типа. Контейнеры прилично превосходили по весу парашютистов, и по этой банальной причине им предстояло отделиться от самолетов пер­выми, дабы не догнать кого-то в воздухе. Следом обычно прыгал ко­мандир. Стараясь не упустить из виду ценный груз, он приземлялся рядом и собирал группу, подавая специальные сигналы.

Места в кабинке «Ju-52» было мало; откидные сиденья удобст­вом не отличались. Холодно, темно, тесно. И очень шумно из-за трех гудящих двигателей. Данная модель «Юнкерса» великолепно подхо­дила для забро­ски разведчиков или грузов за линию фронта. Самолет был тихоходен, надежен, неприхотлив, но вместе с тем и без­защитен. Если над терри­торией России появятся большевистские ис­требители, то шансов на спасение экипажа и десантников практиче­ски не оста­нется. Старень­кий пулемет «MG-15» на верхней открытой турели в этом случае вряд ли по­может…

 

* * *

 

Около часа ночи правый борт озарила яркая вспышка. Самолет тряхнуло; десантники заволновались.

«Линия фронта!» – догадался Александр и, обернувшись, приник к квадратному иллюминатору. Зенитные снаряды рвались выше – то далеко от летевших «Юнкерсов», то прямо над ними, освещая белыми всполохами верхние плоскости крыльев.

– С мест не вставать! – осадил он подчиненных. – Проходим ли­нию фронта. Скоро обстрел закончится.

И он действительно стих спустя минуту – вероятно, глубина рус­ских зе­нитных позиций была небольшой. Парашютисты успокоились, и по­лет продолжался без приключений…

Примерно через час двигатели изменили тон, дышать в десант­ной кабине стало труднее.

– Поднимаемся, чтобы преодолеет горы, – прошептал Чхенкели, посмотрев в окно. Но снаружи не было ничего, кроме пугающей чер­ноты. Вздохнув, он по­вторил: – Поднимаемся. Значит, скоро будем над точкой…

Волнение не оставляло. А когда над дверкой в кабину пилотов вспыхнул тревожным заревом красный плафон, сердце и вовсе затре­пыхалось в груди. Тотчас из кабины вы­валился здоровяк в летном комбинезоне – то ли механик, то ли стре­лок-радист. Молча протис­нувшись меж сидящих парашютистов, он открыл внутрь пря­моуголь­ную дверцу с квадратным оконцем.

– Приготовится! – скомандовал Александр.

Бойцы дружно зашевелились, покидая надоевшие складные си­денья. Каждый для полной уверенности поправлял лямки подвесной системы и заправленные под них пистолеты-пулеметы «MP-40» с от­стегнутыми магазинами, дабы те не торчали и не запу­тывали строп.

Член летного экипажа подвинул ближе к порогу первый контей­нер и прицепил карабин вытяжного фала от его парашюта к продоль­ной балке, проходившей под потол­ком через всю десантную кабину.

Проверив снаряжение, бойцы построились друг за другом по ле­вому борту ли­цом к открытому люку. Осматривая каждого, стрелок-радист защелкивал карабин и хлопал по парашюту, сигнализируя полную готовность десантника к прыжку…

Оба отделения готовы покинуть самолет. Бойцы напря­женны, сконцентрированы. Все ждут последнего сигнала…

Наконец, красный плафон над дверцей кабины пилотов опове­щает тревожными вспышками о достижении заданной точки.

Пора!

Стрелок-радист энергично выбросил за борт оба контейнера. Лейтенант подошел к открытому люку. Широко расставив ноги, ухва­тился руками за поручни по обеим сторонам проема и, резко оттолк­нувшись, ушел головой вниз…

 

 

Новый немецкий парашют «RZ20» был гораздо надежнее и лучше своих предшественников. И все же по признанию специали­стов оставался жутким примитивом в сравнении с американскими, английскими и русскими парашютными сис­темами. Примитив со­стоял в сильнейшем динамическом ударе при раскрытии «RZ20»; в неспособности десантника управлять им в полете; а также в большой скорости снижения, достигавшей шести метров в секунду. Имелся еще целый ряд неприятных моментов, с которыми Алексан­дру при­шлось вплотную познакомиться, выполняя тренировочные прыжки. Плюс у немецкого парашюта наличествовал только один: малое время рас­крытия, что позволяло десантироваться с меньшей высоты, чем это делали те же русские, англичане или американцы. Однако в этой экс­педиции данное преимущество не играло никакой роли, ибо вы­броска производилась ночью, да еще в высокогорье.

Короче говоря, Чхенкели готов был смириться с любым неудоб­ством из вышеперечисленного набора, кроме проклятого рывка, вы­трясавшего из него душу. Его он ожидал с леденящим грудь ужа­сом…

Тряхнуло точно через секунду – когда полностью размотавшийся девятиметровый фал вырвал наружу содержимое ранца. Лямки под­весной системы больно впились в тело, а само тело совершило беспо­рядочный кульбит. Где небо, где земля – в темноте не разобрать.

Но вот купол наполнился, положение стабилизирова­лось, непри­ятные ощущения постепенно ушли.

Отдышавшись, лейтенант осмотрелся.

Ночь выдалась безоблачная, лунная. Внизу отчетливо виднелся гигантский ледник, повторявший замысловатые изгибы ущелья. По краям и много выше белели заснеженные горные вершины. Вскоре Александр заметил и купола грузовых контейнеров, медленно плыв­шие внизу на фоне темных склонов. Судя по всему, летчики акку­ратно выполнили свою часть задания – выбросили группу точно над заданным районом.

Звук авиационных двигателей угас. Задрав голову, Чхенкели по­пробовал отыскать россыпь куполов…

Тщетно – кроме ярких и очень близких звезд не видно ров­ным счетом ничего. Однако он уверен: через три-четыре минуты взвод окажется на земле; за остав­шиеся час-полтора до рассвета бойцы со­берутся около грузовых кон­тейнеров. А потом, разобрав оружие и снаряжение, отправятся в не­близкий путь…

 

* * *

 

Приземления Александр тоже побаивался. Несоизмеримо меньше, чем страшного рывка, когда вытяжной фал выдергивал со­держимое ранца, но все же встреча с сокрытым в ночном мраке скло­ном вызывала опасение. Какова будет его крутизна? Что представляет собой поверхность: скальная твердь или рыхлый грунт? Удастся ли развер­нуться по ветру? Спасут ли при падении от травм массивные щетки-амортизаторы на коленях и локтях?..

Сомнения множились, а громадная неведомая масса наплывала из темноты и становилась с каждой секундой все больше и больше.

Он успел засечь места падения двух контейнеров и принялся оп­ределять направление ветра…

Маневр разворота на стропах оказался лишней тратой сил. Время близилось к рассвету, а именно на рассвете разница температур фор­мировала в горах мощные восходящие потоки. Метрах в пятидесяти от поверхности склона купол резко крутануло и будто подбросило; траектория спуска изменилась. Чхенкели упустил контроль дистан­ции, мгла перепуталась с серыми пятнами, и он едва успел париро­вать ногами сильный удар о неровные камни.

От беспорядочного и гибельного падения вниз спас не желающий уга­сать купол. Изловчившись, лейтенант зацепился за каменный ус­туп и принялся быстро расстегивать пряжки подвесной системы…

Готово! Купол сник и беспомощно накрыл собой груду валунов. Подтянув его и скомкав, Александр отдышался, посмотрел вокруг. Пара бойцов при­землялась рядом – метрах в пятидесяти; еще двоих он сумел разглядеть на фоне темного неба. Остальных не видно.

Что ж, пора идти вниз, к леднику. Оба контейнера должны быть там. И, устроив на плече скомканный парашютный шелк, он присту­пил к спуску…

 

 

Глава первая

Россия; Саратов

Наше время

 

Выбраться к Дарье Семеновне на следующий день у меня не по­лучается. Во-первых, матушка просит прогуляться с ней до Крытого рынка и поработать носильщиком, пока она закупает продукты. Во-вторых, Серафима, зарывшись в какие-то отчеты, не звонит и не спрашивает о ре­зультатах поездки. Наконец, в-третьих, после вче­рашнего приключе­ния с расстрелом такси и его водителя, мне просто не до тети Даши с ее непутевым племянником. Тут бы со своими про­бле­мами разо­браться.

Разбираюсь весь день. И утром в ванной перед зеркалом, скобля бритвой щеки. И маневрируя меж прилавков Крытого рынка под ма­мино ворчание в адрес потерявших стыд торгашей. И греясь на сол­нышке после сытного обеда на крохотном бал­коне…

Нет, я, конечно, иногда вспоминаю о младшем Ткаче, о его про­паже и, честно набирая номер на мобиле, пытаюсь дозвониться. Но, все усилия напрасны, и я снова возвращаюсь мыслями к убийству не­счастного таксиста…

Увы – на ум, кроме предположений и гипотез ничего путного не прихо­дит. У меня не получается всерьез увязать вчерашнюю стрельбу с единственным, подозрительным фактом последней недели – появ­лением на безоб­лач­ном горизонте моего отпуска двух кавказцев. Да, внешность одного из них показалась знакомой, однако восстановить в памяти обстоя­тельства первой встречи не выходит. Наверное, старею. Приходится довольствоваться фантазиями и размышлять приблизи­тельно так: в одну из своих многочисленных командиро­вок я со своими ребятами крупно насолил какому-то бородатому козлу. Через некоторое время козел припрятал в ближайшем лесочке оружие, сбрил бороду и пере­ехал в Саратов. Насовсем или подвязался порабо­тать курьером: привез здеш­ним упырям – владельцам нефтяных скважин – выручку от нелегального оборота чеченских нефтепродук­тов. Ну а, повстречав меня во дворе Серафимы, спонтанно решил вы­следить и отомстить за прошлые обиды.

Примерно так. Наивно и без претензий на гениальность. Но уж как умею.

Если же не сгущать красок, а добавить позитивных пастельных тонов, то картинка вырисовывается менее трагичная и расстраиваться по поводу испорченного от­пуска преждевременно. Поэтому я убаю­киваю свою подозрительность негромким ворчанием:

– Спокойно, Павел Аркадьевич – счеты сво­дили не с тобой, а с таксистом. Машину изрешетили старательно, могли раз пять проды­рявить и тебя, но не задели. Почему не задели? Почему оставили сви­детеля? А хрен их знает… Наверное, дилетанты. Или… Да какой из меня, если разобраться, свидетель? Водителя такси я видел впервые в жизни, мотоциклисты были в глухих шлемах, в марках современных мотоциклов мои познания стремятся к нулю. И что же я имею сооб­щить следствию в качестве свидетеля? Да ровным счетом ничего, кроме времени и места трагического события. А это товарищи опера­тивники с легкостью ус­тановят и без моей персоны. Значит, есть все ос­нования забыть о ду­рацком происшествии и продолжать наслаж­даться мирной граждан­ской жизнью.

Что я с успехом и делаю весь следующий день…

 

* * *

 

Наконец, звонит Серафима и сообщает об окончании кани­тели с от­четом. И тут же, не отходя от кассы, интересуется:

– Что же ты не позвонил после визита к тете Даше?

Приходиться врать:

– Не получилось. Взял такси, назвал ад­рес, поехал… А на Чер­нышевской безнадежно увяз в пробке. В общем, когда рассоса­лось, заявляться к Дарье Семеновне было поздновато.

– Понятно. Хо­чешь, съездим вместе?

– Сегодня?

– Да. Когда закончу с работой.

– Ты еще спрашиваешь! Конечно, хочу!

 

 

Восемь вечера. Я заехал за Серафимой на своем стареньком «Опеле» и с ветерком везу ее в Заводской район. Девушка выглядит устав­шей, но с удовольствием поддерживает разговор, шутит, улыба­ется.

Солнце висит над горизонтом, но жара спала; дорожные пробки потихоньку рассасываются. Самое время для поездки на дру­гой конец города. Для того чтобы около полуночи совершить роман­тическое путешествие в обратном направлении…

Вот и знакомый дом. Оставляем машину, идем к подъезду, под­нимаемся по ступенькам.

Дарья Семеновна обрадована гостям и одновременно рас­строена.

– Уж и не знаю, что думать, – отворачиваясь, смахивает она слезу. – Он и раньше бывало пропадал на день-другой, но обязательно звонил. Или сам появлялся. А тут… Как в воду канул.

Проходим с Серафимой в зал.

– И сколько же его нет?

– После обеда третьи сутки пошли…

Признаться, срок не впечатлил. Три дня для молодого ша­лопая – ничто. Лупит водочку с друзьями на рыбалке. Или махнул с Иркой на берег Черного моря. А забывчивость и безразличие к близким – так это для Юркиной эгоистичности обычное дело.

Приобняв пожилую женщину, Серафима успокаивает ее, а мне неза­метно сигнализирует: звони!

В двадцатый раз набираю Юркин номер…

Глухо. «Абонент выключен или находится вне зоны обслу­жива­ния…»

Развожу руками:

– Дарья Семеновна, а номерочка той худенькой девушки, что была у него в гостях у вас слу­чаем нет?

– Ирины-то? Нет, конечно. Зачем мне номера всех его знако­мых?..

– Жаль. Через нее получилось бы найти быстрее.

– Покопайся, Павел, у него в комнате. Я пробовала, но вижу-то плохо.

Не вопрос. Поищем.

В комнате младшего Ткача все без изменений, за исключением нескольких штрихов, свидетельствующих о поспешных сборах. На спинке кресла висят шорты с футболкой, на полу у раздвинутого ди­вана раз­бросаны домашние сланцы.

Стою посередине, осматриваюсь.

Сыщик из меня никудышный, поэтому стараюсь заранее опреде­лить объекты поисков. Где Юрка хранит номера телефонов закадыч­ных друзей и подруг? И хранить ли он их вообще? Сейчас ведь вся необходимая информация умещается в памяти мобилы. А мобила, ко­нечно же, в кармане хозяина.

За размышлениями замечаю слегка выдвинутый средний ящик письменного стола. Подхожу, тяну за ручку и начинаю детальный обыск…

Учебники по программированию вперемешку с общими тетра­дями. В тетрадях университетские лекции. В них я вряд ли найду нужные записи.

Нижний ящик до отказа забит компьютерными «кишками»: платы, винты, шлейфы… Это не то.

Содержимое верхнего ящика поначалу обрадовало. Множе­ство разноцветных листочков, исписанных мелким почерком, пара блок­нотов, вырезки из газет. Ну и всякая попутная дребедень: калькуля­тор, ручки, маркеры, линейки, степлер. Я воодушевляюсь и принима­юсь читать записи…

Однако скоро воодушевление угасает. Блокноты оказыва­ются из времен Юркиных посиделок в зоне, а газетные вырезки каса­ются дав­них поисков работы. С каракулями на стикерсах приходится разби­раться дольше. Результат ошеломляет, но желаемого результата не приносит. На всех листках изображены профили бородок от клю­чей или же какие-то механизмы, похожие на внутренности мудреных замков.

– Вот, зараза! Небось, опять собирается что-нибудь спионерить!.. – в сердцах бросаю бумажный хлам обратно в ящик и вновь осматри­ваюсь вокруг.

В комнате остается единственное место, где Ткач мог бы припря­тать ви­зитки или записную книжку. Этим местом является большой трехстворчатый шкаф.

Полки с аккуратно разложенными вещами внимания не привле­кают. А вот висящая на плечиках верхняя одежда – представляет ин­терес. Особенно ее карманы.

Слава богу! В одном из карманов натыкаюсь на объемный бу­мажник. Предвкушая скорую победу, раскрываю находку и невольно присвистываю от удивления. Бумажник буквально забит пластико­выми кредитными картами с названиями и логотипами различных коммерческих банков.

Перебираю их в надежде наткнуться на визитки. Черта-с-два! Ни одной! Вздохнув, расслабленно падаю в кресло…

Поискать информацию в ноутбуке? Положительный эффект за­теи сомнителен – что-то я не слышал о тради­циях хранения коорди­нат друзей в компьютерных файлах. По край­ней мере, с Юркиной фе­номенальной памятью это выглядит абсурдом.

Не видя других вариантов, легонько прикасаюсь к кнопке вклю­чения. Ноутбук оживает, идет загрузка…

– Упс-с, – морщусь, глядя на табличку, требующую ввода пароля. – Этого и следовало ожидать.

От безысходности вновь выдвигаю нижний ящик и копаюсь в разнообразном «железе»…

И вдруг удача – в дальнем углу прижат мордой к стенке ста­рый пыльный мобиль­ник. Пытаюсь оживить находку.

Глухо. Либо сдох аккумулятор, либо сам аппарат реанимации не подлежит. Не найдя ничего похожего на зарядное устройство, решаю конфисковать телефон для проведения дальнейшего расследования. А иначе не останется ни одной ниточки, ведущей к нашему безбашен­ному молодому человеку.

– Нашел? – с надеждой встречает Серафима.

– Пусто. Ни записок, ни блокнотов.

– А в компьютере нет?

– Ноутбук заблокирован. Для входа требуется пароль.

Дарья Семеновна вздыхает.

– Садись, Паша, попей с нами чайку…

 

* * *

 

Романтического путешествия по ночному городу не получается.

Да, мы едем вдвоем с Серафимой по улицам, залитым мягким зо­лоти­стым светом. Да, на часах полночь, из колонок льется ласкающий слух блюз, нам никто не мешает, и мы никуда не торопимся. Но… со­стоя­ние Дарьи Семеновны произвело на нас гнетущее впечат­ление.

«Господи, – удивляюсь я, – старым людям так мало нужно от мо­лодого поколения! Короткого звонка, десятка слов, ми­нуты внимания. А мы подчас не хотим дать и этой малости. Что же мы за люди?..»

В Заводском районе автотранспорта мало, зато ближе к центру улицы и проспекты полнятся припозднившимися машинами. Мино­вав бойкий перекресток на Ильинской площади, сворачиваю на узкую Шел­ковичную. До улицы Пугачевской, где находится дом Серафимы, ос­тается ехать несколько кварталов. Изредка погля­дывая в зеркало зад­него вида, сожалею о скорой разлуке…

И вдруг замечаю догоняющего нас мо­тоциклиста.

Парней, оседлавших резвый байк, двое; оба в тем­ной одежде и в глухих шлемаках – точь-в-точь как стрелявший в так­систа тандем.

Догоняют очень быстро. На принятие решения у меня две-три се­кунды. Промедлю – парни окажутся вровень с моим «Опелем» и то­гда…

Замечаю справа разрыв в газоне – въезд во двор незнакомой мно­гоэтажки.

Торможу и одновременно резко выкручиваю руль.

Пересекаю тротуар под визг покрышек и отчаянные сигналы, до­носящиеся сзади. Влетая во двор, торможу и оглядываюсь…

Повторить мой внезапный маневр мотоциклистам мешает поток легковушек, проносящихся дальше по улочке.

– Павел, что случилось?! – восклицает Серафима

– Потом объясню. Держись крепче…

Я не в курсе, имеется ли у этого двора сквозной проезд, поэтому живенько – в два присеста – разворачиваюсь на крохотном пятачке и аккуратно подкрадываюсь тем же путем к выезду…

Руки ноги напряжены. В любое мгновение я готов утопить в пол педаль газа и таранить наглых ребят вместе с опостылевшим мото­циклом.

Никого. В смысле движение по улице теплится, а мотоциклистов словно и не было.

Показалось? Опять сгущаю краски и исподволь жду подвоха?

Что ж… В таком случае, саечка за испуг, товарищ подполковник.

– Паша, – нежно касается моей руки Серафима, – что случилось?

– Долго рассказывать.

– Ничего, я терпеливая, – настаивает она. – Рассказывай.

Выруливаю на проезжую часть, внимательно осматриваюсь по сторонам. Убедившись в отсутствии подозрительных рокеров, про­должаю движение и невзначай инте­ресуюсь:

– У тебя есть хороший кофе?

– Ты же знаешь: я кофе не пью.

Хотел расстроиться. Не успел – Серафима делает легкий встреч­ный реверанс:

– Зато имеется вкусный фитнес-чай.

Ромашки с лютиками? Подойдет – я не привередливый.

Вот и Пугачевская. Темная сквозная арка. Широкий, заби­тый машинами двор.

Кое-как отыскав свобод­ное место, парку­юсь. Помогаю выйти из салона даме и, взяв ее под локоток, веду к подъ­езду. А про себя отме­чаю нелепую странность: в мирном Саратове приходиться вести себя как на войне – то и дело вертеть башкой в поисках потенциальной уг­розы.

 

 

Глава вторая

Россия; Москва

Наше время

 

Юрка и в самом деле боготворил Андрея, ставшего после смерти родителей единственным человеком, которого любил, уважал, побаи­вался. Нет, не смотря на врожденный эгоизм, упрекать в чем-то Да­рью Семеновну у него не повернулся бы язык – она всегда была неве­роятно заботливой теткой и просто замечатель­ным, добрейшим чело­веком, но… все же Андрюха с родителями были много ближе.

Однажды в летние каникулы Юрке посчастливилось впервые по­бывать за границей. Десятидневную горящую путевку в Италию оформил и оплатил старший брат. В честь, так сказать, успешного окончания Юркой первого университетского курса. Тур начался с се­вера Италии, закончился почти на юге: Милан, Флоренция, Рим, Не­аполь. Десять дней безмятежного счастья просвистели как пули у виска. Все смешалось в Юркиной голове: море и великолепная сол­нечная погода; идеальные дороги и отели; магазины и уличные кафе; стройные итальянки и неповторимая архитектура… С деньгами тогда было туговато, поэтому о серьезных подарках для родни думать не приходилось. Перед возвращением купил в лавке простенький суве­нир для тети Даши, а себе и Андрею приобрел на память о поездке две бронзовые копии древних монет с изображением римских богов – Марса и двуликого Януса. Безделица; не имеющие ника­кой ценности подделки, предназначенные ис­ключительно для тури­стов. Да и стоили они сущие копейки. Но важен был сам факт их на­личия. По­лучив свою монету с барельефом бога войны – Марса, Анд­рей долго и с восхищением ее рассматривал. По­том бережно спрятал в карман и пообещал, проделав дырочку, носить на шее. Юрка до сих пор не знал: успел ли брат вы­полнить это обе­щание…

Как бы там ни было, но младший Ткач до сих пор твердо убеж­ден: вернись тогда старший брат с Кавказа – не связался бы он с уго­ловщиной, отыскал бы в себе силы не сворачивать с нормаль­ного пути. Закончил бы уни­вер, нашел бы подходящую работу. И все его друзья сейчас были бы живы…

 

 

Спать легли под утро в прохладном зале. Юрка на диване, Ана­толий на полу.

После долгого разговора на кухне, младший Ткач понимает: ус­нуть этой ночью не удастся – слишком потряс воображение нето­роп­ливый рассказ бывшего старшего сержанта. Рассказ, ис­полненный тра­гизма и загадок. К тому же, под его уверенный голос, вдали кро­хот­ной звез­дочкой замерцала надежда.

– Как ты думаешь, что было за стальной дверью? – не давая спать Вол­кову, допытывается мо­лодой человек.

– Возможно, позабытый склад. Или старый бункер со времен Со­ветского Союза.

– Зачем его построили в горах?

– Понятия не имею.

Ткач долго молчит. А когда снизу доносится богатырский храп, вдруг поворачивается на бок и громко шепчет:

– И склад, и бункер предполагают наличие запасов, верно? Зна­чит, есть надежда, что Андрюха како-то время мог протянуть?

Анатолий спросонья сопит и зевает.

– За-а-апросто. Тем более что у каждого в ранце был суйхпай на трое суток.

– А потом? Как ты думаешь, что с ним стало потом?

– Кто ж теперь знает?.. Мог раскопать проход в снегу и вы­браться. Или вос­пользоваться другим выходом из под­земелья, если взрыв гранат все-таки сорвал ту чертову дверь.

– В таком случае, где же он сейчас? – в третий раз задает один и тот же вопрос Юрка. В голосе непонимание, смешанное с наивным возмущением: – Почему до сих пор не объявился?!

– Этого я не знаю. Возможно, попал в лапы чеченских бое­виков. Возможно, решили уйти в Грузию. Или…

Спецназовец замолкает.

– Что «или»?

– Или не сумев выбраться наружу, умер в подземелье…

 

* * *

 

Сказать, что Юрка был ошеломлен подробностями от Волкова – не сказать ничего. Даже сны в последние ночи походили друг на друга одинаковыми кошмарами. Все в них перемешалось в отврати­тельную вязкую кашу: и нервная подготовка к ограблению нефтяной компании, и сумбур погони по кривым московским переулкам, и страшная смерть друзей; и бесконечный тоннель, устроенный кем-то в огромной скале; и внезапно воскресший старший брат, манивший из темноты этого тоннеля…

 

 

Очередное утро в добровольном заточении радости не приносит. Полупустая двухкомнатная квартира, одиночество, постоянный страх. А более всего раздражает безысходность – Юрка попросту не знает, что де­лать дальше: куда бежать, у кого просить помощи, где скры­ваться?.. С некоторых пор даже образ строгого Белозерова с вечно раз­дражающими нравоучениями теперь кажется родным и доброже­латель­ным. Эх, если бы он почаще прислушивался к словам Паши!..

Провалявшись на диване до одиннадцати, Ткач отбрасывает про­стынку, опускает ноги на пол, разглаживает всклокоченные непо­слушные вихры и поправляет висящую на крепкой шелковой нити копию римской монеты с барельефом двуликого Януса.

– Какое же сегодня число? – спрашивает он у звенящей тишины. – Сколько дней я сижу в этой берлоге?..

Тяжело поднявшись, он пробует включить телевизор, но тот не подает признаков жизни.

– Странно – вчера работал…

Молодой человек плетется в ванную комнату. По пути прихваты­вает свой мобильник, пытается оживить экран… И тупо таращится он на надпись «Вставьте SIM».

– Не понял. Выходит… Волков мне не доверяет? Держит меня за идиота и думает – я начну названивать родственникам?..

С этой назойливой и обидной мыслью, Юрка долго стоит под душем, затем неторопливо готовит завтрак. Тщательно, но без аппе­тита жует бутерброд и запивает его дешевым растворимым кофе…

Покончив с трапезой, внезапно вскакивает, на­ходит одежду и, за­стегивая на ходу ремень, подбегает к двери.

Упс. Металлическая дверь заперта. Причем заперта на замок, от­крывающийся с обеих сторон ключом.

Молодой человек бегло и по-деловому осматривает механизм.

– Цилиндровый штифтовый замок повышенной секретности под ключ «английского» типа. Неплохо. Очень удобный для взлома замо­чек. Не требует ни высверливания запирающего меха­низма, ни бам­пинга. Это все равно, что наткнуться на лежащий под ковриком клю­чик, заботливо оставленный хозяевами.

Не долго думая, он возвращается в зал, открывает свою папочку с тесненным гербом и извлекает на свет божий обычную с виду шари­ковую авторучку с кнопочным механизмом. Ручка развинчивается на множество запчастей, из которых Ткач собирает пару специ­альных инструментов для взлома цилиндровых замков: тонкую от­мычку и рычажок с немного приподнятым концом.

Ровно три минуты он «прочесывает пины» – поддавливает ры­чажком и «прыгает» отмычкой вверх-вниз в ключевом пазу.

Готово.

– Ай лайк Ресет-Ресет ит, – бубнит Юрка слова любимой хакер­ской песенки, проворачивая сдавшийся цилиндр.

За дверью тишина. Возле лифта и короткой лесенки до выхода из подъезда – ни души, ни звука.

Он аккуратно прикрывает дверь в квартиру и с полминуты стоит, прижавшись острыми лопатками к холодному металлу. Вслушивается в каждый звук… Осторожности ему не занимать, да и спешить не­куда. Убедившись в безопасности следующего этапа, бесшумно пре­одолевает несколько ступенек и выглядывает на улицу.

По тротуару вдоль бесконечной вереницы припаркованных авто­мобилей шаркает разношенными туфлями сгорбленная старуха, опи­раясь на трость из лыжной палки. Дальше, на пятачке зеленой травки резвится детвора. Слева густые заросли сирени, напрочь закрываю­щие обзор; справа – прозрачный рядочек кленов, сквозь который про­смат­ривается пустота.

Ткач выскальзывает из подъезда и трусцой бежит вдоль дома. За­травленно оглядываясь по сторонам, он жмурится и прикрывает ла­донью глаза от пронзительных солнечных лучей – за несколько суток затворничества глаза отвыкли от дневного света.

Куда он бежит? Вначале до угла многоэтажного дома, а там раз­берется.

Вообще-то, в планах совершить вылазку до ближайшего салона сотовых телефонов. Волков ведь обещал позаботиться о связи, но по­сле службы не успевает выполнить обещание. Говорит, по дороге до­мой сил хватает зайти в магазин и купить водки с закуской. Юрка ве­рит – вид у него дейст­вительно усталый, измученный. Верит, поэтому и решает прошвыр­нуться по округе самостоятельно.

Он сбавляет темп, переходит на шаг. В зеленом райончике все спокойно: тут и там визжат дети, по асфальтовым аллейкам степенно гуляют юные мамаши с колясками, куда-то спешат вездесущие пен­сионеры…

Ничего подозрительного.

Ткач не знает, куда направиться. В район станции метро Войков­ская они приехали с Анатолием поздней ночью; где и какие располо­жены магазины – Юрка не знает. Однако приставать с расспросами к прохожим нельзя – лучше вообще не обращать на себя внимания. Вдруг его фото уже показали по новостным телеканалам, а сам он объявлен во всероссий­ский розыск?..

За цепочкой многоэтажных домов кипит бойкая жизнь: мчатся по­токи машин, идут прохожие…

– Ленинградка, – узнает молодой человек.

Он делает несколько шагов в сторону оживленного шоссе, в на­дежде отыскать вблизи станции метро салон сотовой связи. И вдруг останавливается на алее как вкопанный.

Из-за длинной многоэтажки на ту же аллею медленно поворачи­вает Audi TT. «Шоколадка с бронзовым отливом», как окрестил ее масть Базылев…

 

 

Глава третья

Россия; Саратов

Наше время

 

Следующим утром я отправляюсь на Сенной рынок. Только в россыпи тамошних ларьков видится мне возможность отыскать акку­мулятор или зарядное устройство к найденному у Юрки старому со­товому телефону.

Погодка радует ярким солнцем, ласковым ветерком с Волги. Прикупив банку пива, неспешно обхожу лотки и ларьки с разнооб­разным хламом.

– Нет, – качает головой один торгаш.

– Не найдешь – этот аппарат из прошлого века, – «обнадеживает» другой.

Третий – верткий рыжий мужичок – посмеивается:

– Аккумуляторы к таким «утюгам» в последний раз встреча­лись годов пять-шесть на­зад.

– А что посоветуешь? – теряю терпение. – Позарез нужно реа­ни­мировать записную книжку.

– Пройдись дальним рядом. Там сидят старики и тор­гуют похо­жим раритетом, – советует он, поскоблив пятерней затылок. И вслед добавляет: – Не найдешь – возвращайся. Покумекаем…

Дальний ряд напоминает музейные экспозиции: инстру­менты и радиодетали, провода и приемники, древние телефонные ап­параты и грампластинки… Иногда встречаются и предки сотовых те­лефонов. Возле таких прилавков я останавливаюсь, завожу разговор с продав­цами, показываю свой «экспонат»… Бесполезно. Знающий на­родец к моей проблеме относится с пониманием, но помочь не бе­рется.

Покончив с «музеем», возвращаюсь к рыжеволосому му­жику.

Покрутив в руках аппарат, тот деловито интересуется:

– Как быстро его нужно оживить?

– Чем скорее – тем лучше.

– Завтра утром подходи. Но поимей на вид: за срочность у меня двойной тариф.

– Сколько?

– Полторы штуки.

– Рублей?

– Ну, ни долларов же! – шумит рыжий. – Мы чай в России про­живаем, а не в Московском царстве-государстве.

– Договорились.

– Только поимей на вид… – опять скоблит он клешней затылок, – питание за полторы штуки я твоей антикварной трубе сварганю. Но ежли она не заработает по причине скончавшихся микросхем – я не ви­новат и плату все одно взыщу. На такой расклад согласный?

– Куда ж деваться? – смеюсь и пожимаю грубоватую ладонь.

 

 

Минули еще одни бездарно прожитые отпускные сутки. Вместо ночных, сексуальных утех с какой-нибудь красоткой, сплю в одино­честве на узком неудобном диване. Вместо горизонтального положе­ния на волжском пляже опять тащусь в сторону рынка под названием «Сен­ной». Правда есть одно смягчаю­щее обстоятельство или, скорее, уте­шение: сегодня впервые за время моего отпуска небо над Сарато­вом потем­нело, солнца не видать; с самого утра моросит мелкий дождь, и нале­тают порывы прохладного ветра. Шлепаю по лужам и походу вспо­минаю последнюю встречу с Анной. Точнее, ее оконча­ние – чае­питие на крохотной кухне…

Фитнес-чай на деле ока­зался ароматно пахнущей безвкусной жидкостью цвета сильно раз­бавленного коньяка. Я делал вид, будто напиток мне нравится, и вводил Серафиму в курс последних событий. Женщина она умная – та­ким не грех доверить и государственную тайну.

Моя встреча с чеченцами ее не впечатлила – Саратов в этом смысле форменный филиал Северного Кавказа. В особенности те районы, что прилегают к большим продуктовым рынкам.

– Ошибку не исключаешь? – предположила она. – По мне так они все на одно лицо.

– Возможно, – не стал я вдаваться в подробности.

А вот история о смерти таксиста Серафиму потрясла.

– Господи, – пробормотала она дрожащими губами, – мне дев­чонки вчера на работе про это убийство рассказали. Значит, ты был в той машине?

– Был. Поэтому и нырнул с тобой во двор, заметив похожих мо­тоцикли­стов…

Серафима помолчала, сосредоточенно нахмурив бровки. А по­том, невероятным образом объединив факты в одну логическую це­почку, огорошила вопросом:

– Тебе не кажется, что для полноты картины здесь не хватает ис­чезновения Юрки?

– При чем здесь Юрка?

– Первый раз ты повстречался с мотоциклистами по дороге к Юркиному дому. Второй раз – покинув его. По-моему, тут есть зако­номерность. Согласен?..

Спорить не берусь. Во-первых, с такими красивыми женщинами не спорят. А, во-вторых, маленькое зернышко логики в ее словах имелось…

Торговые ряды Сенного рынка. Даже в непогоду здесь толчея, какофония попсы и острые запахи кавказской кухни. Лавируя в толпе, я легко нахожу лоток шу­строго рыжего мужика. Поздоровавшись, ин­тересуюсь успехами.

– Представляешь – работает! – выуживает он из-под прилавка древний Юркин телефон. – На, проверяй.

Действительно, при нажатии на кнопки маленький экран ожи­вает. Листаю меню, нахожу список контактов, перебираю многочис­ленные фамилии…

– Ну, как? – скребет торговец узловатыми пальцами затылок.

Он прав. Сначала нужно рассчитаться.

Довольно улыбаясь, мужик сует честно заработанные деньги в карман и протягивает на прощание узловатую натруженную ладонь:

– Ну, ты это… поимей на вид: ежли что надо починить из старой техники – приходи. Завсегда буду рад помочь…

«Э-эх, – протяжно вздыхаю, пробираясь к выходу, – вот он наш простецкий российский люд. Незлобивый, работящий, неизбалован­ный. И на кой черт ему нужно это государство?! Оно его и пинает, и обворовывает, и рот затыкает… А он честнее и чище этой гребанной власти в тысячу раз».

Вырвавшись на относи­тельную свободу, снова погружаюсь в длинный перечень друзей и подружек непутевого Юрки. Фамилии, имена, клички…

– О, Базылев! – встречаю знакомую комбинацию букв. – Что-то младший Ткач мне про него лепил. Обнадеживает. Если не найду Ирэн – наберу Базылева.

Увы, но заветное имечко юной девицы так и не нашлось в длин­ном списке. Немудрено – телефон старый, а с Ирэн он знаком не­давно. Ладно, звоню Базылеву…

Сотовый не отвечает. А домашний тут же отзывается нервным женским голосом:

– Да, слушаю!

– Здравствуйте, это беспокоит родственник Юрия Ткача.

На другом конце отчетливо слышен усталый вздох.

– Ну и что вы хотите?

– Дело в том, что Юрий несколько дней не появляется дома, Да­рья Семеновна – его тетка, волнуется…

– Я тоже волнуюсь! – резко отвечает женский голос. – Моего мужа тоже нет несколько дней!..

Стараюсь говорить мягко и убедительно:

– Простите, у вас случайно нет номера телефона Ирины – под­руги Юрия? Мне кажется, с ее помощью мы могли бы выяснить, где они находятся.

– Сейчас, подождите…

Трубка пугает долгим молчанием.

И вдруг оглушает:

– Записывайте.

– Ага, диктуйте…

Ест! Запомнив номер и поблагодарив жену Базылева, я так обра­довался, словно не Серафима, а Ирэн была моим идеалом красоты, ума и обаяния.

Пока не забыл, тороплюсь набрать заветный номер…

– Да, – слышится тихий голос после трех длинных гудков.

– Ира?

– Я слушаю.

– Привет. Это Павел. Павел Белозеров. Мы встречались у…

– Я помню, – перебивает она.

Ого! А балбес Ткач называет ее блондинкой!

– Ир, ты не в курсе, куда подевался Юрка? Уехал и дня четыре ни слуху, ни духу. Дарья Семеновна беспокоится…

– А ты разве телек не смотришь? – спрашивает абонент странным тоном. В голосе и печаль, и упрек одновременно.

– М-м… последние время не смотрю. А что случилось-то?

После долгой паузы из телефона доносится шепот:

– Они погибли.

Останавливаюсь посреди улицы.

– Кто погиб?

Молчит.

– Как это случилось? Когда? – кричу я в телефон.

Вместо ответа слышатся всхлипы. Приходится тоже взять паузу, а затем вкрадчивым баритоном попросить:

– Ирочка, пожалуйста, успокойся. Мы можем встретиться?

– Да. Ближе к вечеру.

 

* * *

 

Ирэн как всегда немножко глуповата, подобно рекламе кефирной ак­тивии. Немножко манерна и капризна.

За полчаса непродолжительной встречи я выясняю неко­торые подробности происшествия в Москве. Собственно, подробно­стей на­бралось немного – только то, что девушка узнала из двух вы­пусков новостей.

А узнала она следующее: почти в центре Москвы, около знаме­нитого театра на Таганке перевернулся и сгорел «Форд» их общего с Юркой приятеля Толика – бывшего игрока саратовского футбольного клуба «Сокол». Вместе с ним погибли еще два парня: Мухин и Гобой – их она знала хуже. «Нива», на которой ехал сам Юрка со своим лучшим другом Базылевым, найдена разбитой в трехстах метрах от сгоревшего «Форда» – в глубине квартала, в заброшенном театраль­ном дворике. Тела Базылева и Ткача обна­ружены неподалеку от слу­жебного входа в театр.

Пожалев, что редко смотрю новости, утешаю хнычущую Ирэн бутылочкой холодного пива. На всякий случай переспрашиваю:

– Ты нечего не перепутала?

– Нет, – поправляет она челку дрожащими пальчиками, – я уз­нала обе машины. И Базылева показали крупным планом. Он как жи­вой. Только лужица крови под головой…

– А почему же здесь, в Саратове милиция – ни сном, ни духом?

– Не знаю. Наверное, московские менты еще не установили лич­ности…

– Чудно. Нет ничего проще, чем пробить по регистрационным номерам хозяев автомобилей.

Помолчав, она вновь поправляет непослушные волосы. И, стрель­нув в меня голубыми глазищами, робко интересуется:

– Ты никому не скажешь?

Хороший вопрос. Чисто женский. Потирая небритый подборо­док, пожимаю плечами:

– Постараюсь.

– Я не уверена… Они меня не посвящали в свои дела, но… Ко­роче, парни что-то затевали – готовили какую-то операцию, как лю­бил выражаться Юрка.

– Почему ты так решила?

– Я заметила в багажнике машины Базылева несколько новень­ких регистрационных номеров синего цвета.

– Новые номера? Синего цвета? Зачем они им?..

– Этого я тоже не знаю.

– Когда ты их заметила?

– Неделю назад. Мы втроем ездили купаться на пляж Усть-Кур­дюма. Я доставала из багажника пакет с пивом и… случайно увидела.

Прощаюсь с Ириной, выковыриваю из памяти дежурные слова поддержки; еще разок диктую свой номер и прошу звонить, если что-то узнает.

И без промедления созва­ниваюсь с Серафимой. Надо как-то рас­ска­зать о несчастье Дарье Семе­новне, и будет лучше, если мы это сде­лаем вдвоем.

Кажется, Серафима рада моему звонку. Однако, уловив печаль­ные нотки, настороженно выспрашивает причину. Я же поспешно до­говари­ваюсь о встрече, бросив незначи­тельную фразу:

– Кое-что разузнал о Юрии.

И еду к ней с тяжелым сердцем…

 

* * *

 

– Что за срочность? – улыбается Серафима, подходя к машине. Ви­димо, думает – я нарочно нагнал таинственности, чтобы напро­ситься на сви­дание.

Отвечаю кислой улыбкой, открываю дверцу, помогаю устроиться в кресле. Усевшись рядом, избегаю смотреть в глаза. И скорбно вы­давливаю:

– У меня плохие новости.

– Что случилось, – спрашивает она изменившимся голосом.

– Я выяснил номер телефона Ирины и позвонил ей сегодня. В общем… Юрка с компанией друзей поехал в Москву и…

– Что с ним?

– Вся компания погибла. Пять человек. Ирина сказала, что узнала об этом из телевизионных новостей.

Она молчит, спрятав лицо в ладони. А я сморю куда-то вдаль сквозь залитое дождем лобовое стекло и стараюсь не тревожить. Так мы и сидим. Минуту, пять, десять…

Потом Серафима поднимает голову; в глазах – слезы.

– Господи… Господи, ну зачем ты убиваешь таких молодых? За­чем?!

Я легонько сжимаю ее прохладную ладонь.

– Нужно сообщить тете Даше.

– Да-да, – кивает она. – Только поехали медленно. Ладно?..

Ладно. Мне и самому тошно. И ни малейшего желания нести Да­рье Семеновне жестокую весть; видеть ее отчаяние, невыносимую боль в глазах.

 

 

Через час сбываются худшие предположения: узнав о ги­бели Юрки, тетя Даша хватается за сердце и оседает на пол – я едва успе­ваю ее подхватить. Серафима вызывает скорую помощь и до приезда врачей, мы отпаиваем пожилую женщину валерьянкой.

Наконец, долгожданный звонок в дверь. В квартиру быстрым ша­гом заходят медики; врач прямиком направляется к больной: изме­ряет давление, снимает кардиограмму, делает укол… Медбрат тем временем, выспрашивает у нас фамилию, воз­раст, наличие хрониче­ских заболеваний…

Озвучив предварительный диагноз, врач велит перекла­дывать Дарью Семеновну на носилки. Серафима срывается и начи­нает поиск самых необходимых вещей.

– В реанимацию ничего не нужно, – останавливает ее медработ­ник.

– Скажите, хотя бы, где ее искать?

– Во 2-й Советской. В кардиологии…

Стоя под мелким моросящим дождем у подъезда, провожаем га­зель с красными крестами на белых боках… Проводив, возвращаемся в опустевшую квартиру.

– Что будем делать? – стою посреди зала. – Ты знаешь, где лежат ключи?

Серафима растерянно оглядывается:

– Кажется, видела их в прихожей.

– В таком случае, давай проверим газ, свет, воду; закроем окна, балкон. Запрем входную дверь и отдадим ключи соседям.

– Хорошо. Так и сделаем. Андрей как-то говорил, что тетя Даша дружит с соседкой из квартиры напротив.

 

* * *

 

Полночь. К нашему разочарованию погода не улучшается, а на­против – становится хуже. К сыплющей сверху мороси добав­ляются порывы холодного северного ветра.

Мы едем вдоль Волги к центру города и в сторону дома Сера­фимы; оба рас­строены, разговор не клеится. Машину веду аккуратно – ас­фальт мокрый, скользкий, а резина на моем «Опеле» далеко не новая. Впро­чем, я в своей осторожности не одинок – все водители немного­чис­ленного транспорта, следующего в попутном направле­нии, прояв­ляют мудрую неторопливость.

Переезд. Опущенный шлагбаум. Очередной атавизм в черте го­рода.

Пристраиваемся в конец небольшой очереди из таких же полу­ночников и ждем – пропускаем уставший, запыхавшийся товарный поезд…

Стоим минуту, другую, третью… Наконец, проплывает послед­ний вагон, и полосатая палка милостиво принимает вертикальное по­ложение. Можно ехать.

Ильинская площадь. Днем здесь не продохнуть от транспорта и пешеходов, а ночью, да еще в такую погоду – никого. Поворачиваю влево на Шелковичную и, вдруг замечаю, как невольно напрягаются мышцы рук и ног. Где-то в этом районе в прошлый раз нас нагоняли парни на мото­цикле – очень похожие на тех, что расстреляли такси­ста.

Вглядываюсь сквозь мельтешащие по стеклу «дворники» в строения с правой стороны от дороги…

Да, все верно – вот и двор многоэтажки, куда пришлось нырнуть во избежание неприятностей.

Крепко сжимая руль, бросаю настороженные взгляды в зеркала заднего вида. Вокруг все спокойно. Никого. Ни машин, ни пешехо­дов.

Усмехаюсь своей нервозности, расслабляюсь, а через пару квар­талов и вовсе забываю о неприятных ощущениях. Да и невозможно долго отвлекаться на всякую хрень, когда рядом сидит и едва не каса­ется плеча потрясающая женщина.

Вскоре моя правая рука находит ее ладонь. Серафима не проти­вится, а лишь легонько сжимает в ответ мои пальцы. Я замечаю, как блестят в полумраке ее красивые глаза, как учащается дыхание и вол­нительно вздымается грудь…

Мы оба молчим. И оба знаем, что ничего, кроме дружеского ру­копожатия между нами не случится.

За полквартала до Пугачевской – улицы, где находится ее дом, я сбрасываю скорость и готовлюсь к повороту. Перекресток уже рядом – в какой-нибудь полусотне метров.

С грустью думаю о предстоящем расставании. Наверное, у меня давно не было женщины…

За этими мыслями я совершенно теряю бди­тельность. Очухива­юсь, когда темная тень уже настигла, когда низ­кий звук мощного мо­тоциклетного двига­теля стал слышен сквозь поднятые стекла.

Вряд ли я осознанно предпринимал контрмеры. Вначале от не­ожиданности шарахаюсь вправо, что было явной ошибкой. Одновре­менно с ошибочным маневром вдавливаю в пол педаль газа и кручу руль влево, спасая машину от заноса на скользком асфальте.

В это время слева раздаются резкие хлопки. Два, три, четыре…

Четвертый обжигает болью правое плечо. После пятого вскрики­вает Серафима и хватает меня за руку.

Что это? Реакция на опасность? Ранение? Или девушка сигнали­зирует, что мы проскочили Пугачевскую?..

Мне не до нее. Встречных машин нет – здесь движе­ние по Шел­ковичной одностороннее, и я нарочно дергаю «Опель» по всей ши­рине улицы, усложняя задачу для стрелка. А заодно стараюсь достать левым бортом мотоцикл. И разок мне это удается – тот виляет после удара задним колесом, отчего второй седок едва не слетает на дорогу.

Байк удержал равновесие и уходит в отрыв. Кажется, судьба к нам опять благосклонна.

Поворачиваюсь к девушке. И чувствую, как внутренности сковы­вает ледяным ознобом.

Привалившись к правой дверце, Серафима уронила го­лову на грудь.

– Серафима, – нащупываю ее запястье. – Серафима!

 

 

Глава четвертая

Россия; Москва

Наше время

 

Юрка опешил – встал посреди аллеи, словно тюкнулся лбом о тол­стое витринное стекло. Встал и пару секунд беспомощно пялился на Audi TT, с солидной мед­лительностью вывернувший из-за длинной многоэтажки и двинувшийся навстречу по той же аллее.

По поводу масти этого автомобиля Базылев выразился абсолютно точно, назвав ее «шоколадкой с бронзовым отливом». А вот насчет того, что «здесь таких «Audi» в каждом квар­тале шарится по десятку» – явно погорячился. За все то время, которое существует модель «ТТ», Юрка встречал подобный цвет раз или два. Не больше.

Охвативший ужас заставляет пятиться назад. Он делает один шаг, другой, третий… Споткнувшись о низенькую оградку клумбы, садиться на пятую точку. И, вскочив, сломя голову несется к дому, из которого совершил побег полторы минуты назад. Только там – в квартире Волкова видится ему спасение.

Ворвавшись в подъезд, он перепрыгивает короткий пролет и вле­тает в оставленную незапертой квартиру. Хлобыстнув об косяк две­рью, вгоняет трясущимися руками рычажок с отмычкой в цилиндр замка и справляется с ним в рекордное для взломщиков время.

Прибежав на кухню, несколько секунд стоит, со­гнувшись попо­лам – успокаивает частое, хриплое дыхание. Потом осторожно отги­бает край занавески и смотрит на улицу…

А на улице по проложенной вдоль дома аллее медленно, словно принюхиваясь к каждому оконному проему, катит Audi TT шоколад­ного с бронзовым отливом цвета…

– Черт-черт-черт!.. – ныряет Юрка вниз, в изнеможении садиться на пол и обхватывает руками голову. – Черт!!

 

* * *

 

– Привет, – бурчит с порога Анатолий. – Держи.

Молодой человек принимает пакет с водкой и продуктами, ухо­дит на кухню. И уже оттуда вопрошает:

– Ты обещал купить простенький телефон. Купил?

– Извини, Юра. Сегодня не было никакой возможности. Весь день стояли в оцеплении – торгашей на рынке разгоняли; устали как собаки. Спасибо командиру – приказал развезти нас по домам на слу­жебном автобу­се…

За столом разговор не идет. Однако после третьей рюмки Ткача прорывает: он рассказывает о подозрительном «Audi», умалчи­вая при этом о своей неудачной попытке прогуляться до салона сото­вой связи.

– Дык тут их тысячи стоят вдоль домов. И ездят, – разводит ру­ками Волков. – С чего ты испугался?

– Я же тебе говорил об этой машине! Забыл, что ли?

– А-а, – трет Анатолий бычью шею. – Думаешь, та самая?

– Ну да.

Омоновец долго сопит и морщит узкий лоб. А после очередной рюмки бодает воздух коротко остриженной головой.

– Не знаю, Юр. Когда забирал тебя из театра – специально смот­рел – никого сзади не было. Не знаю, что и сказать…

– Сматываться мне надо!

– Куда?!

Теперь Ткач не торопится отвечать. Он глубоко и взволнованно дышит, тянется к рюмке, а потом к сигаретам… Выпуская тонкой струйкой дым, решительно отрезает:

– Хочу рвануть на Кавказ.

– На Кавказ? Зачем?!

– Там меня точно искать не будут – это раз. И собираюсь найти ту дыру, в которой ты когда-то побывал – это два.

– Ну, ты даешь...

– С документами поможешь?

– Молоток! Я бы тоже не усидел на месте, узнав такое о старшем брате, – хлопает по плечу парня Толя. И добавляет: – А по докумен­там надо помозговать. Есть у меня один надежный кореш…

 

* * *

 

План поездки на Кавказ мучительно вызревал в Юркиной голове несколько дней подряд. Вряд ли он родился в те минуты, когда Вол­ков поведал о тоннеле. Тогда что-то шевельнулось в душе, что-то кольнуло в сердце, но мозг конкретной команды не получил. Зато че­рез пару дней Ткач уже ловил себя на мысли, что не прочь по­бывать в тех местах, где пропал старший брат.

Юрка, всегда живший по расчету и формулам, был не в состоя­нии объяснить это незнакомое чувство, этот настойчивый зов крови. Однако он четко осознавал: внутри запустился сложный ме­ханизм, доселе мирно дремавший и ждавший своего часа. И причиной душев­ной метаморфозы явилась смерть четверых друзей или не менее сильный «детонатор» – подробности исчезновения Андрея.

Или, что более вероятно – и то, и другое.

 

 

– Послушай, – говорит Волков, едва переступив вечером порог, – за мной числится долг по отпуску – не отгулял с прошлого года.

– И что? – не врубается Юрка, принимая пакет с очередным пу­зырьком водки и набором холостяцкой закуски.

– Сегодня намекнул командиру: дескать, устал – спасу нет; дай пару недель отдохнуть! Короче, он не возражает.

Ткач смотрит на старшего товарища и хлопает длинными ресни­цами.

– Ты прикидываешься или на самом деле пенек от дуба? – вски­пает тот. – В одиночку, что ли собрался ехать на Кавказ?

– А что в этом такого?..

– Да тебе в первом же ауле башку отрежут!

– С какой стати?

– Точно дурак, – зло выдыхает бывший спец. – С такой, ёпсель! У тебя родственники еще остались?

– Да. Тетя Даша…

– Богатая? Деньги у твоей тети водятся?

– Нет. На пенсию выживает.

– А, ну тогда нормально – езжай – тетя Даша выручит. Продаст квартиру, заложит алюминиевые сережки и поедет следом: выкупать любимого племянничка. Если к тому времени он не загнется в яме.

В Юркиных глазах просветлело, морщины на лбу разглажива­ются. Наверное, такое же выражение лица было у Ньютона после оза­рения яблоком.

– То есть… ты хочешь составить мне компанию? – глупо лы­бится он.

– Дошло, наконец-то, – наливает полные рюмки Волков. – Завтра порешаю вопросы со своими отпускными, с ксивой для тебя, с биле­тами. И поедем…

 

* * *

 

Всю первую половину следующего дня младший Ткач находился в приподнятом настроении. Во-первых, Анатолий пообещал добыть до­кументы, а это означало старт новой жизни. Во-вторых, очень скоро он свалит из осточертевшей московской квартиры. А, в-третьих, проторчав после завтрака полтора часа у кухонной зана­вески, он ни разу не за­метил проклятую Audi TT.

Потеряв его, отвязались? Или вчера он с перепуга ошибся, при­няв машину обитателя здешнего двора за ту, что тащилась за ними по трассе?

Так или иначе, настроение выправлялось.

И то правда – сколько можно себя казнить? В конце, концов, дру­зья разрабатывали операцию наравне с Юркой, и в авантюре с ОАО «Московская нефтяная компания Глобал-Петро­леум» участвовали добровольно – никто их силком в Москву не тащил. Кто же знал, что московские менты окажутся столь проворными? Случив­шейся траге­дии с Базылевым, Толиком, Мухиным и Гобоем все одно не попра­вить, а самому надо как-то выкручиваться, продолжать жить.

 

 

В данный момент Ткача всерьез не устраивает только одно – пол­ное отсутствие связи с внешним миром. Ну не привык он так долго находиться в изо­ляции! НЕ-ПРИ-ВЫК! А ему страсть как хоте­лось связаться с кем-то из оставшихся в Саратове друзей: осторожно выяс­нить обста­новку, попросить втихоря успокоить тетю Дашу…

Со старой мобилы звонить он не решался. Тут Волков прав на все сто: отследят, оцепят, схватят за яйца – и банку пива выпить не успе­ешь.

Выходить в Интернет с помощью ноутбука и беспроводного мо­дема тоже было страшновато. Местные провайдеры «подарят» новый IP-ад­рес и вычислить его хозяина будет крайне сложно. Но где гаран­тия, что спецы из Управления «К» не пасут его саратовских респон­дентов?

Исходя из этого, рождается следующий вопрос: с кем выходить на связь?

Идея приходит сходу.

– Ирэн! – шепчет он, расхаживая по квартире. – Или Пашка. С Иркой я познакомился недавно, встречались раз пятнадцать-двадцать, и она наверняка не успела засветиться в качестве моей посто­янной подружки. Паша тем более не числится среди моих друзей. От Паши придется выслушать набор специфических матерных фраз, но это не так страшно, как общение с нашей милицией и прокуратурой.

Решено!

Теперь оставалось придумать способ приобретения новенького сотового телефона. И желательно без дальних путешествий по приле­гающим к дому аллейкам…

 

* * *

 

Воспользовавшись теми же отмычками, Юрка тихонько вы­скользнул из подъезда. По-воровски оглядевшись и не заметив «шо­коладки с бронзовым отливом», уселся на лавочку и принялся ждать подходящую кандидатуру для реализации своего плана.

Спустя минут десять кандидат появился. В дешевом прикиде, но с отпечатком интеллекта на фейсе.

– Слышь, парень! – негромко окликает Ткач целеустремленно ша­гавшего студента или школьника старших классов.

– Чего? – притормаживает тот.

– Заработать хочешь?

– У меня время нет, – смотрит студент на часы.

Ткач показывает веер из шести тысячных купюр.

– Купи мне мобильник ближайшем салоне. Очень надо, а я отойти не могу – директора жду. А свой дома забыл…

Парень в недоумении мнется.

– А какой тебе нужен?

– Да пох какой. Штук за пять-шесть. Симку сразу от любого опе­ратора и остаток денег – на счет. А за потраченное время я тебе за­плачу.

– Ну, можно. Тут есть пара салонов возле метро.

– Короче так. Если сделаешь – я тебе без базара десять штук за работу отстегиваю. Понял? – Юрка для наглядности вынимает из кармана приличную стопку голубоватых банкнот.

Студент поправляет на спине ранец в виде мешка, берет деньги и быстро шагает к станции метро. Саратовский аферист глядит ему вслед, вздыхает и морщит вздернутый нос.

На лице блуждает сомне­ние…

 

 

Через полчаса Ткач на грани отчаяния. Сзади лавочку от посто­ронних глаз скрывают густые заросли сирени, зато спереди одиноко торчат тщедушные стволы молоденьких кленов. Выверни из-за угла «Audi», и сидящие в ее салоне люди узнают, в каком подъезде скры­вается Юрка. Трижды нервы не выдерживают – вскочив, он подкра­дывается к краю дома и выглядывает в сторону бурлящего Ленин­градского шоссе.

Никого. Ни машин на аллеях, ни студента, возвращения которого он ждет как мессию.

Молодой человек возвращается, падает на лавочку. Трясущимися пальцами подпаливает сигарету, нервно выдыхает дым…

И едва не подпрыгивает от испуга.

– Держи, – звучит голос над самым ухом.

Втянув голову в плечи и обернувшись, он видит подошедшего с другой стороны студента. Запыхавшись, тот протягивает небольшую картонную коробку с изображением мобильного телефона.

– Извини. Долго проверяли, потом оформляли но­мер.

– Спасибо, дружище! Век тебя не забуду, – отбрасывает сигарету Ткач.

Отсчитав обещанную сумму, он молча сует ее парню; хватает ко­робку и исчезает с ней за дверью подъезда…

 

 

Глава пятая

Россия; Саратов

Наше время

 

– Серафима, – нащупываю запястье. – Серафима!!

Прислонившись плечом к правой дверце, она уронила голову на грудь и не отзывается.

Лихорадочно пытаюсь определить пульс. На ходу – в движении машины не получается. Либо его попросту нет.

– Суки! – рычу вслед уносящемуся мотоциклу.

И впечатываю в пол педаль газа.

Двести сорок лошадей встают на дыбы и менее чем за семь се­кунд разгоняют «Опель» до сотни. Плевать на мокрый асфальт, на от­вратительное уличное освещение.

Плевать! Я обязан догнать ублюдков!

Вначале байку удается оторваться на квартал. Но вскоре он на­чинает притормаживать – видно мотоциклисты намерены повернуть под девяносто на улицу Астраханскую, разделенную разбитым посе­редине широким сквером. Посмотрим, что из этого получится…

Скриплю зубами и не думаю сбрасывать скорость, из-за чего дистанция между нами стремительно сокращается.

Второй седок периодически оборачивается. И когда нас разде­ляют метров пятьдесят, дважды стреляет в мою сторону.

Хлопков не слышно, зато очень хорошо слышны щелчки по кор­пусу автомобиля. Лобовое стекло тотчас пошло паутиной трещин, а движок, странно взвыв, сбавил обороты.

Сдавленно матерюсь и прошу:

– Давай, родной, давай! Потерпи немного!..

И он терпит. И дает. Рывками. Неравномерно. Но, тем не менее, упрямо та­щит машину вперед.

Парень, управляющий мотоциклом, пытается пройти левый по­ворот на предельно возможной скорости. Байк опасно кренится, зад­нее колесо уходит в сторону и норовит обогнать переднее. В эти се­кунды вооруженному пистолетом стрелку не до исполнения своих обязанностей – обеими руками он вцепился в сидящего впереди това­рища и даже не смотрит в мою сторону.

И напрасно. Поскольку «Опель» их стремительно нагоняет.

Мне приходиться немного подвернуть влево, и ма­шину тотчас закручивает на скользком асфальте. И все же в самый последний мо­мент мне удается подцепить бампером корму байка.

Тот ложится на бок и, теряя на ходу седоков, с приличной скоро­стью пролетает перекресток с Астраханской. Вслед за ним несет и меня. Астраханская – главная, и идущий по ней транс­порт имеет пре­имущество. Не дай бог какой-нибудь юноша с эрек­цией наперевес не­сется на свиданку…

Справа мелькнул одинокий огонек одноэтажного кафе, слева хо­рошо освещенная площадка под навесом заправки. Мотоцикл, а сле­дом и «Опель» влетают в следующий квартал Шелковичной – су­мрачный из-за плохого освещения.

Доносится глухой удар от столкновения мотоцикла с высоким бордюрным камнем. Следом происходит удар о то же пре­пятствие правыми колесами «Опеля».

Левый борт вместе со мной по инерции взмывает вверх, зависает на секунду в воз­духе и со всего маху грохает резиной об землю.

Все. Моя машина на краю проезжей части, будто ее аккуратно припарковали напротив захолустного магазина в подвале с огромной вывеской «Все для сварки».

Мозг загодя успел прокачать ситуацию – еще до экстремальной парковки. Я вообще поражаюсь замечательной способности моих из­вилин мол­ниеносно, а главное – эффективно работать в критические моменты.

Подвеска «Опеля» не успела успокоиться, а я уже выскакиваю из машины и несусь к лежащим на асфальте ублюдкам. Несусь, потому что просчитал наверняка: прежде необходимо разоружить их, а уж потом звонить – вызывать скорую помощь для Серафимы. Если же посту­пить наоборот, то кто-то из бандюков способен очухаться и до­вершить начатое черное дело. И тогда врачам некого будет спасать.

Управлявший мотоциклом лежит в длинной луже, образо­вав­шейся от дождя на границе проезжей части и газона. Он точно мертв – современный глухой шлем разбит, внутри сплошное кровавое ме­сиво.

Второй улетел дальше – под стену магазина. Но пока дергается. Агония или болевой шок.

Подхожу, заодно осматривая пространство в поисках его оружия. Здоровенная 92-я «Беретта» валяется рядом. Отбрасываю ее носком бо­тинка подальше. Чтоб не достал.

Наклоняюсь. Стаскиваю с головы стрелка шлем. Щелкаю зажи­галкой и подношу к лицу…

Все верно. Именно тот кавказец, встре­тившийся мне в арке дома Серафимы, а потом назойливо пасший в течение нескольких вечеров.

На всякий случай обыскиваю… Документы, сигареты, бумажник и старые четки.

Другого оружия при нем нет. Сам он в полубессознательном со­стоянии, изо рта и носа обильно течет кровь. Так обычно происходит при повреждении грудной клетки или внутренних органов.

Самое время позаботиться о Серафиме.

Бегу к «Опелю», открываю левую дверцу и склоняюсь над де­вушкой. Снова нахожу ее запястье, слушаю пульс…

Есть! В тишине и покое пульс прослушивается. Слабый, ните­видный, но прослушивается.

Произвожу поверхностный осмотр…

Кажется, пуля пошла сквозь спинку кресла и попала в область правой лопатки. Надеюсь, что ранение не глубокое и не опасно для жизни. Лишь бы не случилось большой потери крови.

Так… Жгут при подобном ранении не поможет, поэтому быст­ренько извлекаю на свет свою волшебную автомобильную аптечку, всегда укомплектованную так, будто мне на «Опеле» в одиночку предстоит совершить кругосветку. Распечатываю пару бинтовых ва­ликов, разматываю бинты и нарочно комкаю в ладони. Затем обильно смачиваю перекисью и, сунув под кофточку, прижимаю к ране. Это не самое радикальное средство, но поможет снизить кровопотерю.

Открываю дамскую сумочку и забираю телефон, кошелек и ключи от квартиры – все это ей пока не нужно, а у меня гарантиро­ванно сохранится.

Подхватив Серафиму, осторожно несу к Астраханской. Там на углу я заметил автозаправочную станцию – она, наверняка работает круглосуточно.

Девчонка-кассир заметила меня, когда я пересекал проезжую часть. Выскочив из домишки, кричит:

– Что случилось?

– Авария. Мотоцикл за углом разбился. Вызывай скорую!

Захожу внутрь домишки. Тут и касса заправки, возле которой девчонка связывается с диспетчером скорой помощи, и крохотный магазинчик по продаже масел, и небольшое складское помещение с мягким топчаном. Укладываю на него Серафиму и еще разок прове­ряю комок бинтов. Вроде бы, крови стало меньше.

Возвращаюсь к открытой двери, достаю сигарету…

С минуту задумчиво смотрю сквозь пе­лену не стихающего до­ждя. Смотрю и решаю непростую дилемму. Остаться и все как на духу выложить оперативникам? А вдруг это «все» не так просто, как видится изначально? Вдруг кавказец здесь не ради заурядной мести, а исполняет чью-то волю и работает не один? В этом случае привязы­вать себя к дому на время работы следствия глупо…

В общем, пока девица диктует диспетчеру адрес, решаю сматься. Скоренько пересекаю дорогу, пылю мимо магазина «Все для сварки»…

И вдруг слы­шу надсадный кашель.

Останавливаюсь. Лежащий под стеной стрелок бьется в судоро­гах и плюется кровью.

Присаживаюсь рядом на корточки. Достаю из его кармана пас­порт, листаю странички…

Бунухо Замаевич Газдиев. Год рождения – 1970-й. Республика Ингушетия, Джейрахский район, село Джейрах, улица Мамилова…

– Что же тебе от меня было нужно, господин Газдиев? Чего ж ты ко мне привязался, а?..

Тот пучит глаза и с клокотанием в глотке сипит:

– Не ищи Ткача – младшего брата пропавшего капитана. Он мертв. Не ходи в ущелье. Мой отец рассказал о великой тайне. Теперь мы вас всех уничтожим…

Малопонятные фразы удивляют и кое-что объясняют. По край­ней мере, при­чины охоты на меня теперь очевидны. А прозорливость Серафимы поражает – ведь она сразу увязала в одну цепочку появ­ле­ние кавказца и стрельбу с пропажей Юрки.

Наличие у кавказца сведений о попавшем без вести Андрее, худо-бедно объясняется – все же Кавказ не столь огромный регион, чтобы скрыть подробности и результаты довольно масштабной вой­сковой операции, носившей кодовое название «Крестовый перевал».

Но откуда ему известно о младшем Ткаче? О каком ущелье он говорит? О какой тайне поведал ему отец? Или все это – бессвязная чушь?..

– Не ищи, не ходи… А чего я еще тебе должен? – усмехнувшись, выпускаю струйку табачного дыма.

– Ты должен умереть. Вы все скоро умрете!

– О как! Ну, о сроках моей кончины не тебе решать, козлина. А Богу…

Стоило мне произнести эти слова, как неудачливый стрелок схватил мою руку, хватанул широко открытым ртом воздух, напрягся и… обмяк.

Освобождаясь от крепкой хватки, внезапно делаю следую­щее от­крытие: на указательном и сред­нем пальцах правой кисти от­сутст­вуют по две фаланги. Ах, вот почему его рожа мнилась мне знакомой! Мы действительно с ним встречались на Кавказе, и я отлично помню обстоятельства этих встреч.

Однако об этом позже. Сую паспорт в карман хозяина, а четки решаю на всякий случай прихватить – судя по виду, вещица очень старая и значимая.

Теперь следует посмотреть, что у меня с плечом – пропитавшаяся кровью футболка противно липнет к телу. И успеть смотаться до при­езда скорой помощи и наряда ми­лиции, который непре­менно вы­звали врачи. Это прописано в их обя­занностях.

Сажусь в машину, пихаю остатки бинта под футболку и прижи­маю к ране. Это даже не рана, а так… недоразумение. Словно рас­секли кожу ударом кнута.

Затем с опаской поворачиваю ключ и… вместо при­вычного низ­кого гула слышу неприятный скрежет. Понятно. Приехали.

Ставлю рычаг на нейтралку, покидаю салон и толкаю пострадав­ший «Опель» прочь подальше от пересечения Астраханской и Шел­ковичной…

Метров через двести бурлацкой работы подворачиваю на сво­бодное место в стоя­ночном кармане и наблюдаю за подъехавшими к АЗС спец­машинами.

 

* * *

 

Дождавшись, когда оперативная группа закончит обмеры с ху­дожественной фотографией места происшествия и уберется во­свояси, я ловлю такси и прошу отбуксировать мою машину до бли­жайшего частного СТО, способного ремонтировать иномарки. «Вна­чале, – счи­таю я, – надлежит сделать, чтобы машина ездила. А уж по­сле беспо­коится о разбитых стеклах, дырках в фюзеляже» и залитом кровью кресле.

Парень попался сговорчивый: без лишних во­просов цепляет «Опель» тросом, и медленно тащит по спящему го­роду…

Сидя за рулем и слушая надсадный скрежет разбитой подвески, я размышляю о Серафиме, о превратностях судьбы, о беспалом боевике в третий раз перешедшем мне дорогу…

Предыдущая, она же вторая встреча с этим «духом» состоялась 16 февраля 2005 года в селе Кантышево, где мои ребята совместно с ротой внутренних войск и подраз­делением ОМОНА ликвидировала Абу Дзейта и его сподвиж­ников. Если быть точным, это произошло сразу после штурма невзрачного кирпичного дома. Операцией руко­водил полковник. Нормальный мужик с усталыми глазами: толковый, смелый – за спинами пацанов не прятался. Во время обыска кирпич­ного дома его ребята выносили на улицу мертвых, а раненному «духу» вкололи сильное обезболивающее, уложив затем обмякшее тело на носилки. Когда его проносили мимо, я, как и сегодня, обратил внимание на ок­ровавленную правую кисть, судорожно сжимаю­щую рану на животе. На указательном и сред­нем пальцах этой кисти от­сутствовали по две фаланги. И отсечены они были не в том бою, а го­раздо раньше – во время первой с ним встречи.

Впервые наши пути пересеклись месяцев за десять до штурма в Кантышево. Рядовой случай: ребята на блокпосте остановили не­взрачную легковушку для проверки документов. Водила чист, как младенец; два пассажира – в розыске. Причем один – молодой да ран­ний – то ли под наркотой, то от рождения ушибленный. Сразу начал грозить, кидаться и не успокоился, пока не разбили фейс.

Везти в Грозный эту сладкую парочку «посчастливилось» мне. Дело не хитрое – окольцевали «духов» браслетами, запихали на зад­нее сиденье УАЗа, два бойца утрамбовали их слева и справа; я занял место рядом с водилой. Поехали…

По мере приближения к Грозному обшалдыренный снова завел шарманку: «Да я вас русских свиней убивал, и буду убивать; ре­зал вам глотки, и буду резать; стрелял вас, как бешеных собак и буду стрелять…» При этом норовит, сучара, дернуть меня за плечо и пока­зать свою натруженную ладонь: «Вот, смотри! Вот этой самой рукой я держал кинжал, этими пальцами нажимал спусковой крючок…»

В общем, всю эту блевотину я слушал спокойно – мозгов у него как у примата, да и те покорежило наркотой. Мало ли каких голосов на­слушался? Мало ли цветных глюков насмотрелся?..

Однако скоро чеченец допустил серьезную ошибку. Повествуя о подвигах, он стал называть конкретные факты: тогда-то им был добит раненный сержант-контрактник Степанов; в таком-то месяце обез­главлен сотрудник МВД Ишкильдин; тогда-то забит до смерти при­кладом автомата взятый в заложники помощник прокурора Куди­нов. А неделю назад из снайперской винтовки им расстреляны два офи­цера и женщина, ехавшие в легковой машине.

О смерти сержанта-контрактника с сотрудником МВД я, воз­можно и слышал, но в том году народу нашего полегло немало – каж­дого не упомнишь. Про обезглавленного помощника районного про­курора знаю – информацию недели три назад доводили. А вот о рас­стрелянной легковой машине мне известно очень хорошо. Более того, я был лично знаком с одним из погибших офицеров – с командиром роты из 46-й От­дельной бригады оперативного назначения, в распо­ложении которой мы и квартируем.

Это разбудило дремавшую ненависть.

– Останови, – приказал я водиле.

«Уазик» взбаламутил светлую пыль на обочине возле реденькой иссушенной дубравы. До Грозного рукой подать.

Распахиваю заднюю дверцу.

– Дайте-ка мне его сюда.

С притихшего героя снимают наручники, выталкивают наружу. Ватные конечности не слушаются, глазки растерянно рыщут по сто­ронам.

– Держи, – подаю свой тяжелый кинжал.

«Дух» недоверчиво смотрит в упор.

– Бери-бери. Хочу посмотреть, на что ты способен. Воин Ал­лаха…

Растерянность в его глазах сменяется бешеной решимостью, но он медлит – кинжал пока остается у меня.

Понятно: побаивается тех, что остались в машине. У них меж ко­ленок стволами вверх зажаты автоматы.

– Не сомневайся – потом они тебя пристрелят, – вкрадчиво обе­щаю чеченцу. И подзадориваю: – Но мне-то ты кишки выпустить ус­пеешь, а? И сразу на суд к Аллаху. Ну, давай же! Покажи свой геро­изм!..

Свершилось – он выхватывает из моей руки кинжал!

Почти без замаха пытается нанести удар снизу в живот, но я го­тов к такому повороту. Перехватываю запястье, а справой хорошо за­ряжаю в челюсть.

«Дух» отлетает к кряжистому дубу и, приобняв его, мычит сквозь разбитые губы.

Подбираю кинжал, медленно подхожу сзади. Фиксирую на стволе дерева правую ладонь кровожадного уродца и одним ударом отсекаю по две фаланги с указательного и среднего пальцев правой руки.

– Чтобы больше не стрелял в людей, сучара. А не успокоишься – отхвачу и на левой.

Подтаскиваю за шкирку скулящего бандита к машине. Заталки­ваю в салон и бросаю следом индивидуальный перевязочный пакет.

– Перевяжите…

Едем дальше. В машине почтительная тишина. И только «дух» изредка подвывает, мешая свои чеченские ругательства с нашими русскими…

 

 

Сдав беспалого «героя» представителям чеченского МВД, я скоро забыл о коротком происшествии. Подумал: коль за ним чис­лится столько «подвигов» – впаяют по самые гланды.

Каково же было мое удивление, когда ровно через десять месяцев наши пути пересеклись в Кантышево.

Какая прелесть!

Впрочем, о чем это я? Чай в России живем, а не в каком-нибудь Гондурасе. Взятки у нас берут охотно. Хорошие взятки – с большим удовольствием. А за очень хорошие – прокурор тебе заместо мамы какаву в постель притаранит.

Впереди начинается пологий спуск. Аккуратно подтормаживая, сохраняю дистанцию до буксира. И вдруг хлопаю ладонями по руле­вому колесу:

– Черт! А ведь «дух» и в УАЗе лепил что-то очень похожее: ску­лил про какое-то ущелье, про отца, про скорую смерть всех русских! И через десять месяцев в Кантышево говорил о том же! Может, он и впрямь больной на голову?..

Жаль, поздновато я об этом вспомнил. Надо было вытрясать из него сведения, пока находился в сознании. А теперь поздно…

Таксист завез меня в жуткую глухомань, где я – коренной сарато­вец, ни разу в жизни не бывал. Окраина города, ряды гаражей вдоль железной дороги. Вдали свет – открыто несколько воротных створок. Значит, СТО работает и есть реальный шанс.

– Приехали, – машет таксист.

Благодарю и щедро расплачиваюсь. В моем положении лучше передать, чем недодать.

– Мастеров зовут Серега и Антон, – подсказывает довольный па­рень. – Занимаются движками, ходовой, жестянкой, покраской. И даже инжекторы регулируют…

– Ясно. Три в одном.

– Точно.

– Бывай. Мы друг друга не видели.

– Само собой, командир…

 

* * *

 

– Так не пойдет, – наотрез отказывается мастер – то ли Серега, то ли Антон. – Предлагаю другой порядок.

– ?

– Сначала поменяем стекла и заделаем дырки в кузове, а потом уж…

– А в чем разница? – не понимаю я.

– В том, что если нагрянут менты, то из-за криминального харак­тера повреждений сразу посыплются вопросы: Чья машина? По­чему не сообщили?.. А так – стоит на ремонте ваш «Опель» вполне себе благообразный; мы копаемся в движке и ничего о ваших похож­де­ниях знать не знаем.

– Хм, логично, – чешу я репу. – Только никаких похождений на самом деле не было.

Мастер вы­тирает ветошью руки и подозрительно косит на мои перепачканные кровью ладони.

Однако упрямо стоит на своем:

– Это не нашего ума дело.

Затем берет блокнот с калькулятором, что-то записывает, счи­тает… И, показав дважды подчеркнутое на листочке число, объяв­ляет:

– С вас задаток – тридцать процентов.

Роюсь в карманах и с трудом набираю нужную сумму. Вообще, надо сказать, диагноз кузову «Опеля», подвеске и его мощному двух­литровому движку постановлен неутешительный – ремонт влетит мне в копеечку. Но деваться некуда.

– Когда сделаете? – протягиваю деньги.

– Диктуйте номер мобильного телефона. За сутки до готовности звякнем…

– Ну, примерно? День, два, три?..

– Дня четыре. Если очень срочно – будем работать и по ночам. Тогда сделаем за двое суток…

Ага, намек ясен. И тут все условия для счастья клиента: хочешь сэкономить на ремонте – походи недельку пешком; желаешь переме­щаться с комфортом – изволь рассчитаться по срочному тарифу. Сер­вис, мля…

– Мне не к спеху, – говорю я, прощаясь.

– Хозяин – барин, – доносится вслед.

Домой иду неторопливым шагом, с трудом и чуть не по звездам угадывая во тьме путь. В карманах помимо собственных ключей, бу­мажника и телефона, лежат наиболее ценные вещи Серафимы. Те же ключи от квартиры, тот же телефон, деньги. Остальное: зеркальце, косметику, пилку для ногтей, упаковку каких-то таблеток и прочую мишуру я оставил в бардачке машины.

Встав под единственным фонарем на пересечении спящих уло­чек, подпаливаю очередную сигарету и невольно подмечаю, что вы­курил сегодня треть пачки. Давненько я столько не дымил. Но что де­лать – такой уж насыщенный трагичными событиями день. Сначала известие о гибели Юрки, потом сердечный приступ у Дарьи Семе­новны. Наконец, появление проклятого мотоцикла, обстрел автомо­биля, ранение Серафимы и короткая вспышка сумасшедшей погони…

Похоже, уснуть сегодня без приличной порции водки не полу­чится.

 

 

Глава шестая

Россия; Саратов

Наше время

 

Сигнал мобилы с долгой настойчивостью прорывается сквозь крепкие объятия небытия. Звонит, вибрирует, надрывается.

Ни малейшего желания открывать глаза, искать его, узнавать чей-то голос, отвечать на дурацкие вопросы.

Слава богу – замолк. Блаженно проваливаюсь в сонную беско­нечность…

Не знаю, сколько проходит времени, но он оживает опять. И кому я понадобился в такую рань?!

Впрочем, мне не известно, сколько сейчас времени: восемь, де­сять или полдень. Известно лишь, что после стакана водки побали­вает голова, а из-за позднего отбоя жутко хочется спать.

Третья попытка окончательно выдернуть меня из царства Мор­фея.

Как же он мне на­доел! Сволочь. Надо сменить мелодию и уба­вить звук…

Мозг хоть и вяло, но постепенно включается в работу. Начинаю соображать, перебирая основных абонентов…

Мама, стараясь не шуметь, возится на кухне.

Юрки больше нет.

Дарья Семеновна лежит в реанимации и вообще боится мобиль­ников.

Серафима в больнице, ее сотовый у меня…

«Стоп. Серафима! – вскакиваю с постели. – Возможно, она при­шла в сознание и попросила кого-нибудь из персонала набрать мой номер!»

Резкое движение вызывает столь же резкую боль в плече, по ко­торому вскользь шибанула пуля. Но мне сейчас не до нее. На ходу поправляя бинтовую повязку, нахожу аппарат.

Точно! На экране незнакомый номер.

– Да!

– Паш, ты? – настороженно вопрошает голос. Причем мужской.

Я ошарашен. Если это незнакомый медик, то через чур фамиль­ярный.

А вдруг это не медик! Тогда кто?..

Сдержанно отвечаю:

– Ну, я.

– Не узнал?

Голос кажется знакомым. Однако меня всегда раздражала дурац­кая манера затевать на расстоянии игру в угадайку.

Сквозь позевоту включаю сарказм:

– Как же, как же! Узнал! Вы опять хотите попросить в долг до субботы?

– Паш, ты ж вроде травку не куришь, «моментом» водяру не за­нюхиваешь…

И тут молнией прошибает догадка: уж не голос ли это младшего Ткача?

Судорожно глотнув минералки из стоявшей рядом с диваном бу­тылки и плеснув ею же на вспотевший загривок, выдыхаю вместе с газом:

– Юрка, ты?

– Наконец-то, признал.

Какая прелесть! Сюрприз за сюрпризом. Правда, на этот раз сюрприз приятный.

– Интересно девки пляшут… – чешу волосатую грудь и невольно перебираю аналогии чудесного воскрешения. Да, на войне такое про­исходит. Правда, очень редко.

На всякий случай уточняю:

– Ты, случаем, не с того света звонишь?

Юрка напряженно молчит – видно тоже по какой-то причине плохо соображает. Приходится объяснять.

– Мы тебя, между прочим, схоронили.

– Как это?!

– Очень просто. Без воинских почестей и салюта, но с соблюде­нием христианских традиций. Поминать вот намедни собирались.

– Паш, у вас там у всех глюки или через одного? – с обидой спрашивает молодой балбес. – Ирку щас набрал – у нее истерика. Тоже не верит, что это я и сбрасывает звонки. Дура… Ты про какие-то похороны мозг сношаешь!..

Вкратце передаю суть новостных сюжетов, увиденных по телеку и дословно переданных мне Ириной.

– Да, – соглашается Ткач, – сгоревший «форд» я тоже лицезрел на экране. И трупы друзей видел. А вот до конца сюжет не досмотрел – нервы не выдержали.

– Деньги на балансе твоего телефона есть? Говорить можешь?

– И деньги есть. И говорить могу.

– Тогда рассказывай по порядку о своих похождениях.

Он нехотя и сбивчиво повествует о разработанной им операции по ограблению крутой московской нефтяной компании. О тщательной подготовке в Саратове, о гладком исполнении в головном офисе. И о полном провале на улицах Москвы. При этом впервые снисходит до извинений за свои проделки и просит побеспокоиться о тете Даше.

Ну, надо же – что я слышу!

Охренев от избытка негативной информации, выдаю ядреную матерную фразу и спрашиваю о дальнейших планах. Тот мнется, мямлит какую-то чухню. Похоже, прилично расстроен и хочет свер­нуть разговор.

– Послушай. Послушай, черт тебя подери! – кричу в трубку. – У каждого в жизни есть чёрные полосы, но только от тебя, идиот, зави­сит их ширина! Понимаешь? От тебя одного!

– Ладно, Паш, не кричи. И без тебя блевать охота… Кстати, я встретил Волкова.

– Что? – не разобрал я последней фразы.

– Я познакомился здесь с Волковым. С тем… С вашим сослу­живцем, который один уцелел под лавиной…

Еще одна некислая новость из разряда сенсаций. Я уж грешным делом, считал его покойником. Думал: либо спился, либо со своим вспыльчивым характером загнулся в тюряге. Значит, остепенился, по­умнел.

Новость на самом деле радует, и я невольно смягчаю тон:

– Как же вас угораздило познакомиться?

– Он был в числе омоновцев, присланных искать меня в театре. В общем, узнал по фейсу и спас.

– Хм. Вот хомяк узкоглазый! Значит, он служит в московском ОМОНе?

– Давно уже служит. А почему ты его называешь узкоглазым? Вполне себе русская морда…

– Ну да, русская. Только по документам он не совсем русский.

– Слушай, Паш… Может, это к лучшему, что меня посчитали по­гибшим?

– Ни хрена себе! А ты о тетке подумал? Ее, между прочим, после известия о твоей кончине увезла скорая помощь.

– Куда увезла?

– В реанимацию. Стало плохо с сердцем. Сегодня вот собираюсь проведать.

– Черт… – виновато вздыхает молодой повеса. И все-таки на­стаивает: – Паша, не говори, пожалуйста, никому о моем звонке. Ладно?

– Постараюсь. Как же ты планируешь поступить дальше? Как ты вообще собираешься жить?

Юрка берет паузу, несколько секунд сопит в трубку. Потом вы­паливает:

– Поеду на Кавказ.

– Зачем?

– Хочу побывать на том месте, где пропал без вести мой брат. Да и деваться мне пока некуда. Пусть все уляжется, устаканится. А там посмотрим…

– Подожди-подожди. Что-то я не пойму, – нащупываю ладонью пачку сигарет. – Во-первых, это опасно – относительный порядок на Северном Кавказе наведен только в городах. А во-вторых, как ты найдешь то место, где пропал Андрей?

– Со мной согласился поехать Толя Волков. У него как раз выпа­дает отпуск. Он и покажет.

Это меняет дело. Толик – бывалый спец, в горах его голыми ру­ками не возьмешь. К тому же он – единственный человек, точно знающий, где находился Андрюха во время схода той проклятой ла­вины.

Открываю настежь окно, щелкаю зажигалкой, выпускаю облако дыма. Что-то я стал много курить. Ладно, не будем отвлекаться.

В пользу Юркиной затеи говорят несколько фактов: поездка на Кавказ не сулит ему легкой жизни, и она вряд ли связана с кримина­лом. Более того, побывать на месте гибели старшего брата будет крайне полезной терапией для молодого взбалмошного эгоиста. Мо­рально-психологической терапией. Быть может, хоть это заставит его взглянуть на жизнь по-другому.

– Поезжай, – говорю ему спокойным уравновешенным тоном. – Я никому не скажу о твоем звонке. Но при одном условии: ты должен держать меня в курсе событий. Сам понимаешь – это все-таки не экс­курсия. И не турпоход.

– Хорошо, Паша. Договорились. И… у меня к тебе просьба.

– Валяй.

– Не звони мне на этот номер, ладно? Я при случае сам тебе по­звоню…

 

* * *

 

Мама в курсе пропажи младшего Ткача. Она, безусловно, пере­живает, и каждый раз расспрашивает о новостях на данную тему. За завтраком я рассказываю о несчастье с Дарьей Семеновной, благора­зумно умалчивая обо всем остальном: о ночной стрельбе, о ранении Серафимы, о Юркином звонке. Затем поспешно собираюсь, прихва­тывая вещи двух лежащих по разным больницам женщин. Мама при­совокупляет свежие фрукты и аккуратно свернутый белый халат.

Выхожу на улицу. Под утро тучи растаяли, ветер стих, выглянуло бледное солнце. От лившего целые сутки дождя остались огромные лужи и пропитанный влагой воздух…

Завернув за угол, достаю телефон и набираю номер диспетчера скорой помощи. Прикинувшись взволнованным женихом, расспра­шиваю о молодой женщине, пострадавшей прошлой ночью на пере­сечении Шелковичной и Астраханской.

– Доставлена в 1-ю Советскую больницу, – сочувственно отве­чает девушка. – Зайдите в приемное отделение – там вам все про нее расскажут. Если состояние позволяет – разрешат навестить…

Спасибо милая. Дай бог тебе непьющего мужа и детей-отлични­ков.

Решаю начать с кардиологии 2-й Советской больницы – это всего в двух шагах от нашего дома на Белоглинской. Иду по тропинке через двор, дабы срезать путь и побыстрее увидеть Дарью Семеновну. Од­нако вскоре ловлю себя на странной мысли: чаще думаю не о Дарье Семеновне и даже не о Серафиме, а о Юркиной поездке на Кавказ. Хоть у меня и не возникло возражений против рисковой затеи, но по­чему-то сей­час она мне нравится все меньше и меньше…

 

 

Мда. Посещение сих заведений никогда не добавляло мне опти­мизма и любви к отечественной медицине. Конвейер черствости и жестокосердия.

Дарья Семеновна все еще в реанимации. Я отловил в светлом ко­ридоре симпатичную практикантку в зеленой пижаме и таком же зе­леном колпаке, прислонил ее к стенке, навис над хрупким тельцем и, зловеще улыбнувшись, стал расспрашивать о здоровье любимой тети. Через минуту допроса с пристрастием, она подводит меня к стеклян­ной стене, за которой в ровную линию выстроились специальные кровати, и дружно мигают лампочки с мониторами.

Пожилая женщина сразу меня узнает, улыбается, машет рукой. И… промокает салфеткой слезы.

«Черт! – ругаюсь про себя. – Наверное, не стоило появляться и напоминать ей о трагедии с Юркой».

– Передай ей фрукты, – сую девчонке пакет.

– Здесь хорошо кормят, – возражает она.

– Тогда сама скушай. Они свежие…

 

* * *

 

До 1-й Советской больницы иду пешком.

Настроение фиговое, не смотря на утренний звонок «покойника». Почему-то его намерение рвануть на Кавказ все сильнее и сильнее да­вит на мою психику. Причин этого давления я пока понять не в силах. Видимо, немного волнуюсь перед встречей с Серафимой…

Отыскав на территории больничного городка квадратный до­мишко с квадратное же вывеской «Приемное отделение», захожу в подобие холла. Справа за столом сидит бабка с повадками сторожа-админист­ратора. С этой номер, рассчитанный на сопереживание, не прокатит. И допрашивать ее бесполезно – бой-баба с голосом рим­ского гладиатора сама кого хочешь допросит.

Называю фамилию Серафимы, представляюсь родственником. Бабка деловито копается в журнале и с недовольным видом информи­рует:

– Лежит в послеоперационной палате хирургического отделения.

Ага, значит, уже сделали операцию. Интересуюсь состоянием и получаю ответ из социализма:

– А я почем знаю?!

Так и огрел бы грымзу журналом по крашеной башке.

– К ней пропустят?

– Пропустят. Если купишь у дежурной бахилы и наденешь ха­лат…

Сука. Такие должны дежурить в подвале морга и общаться ис­ключительно с тамошним лежачим контингентом.

Ищу хирургическое от­деление, покупаю бахилы и, вырядившись идиотом, топаю на второй этаж…

Тихо постучав, толкаю дверь. В небольшой палате по обе сто­роны от окна стоят две кровати. Одна аккуратно заправлена, на дру­гой лежит Серафима. Рядом возвышается штатив с пузырьком, от ко­торого к ее руке прозрачной змейкой вьется трубка.

Проскальзываю в палату.

Увидев меня, девушка растягивает губы в подобие улыбки и шепчет:

– Привет.

Лицо бледное, шикарные волосы разбросаны в красивом беспо­рядке по тощей подушке.

Приблизившись, целую ее в щеку.

– Как ты?

– Нормально. Медсестра сказала, что ночью меня проопериро­вали, вытащили пулю. А я все проспала под наркозом – ничего не помню.

Присев рядом на стул, нахожу ее прохладную ладонь.

– Прости меня, Серафима.

– За что?

– За все это, – обвожу взглядом больничные хоромы.

– Перестань. В чем ты виноват? – легонько сжимает она мои пальцы. – У тети Даши был?

– Да. Около часа назад.

– Как она?

– Уже лучше. Виделись через стеклянную стенку реанимации. Выглядит хорошо. Даже ручкой помахала.

– Ну и слава богу. А ко мне следователь с утра при­ходил. Пред­ставляешь?

Ого! Похвальная оперативность! Чего не скажешь о случае с Юркиной компанией. Вслух оценивать сие событие не решаюсь. Се­рафиму считаю не только красивой, но и сообразительной женщиной, поэтому жду про­должения.

– Врач долго меня терзать не разрешил, и следователь – угрюмый такой мужчинка с въедливым взглядом – задавал вопросы минут де­сять, – шепчет она и крепче сжи­мает мою руку. – Я не сказала о тебе ни слова.

– Что же ты ответила ему?

– Шла домой, внезапно услышала сзади рев двигателя и хлопки. Почувствовала удар в спину – в область правой лопатки и… И больше ничего не помню.

До чего же она мне нравится! Красива, умна и с неповторимой безуменкой в больших выразительных глазах.

– Да. Для того чтобы расплести узлы этой истории, лучше дер­жаться подальше от милиции и следователей. Спасибо, Серафима.

– Не за что. Просто мне показалось, что следователи оконча­тельно испортят твой отпуск. Павел, а что произошло после выстре­лов? Я ведь на самом деле ничего не помню.

Пододвинув стул ближе, в двух словах пересказываю финал вче­рашних гонок со стрельбой.

– Ты опознал их? – вновь поражает она своей прозорливостью.

– Того, что управлял мотоциклом, я раньше не видел. Второй оказался тем кавказцем, на которого я наткнулся в твоем дворе. Но это не главное.

– А что главное? – доверчиво смотрит она.

Я машинально ощупываю карманы – мне опять чертовски хо­чется курить. Дымить в палате я, разумеется, не сбираюсь. Просто тяну время и гадаю: посвящать Серафиму в тонкости непростой и длинной истории или поберечь ее нервы?

И все же решив быть до конца искренним, повествую о первой встрече с кавказцем в окрестностях Грозного, о второй в Кантышево. И, наконец, о нескольких странных фразах, произнесенных им вчера за минуту до смерти.

– Не ищи Ткача – младшего брата пропавшего капитана. Он мертв. Не ходи в ущелье. Мой отец рассказал о великой тайне. Теперь мы вас всех уничтожим… – словно заклинание повторяет Се­рафима. – И вправду загадочно. Кто будет искать погибшего Юрия? Зачем?..

– Это еще не все новости.

Она опять глядит на меня доверчивым взором, ждет.

– Юрка жив. Он звонил мне утром. А в Москве у здания театра, видимо, произошла какая-то ошибка при опознании тел.

Ее глаза округляются. Сначала от величайшего изумления, потом от радости. Мне приходиться поднести указательный палец к губам.

Серафима улыбается и часто кивает.

– Говорить об этом пока не следует. Даже тете Даше, – преду­преждаю девушку.

– Да-да, понимаю – там все очень непросто. А как же он наме­рен поступить? Если он объявится – его сразу арестуют.

Закономерный вопрос. И я, помнится, топал этой же тропинкой.

– Он встретил в Москве Волкова.

– Волкова? Того, который…

– Да-да. Уцелевшего под лавиной. Юрка собрался вме­сте с ним ехать на Кавказ.

– Зачем?!

– Хочет побывать в тех местах, где пропал Андрей.

От обилия свалившейся разом информации Серафима теряется. Однако растерянность быстро проходит. Слегка нахмурив лобик, она хватает мою руку и шепчет:

– Павел, мне ужасно все это не нравится!

– Мне тоже, – вынимаю из па­кета и передаю ее вещи: телефон, ключи от квартиры, кошелек…

– Что ты задумал?

– Я бросил на твой счет пятьсот рублей. Неизвестно сколько тебе предстоит тут лежать. Кроме того, попрошу маму приходить сюда че­рез день…

– Павел! Ты собрался ехать с ними?

Черта-с-два от нее что-нибудь скроешь.

– Не совсем. Не совсем… Просто хочу проследить за Юркой. Как бы его опять не угораздило во что-нибудь вляпаться.

Она притягивает меня за руку, обнимает и нежно целует. Сначала в щеку, потом в губы. Спешу обрадоваться этому поцелую, ибо наше сближение идет настолько медленно, что процесс грозит затянуться на пару столетий. Но за радостью приходит грусть: мы снова расста­емся.

Она молчит. Лишь крохотная слезинка стекает к подушке по ле­вому виску.

Она молчит. Потому что не только безумно красива, но и чертов­ски умна.

 

* * *

 

Покинув территорию больницы, поворачиваю в сторону частного СТО, где мастера Серега и Антон колдуют над моим «Опелем». Не­обходимо поторопить их и доплатить за срочность. Надеюсь, завтра машина будет отремонтирована, а я за этот срок успею подготовиться к дальней поездке.

– Надо рвать, – подбадриваю я себя. – Да, маму огор­чит мой ран­ний отъезд, однако ей хорошо знакома практика отзыва офицеров из отпусков – подобное случалось и раньше.

Пока иду пешочком, заново прокручиваю разговор с Серафимой. Возможно, я сказал многовато. Но, во-первых, я доверяю этому чело­веку не меньше чем своим боевым товарищам. Во-вторых, в раз­го­воре я оперировал фактами, нарочно умолчав о своем подозрении. А ведь именно оно – подозрение подвигло меня принять решение не­медленно рвануть на Кавказ.

Это чертово подозрение родилось утром в разговоре с Юркой. Оно точило по дороге в кардиологию и в 1-ю Советскую больницу. Оно не давало покоя в палате Серафимы. И, в конце концов, оно же побудило к действию.

Подозрение касалось личности мужика, спасшего Юрку в театре. Это определенно не Волков. Во всяком случае, если судить по Юрки­ной фразе «вполне себе русская морда». Настоящий Волков был чис­то­кровным казахом со всеми вытекающими внешними признаками: кря­жистый и кривоногий, с круглой башкой и сильно выступающими скулами. Ну и естественно со щелками узких глаз на плоском лице. Настоящая его фамилия была – Каскыров, что в переводе с казахского и означало «Волков». Звали – Тогжан. Вот в бригаде и прицепилась русская транскрипция «Толян». Толян Волков. Он не возражал. Да и во­обще, он был отличным и своим в доску парнем – бесхитростным, ра­ботящим, надежным. Только взрывался иногда не по делу, когда много выпивал. А помногу выпивал он частенько.

Усилилось мое подозрение еще одной фразой младшего Ткача. «Он был в числе омоновцев, присланных искать меня в театре. В об­щем, узнал по фейсу и спас…»

Это заблуждение присуще мно­гим парням, у которых есть стар­шие братья. И не просто братья, а идолы – уважаемые, любимые, бо­готворимые. Младшие считают, будто по­хожи на своих кумиров, а на самом деле внешнего сходства не больше чем у зебры с тигром. Вот и Юрка тешит себя мыслью, что по­ходит на Андрюху. А в реале ничего общего – ни в росте, ни в сложении, ни в лице. Просто два разных че­ловека, если поставить рядом. Я абсо­лютно уверен: ни казах Волков, никто другой из ветеранов нашей бригады сроду не признали бы в Юрке младшего брата пропавшего без вести капитана Ткача.

И поэтому, подходя к раскрытым воротам частного СТО, я полон решимости мчаться на Кавказ.

Сказано сделано. Остается собирать вещички и – в дорогу. Как говорят в спецназе ВДВ: «Шахиду собраться – только подпоя­саться…»

 

 

 

Часть четвертая

«Крестовый перевал»

 

Пролог

СССР; Кавказ

Июль 1942 года

 

После приземления, фельдфебель Вашадзе собрал группу и скрытно повел ее к нефтяным промыслам, растянувшимся на многие километры вдоль дороги, уходящей от Грозного на северо-запад. Ун­тер-офицер Якобашвили со своим взводом атаковал грозненские объ­екты нефте­пере­рабатывающего производства с юго-запада.

И в тот момент, когда группа лейтенанта Чхенкели спокойно и в полной тишине спускалась на парашютах в районе главного Кавказ­ского хребта, два первых взвода пытались сломить ожесточенное со­противление советских подразделений военизированной охраны.

К восьми часам утра к Заводскому району Грозного стянулись дополнительные силы «СМЕРША», а к десяти навсегда затих послед­ний пулеметчик из группы Якобашвили. Из тридцати шести горных стрелков двадцать было убито, двенадцать ранено. Четверо бросили оружие и встали с поднятыми руками.

Вашадзе и его людям повезло больше. Успешно атаковав не­сколько скважин, они подорвали трубопроводы, подожгли нефть и успели скрыться до подхода крупных армейских сил и отрядов НКВД.

Забегая вперед, следует сказать, что фельдфебель отлично спра­вился с порученным заданием. Его группа почти не понесла потерь и на протяжении семи суток, пока развивалось наступление 1-й и 17-й немецких армий, тревожила большевиков дерзкими нападениями на объекты вокруг Грозного. Боле того, взводу Вашадзе удалось благо­получно вернуться назад и даже привести с собой около трехсот де­зертиро­вавших из Красной Армии грузин и азербайджанцев, попол­нивших ряды батальона «Бергманн».

Удивлению подполковника Обер­лендера не было предела – веро­ятно, ни он, ни руководство Абвера на подобный успех не рассчиты­вали. Однако подвиг и удачливость гру­зинского легионера при­шлось оценить. Спустя две недели Вашадзе стал лейтенантом и кавалером Же­лезного креста 2-го Класса.

В сентябре 1942 года его взвод был на­правлен в район Моздок – Нальчик – Минеральные Воды для борьбы с советскими партизанами.

Из этого рейда Вашадзе не вернулся…

 

* * *

 

Сам по себе Крестовый перевал не являлся главным плац­дармом для намечавшейся операции. На пару с Казбеком он служил важней­шей опорной точкой для ориентации пилотов; плюс начальству Аб­вера при­гляну­лось словосочетание для общего обозначения операции. Выбро­ска группы производилась севернее десять ки­лометров; а те, кого группе надлежало встре­тить, должны были по­дойти с юго-за­пада, также ми­нуя наивысшую точку Военно-Грузин­ской дороги.

Впрочем, эти маловажные детали лейтенанта беспокоили мало. Де­сантирование прошло успешно – никто из бойцов на склоне не по­страдал. Удача сопутствовала и на следующем этапе: горные стрелки быстро со­брались на леднике, разыскали все четыре контейнера и за­прятали под снегом парашюты. Теперь главное – вовремя добраться до назна­ченного места. Встреча должна произойти в восьми километ­рах юж­нее вер­шины, носящей гордое название «Казбек»…

Чхенкели вел группу, частенько оглядывался на светлеющее небо и подбадривал стрел­ков:

– Двигайтесь! Живее двигайтесь! Чем скорее мы прибудем на ме­сто, тем больше времени у нас оста­нется на отдых. Потому что после встречи в назначенном месте об от­дыхе придется за­быть…

 

 

Длинный караван из вьючных животных в сопровождении два­дцати егерей из 1-й горнострелковой дивизии «Эдельвейс» задер­жался всего-то на пятнадцать минут. Что поделаешь – немецкая педан­тичность. Даже в тылу противника, среди гор и лесов они умуд­ря­ются держать марку.

Обменявшись паролем и отзывом, офицеры сошлись на тропе. «Эдельвейсами» командовал немецкий капитан – высокий и породи­стый, со светлыми волосами и баварским акцентом.

– Нойманн, – запросто представился он. – Фридрих Нойманн.

– Лейтенант Чхенкели. Можно просто – Александр, – ответил крепким рукопожатием грузин. И добавил: – В сорок первом мне по­счастливилось сражаться рядовым стрелком в одной из рот дивизии «Эдельвейс».

– Вот как?! – вскинул брови капитан. – Уж не в балканской ли кампании?

– Совершенно верно. Нам тогда удалось прорвать линию фронта и овладеть Югославией.

– Рад нашей встрече, коллега! Я за бои в югославских горах по­лучил погоны обер-лейтената.

– А я тех боях был ранен. А неделю спустя из рук самого Адольфа Гитлера получил Железный крест 2-го и погоны обер-фельдфебеля.

– Похвально, Александр, похвально!

Чхенкели смущенно улыбнулся.

– Мои люди готовы сопровож­дать вас, Фридрих.

– Отлично. Давайте поступим так: пройдем до восточного склона и выберем место для привала.

– Разумеется – мне поручено выполнять любые ваши приказы. Но… на последнем инструктаже, командование предупредило о де­фиците времени. И о том, что привалов не будет.

– Я в курсе всех инструкций командования Абвера. Вам из­вестно, лейтенант, откуда идет мой караван?

– Нет, господин капитан, – вытянулся Чхенкели, не успевший привыкнуть к офицерским погонам.

– То-то, – пробурчал Нойманн. И, улыбнувшись, похлопал кол­легу по плечу: – Зовите меня тоже по имени. Да, кстати, познакомь­тесь…

К ним подошел невзрачный мужчина лет тридцати восьми в куртке «анорак» оливкового цвета. Знаков различия на куртке не было, не видно было и автомата с тяжелым ранцем за спиной. Вместо этого на ремне висела небольшая кобура, а сбоку болтался плоский планшет.

– Хайнц Бауэр, – пожал тот лейтенанту руку и скромно добавил: – Инженер.

Караван состоял из пяти десятков мулов и лошаков. Каждое жи­вотное несло пару специальных мешков, притороченных по обе сто­роны грузового седла четырьмя вьючными ремнями. Мешки похо­дили на сакву для овса и имели общий вес около восьмидесяти кило­граммов.

Взяв на себя охранные функции, группа Чхенкели разделилась на два отряда: первый ушел вперед, второй отстал и прикрывал караван сзади. В таком порядке проследовали от точки встречи до пологого, протяженного юго-восточного склона Казбека. Шли неторопливо, экономя силы. И через три часа капитан Нойманн передал приказ лейтенанту:

– Искать место для длительного привала.

Александр и сам подумывал об остановке. Не из-за усталости, конечно – было бы смешно, если бы его хорошо подготовленные люди успели потерять свежесть за три часа. Просто они приближа­лись с запада к Военно-Грузинской дороге, петлявшей светлой змей­кой справа и впереди. Уже виднелись крохотные селения, не­равно­мерно нанизанные на эту дорогу, словно бусинки разной вели­чины.

Для стоянки выбрали одну из длинных складок, гигантскими зиг­загами расползавшихся по склону. Выставили два дозора. Поснимали на землю груз; осмотрели и накормили каждое животное. После и сами уселись завтракать. Судя по настрою капитана, в лощине пред­стояло просидеть до наступления темноты.

«Наверное, он прав», – вынужденно соглашался Чхенкели, изучая линейный ориентир в бинокль. Дорога долгое время оставалась пус­тынной – ни малейшего на­мека на автомобильное или гужевое дви­жение. Со своей группой Чхенкели незаметно пересек бы ее в любой час суток, а с таким вну­шительным караваном лучше сделать это но­чью.

 

* * *

 

Александр не знал дальнейшего плана. Все, касающееся обязан­ностей взвода горных стрелков и его командира, Теодор Оберлендер охарактеризовал перед вылетом короткой емкой фразой:

– Вы обязаны всецело подчиняться командиру группы «Эдель­вейсов». Даже если группой будет командовать ефрейтор.

Тогда эти слова здорово задели самолюбие грузина. Однако, по­встречав караван и увидев офицерские знаки различия командира со­провождав­шего его отряда, он успокоился: капитан – это отнюдь не ефрейтор.

К выходу приготовились засветло, а с наступлением темноты благополучно пересекли Военно-Грузинскую дорогу. Всего за ночь преодолели около тридцати километров и, миновав эфемерную гра­ницу между Грузией и Ингушетией, прибыли в назначенный район, представлявший собой склон относительно ко­роткого хребта Юкуру­ломдук. Западнее хребта – глубокое и протя­женное ущелье Шан-чоч; восточнее – короткое Амаль-чоч, в вер­ховьях которого залегает ог­ромный ледник, а в низовье течет река Армхи.

Первым делом Нойманн приказал развьючить животных, сам же вместе с инженером Бауэром отправился вниз по склону…

Выставив дозоры, Чхенкели уселся завтракать с бойцами. При­глушенный разговор вокруг костерка то угасал, то разгорался вновь. Бойцы робко высказывали предположения относительно последую­щих обязанностей и действий. Ждать ли от Абвера сюрприза или предстоит обычная работа разведчиков-диверсантов?.. Данный во­прос интересовал и Александра, но участия в разговоре он не прини­мал – выдерживал положенную дистанцию. А, допив кофе, поднялся и направился к молодому немцу, чинившему застежку грузового седла.

Обойдя его кругом, он остановился у двух небольших мешков. Легонько пнув носком ботинка, попробовал приподнять – вес мешка оказался значительным.

– Что здесь? – спросил Чхенкели.

Егерь из «Эдельвейса» кисло поморщился. Однако, углядев офи­церские погоны на ветрозащитной куртке, сменил недовольство на почтительность:

– Цемент, герр лейтенант.

Грузин вскинул брови:

– Цемент? Зачем он в горах?..

– Не знаю.

В первые мгновения внутри всколыхнулась волна возмущения.

Как же так?! Их столько готовили в разведшколе Абвера! Два взвода из батальона «Бергманн» отправились на верную гибель в район грозненских нефтяных полей! Его взвод преодолел на самоле­тах огромное расстояние, десантировался ночью на склон, встретил караван… И вдруг – мешки с цементом!

Что это – очередная проверка на вшивость?

– А в тех мешках? – грозно спросил он, показывая на длинные брезентовые свертки, туго перехваченные ремнями.

– Стальные конструкции.

Ответ озадачил. Уж не доты ли Абвер намерен возводить на Главном Кавказском хребте?

Что за глупость? Бред…

 

 

После шестичасового отдыха последовал короткий прием пищи. Судя по времени суток – обед. Покончив с трапезой, Нойманн вы­плеснул остатки кофе на камни.

– Внимание егерей 1-й горнострелковой дивизии «Эдельвейс»! Ниже по склону мы подыскали с инженером Бауэром отличное место для лагеря. Сейчас мы все вместе переправим груз к тому месту, где предстоит разбить лагерь, после чего караван налегке отправится в обратный путь. Я поведу его во главе первого отделения до места встречи со вторым карава­ном. Приняв груз, мы вернемся. Надеюсь, это произойдет через пять-шесть дней. Второе отделение останется здесь для несения дозорной службы.

«А мой взвод?» – замер Александр, поднеся ко рту плитку шоко­лада.

Словно прочитав немой вопрос в глазах грузина, капитан отчека­нил:

– Взвод лейтенанта Чхенкели поступает в распоряжение инже­нера Бауэра.

 

* * *

 

Несколько суток подряд грузинские легионеры под неустанным руководством инженера копали в склоне тоннель шириной около двух и высотой около трех метров.

Педантичные немцы предусмотрели для исполнения столь нелег­кой в горах задачи каждую мелочь, прислав с караваном на «объект» стройматериалы, оборудование, инструменты, рабочую одежду, про­дукты, шнапс, сигареты…

Для наибольшей эф­фективности Александр поделил взвод на две смены. Первая пахала с восьми до четырнадцати часов, дважды пре­рываясь на кофе и сига­реты. Вторая смена заступала на работу в че­тырнадцать и заканчивала в восемь вечера при тех же двух пятнадца­тиминутных перерывах. Каждый из восемнадцати работников смены был задействован от начала и до конца. Четверо самых крепких пар­ней, сменяя друг друга, долбили кирками каменистый грунт; четверо, подобно ленте транспортера, отбрасывали этот грунт лопатами. Двое занимались сборкой конструкций временных подпорок; шестеро весь день курси­ровали к реке Армхи за водой; двое замешивали рас­твор. Свобод­ная смена в это время собирала в низинах сухие дровишки, го­товила на кострах пищу, грела для помывки воду, отдыхала…

Подобную организацию труда одобрил даже аккуратист и зануда Бауэр.

– Согласен, – кивнул он, выслушав предложение Чхенкели, – большее количество людей все равно не сможет работать в узком тоннеле.

Бойцам «Эдельвейса» в этом смысле повезло больше. Два дозо­ра по два человека, обозревая округу на многие километры вокруг, по­стоянно дежурили на вершинах соседствую­щих хребтов. Немцы не принимали участия ни в строительстве тоннеля, ни в хозяйствен­ных работах. Грузин поначалу это задевало, но те вели себя ровно, не за­носчиво. И постепенно отношения наладились.

Александр никогда не имел дел со строительством и не понимал, для чего могло бы служить возводимое поземное сооружение. Хайнц Бауэр, в свою очередь, пользовался готовым проектом и на во­просы лейтенанта о предназначении бункера давал весьма расплывча­тые от­веты, ссылаясь на неразговорчивость командования Абвера. Впрочем, Чхенкели не упорствовал и с расспросами не приставал. Он просто выполнял свои обязанности командира взвода.

Строительство продвигалось быстро. К пятому дню стены внут­реннего коридора были полностью забетонированы.

– Прикажете монтировать дверные металлические каркасы? – подошел лейтенант к инженеру.

– Да. Монтируйте каркас внутренней двери. Внешний пока по­дождет…

 

 

Немцы в очередной раз подтвердили свою пунктуальность: вто­рой караван прибыл точно к сроку окончания строительных работ. Буквально час в час. Вместе со сменой дозора Александр поднялся по склону метров на триста и встретил шедшего во главе каравана Ной­манна.

Сняв темные очки, тот пожал лейтенанту руку и первым делом поинтересовался ходом работ.

– Закончили, – сдержанно ответил Чхенкели. – Сегодня навесили внутреннюю дверь, осталось установить внешний люк и потратить полчаса на его маскировку.

– Неплохо.

– Фридрих, с вами прибыло то, что должно быть спря­тано в тон­неле? – указал он на груженых мулов.

– Совершенно верно, но об этом позже. А сейчас хотелось бы чего-нибудь съесть.

– Не вижу проблем – мои люди только что приготовили горячий обед.

– Благодарю, Александр. Вы просто волшебник…

После приема пищи Нойманн объявил выходной день. А затем, прихватив Хайнца Бауэра с шестеью егерями из 1-й горнострелковой дивизии, куда исчез. Их удалявшиеся в северном направлении вдоль берега Армхи фигуры Александр увидел минут через тридцать. Куда они шли, зачем? На этот вопрос ему никто бы не ответил. Даже чис­токровные арийцы из «Эдельвейс»…

Вернулись они лишь к обеду следующего дня. Нойманн сразу же принялся осматривать результаты подземной стройки. Инженер нахо­дился рядом и для чего-то помешивал кисточкой краску в не­большой жестяной банке.

После осмотра дежурная смена приступила к монтажу внешнего люка, и вскоре объект секретного назначения был полностью закон­чен.

– Вы отлично поработали, господа! – расстегнул один из ранцев Нойманн. Выудив из него несколько квад­ратных бутылок, аккуратно завернутых в тонкую папиросную бумагу, он раздал их солдатам. – Предла­гаю от­метить окончание строительства!

За распитием крепкого рома Фридрих стал более разговорчив.

– Вы спрашивали, лейтенант, что в этих тюках, – надменно улы­баясь, кивнул он на связанные попарно мешки. И наклонившись, шепнул: – В них газ.

– Газ? Как это… газ?

– Баллоны и гранаты с боевым отравляющим веществом в виде газа.

– Вот как? – опешил грузин.

– И это еще не все. Угощайтесь… – достал капитан сигареты. – В узких цилиндрических емкостях содержится новейшая разработка ученых Третьего Рейха. Сильнейшее, ядовитое вещество, от распыле­ния которого большевики подохнут словно мухи в радиусе несколь­ких километров.

Чхенкели проглотил вставший в горле ком.

– А-а… каким же способом, Фридрих, эти вещества вы… То есть мы собираемся применить?

– Это не наша компетенция, Александр, – вновь наполнил тот алюминиевые кружки. – Пейте. За нашу общую победу над Советской Россией!..

 

* * *

 

Вечерело. Отдых подходил к концу.

Усевшись на непочатый мешок с цементом, лейтенант сладко за­тягивался хорошим немецким табачком. Внезапно боковое зрение уловило слабое движение на краю ледника. Привстав, он поднял би­нокль, вгляделся в движущиеся пятна…

И тихо выругался:

– Черт!

– Что вы там увидели, Александр? – встревожился Нойманн.

– Взгляните, – передал тот бинокль.

С юга прямо на объект и расположение горных стрелков топали два мальчугана лет десяти или двенадцати, гнавших впереди себя трех молодых овец. Немецкие дозоры обязаны были их заметить, но… отвлеклись или же используемая мальчуганами тропа была с их позиций не видна.

Разбитый на склоне лагерь, еще не замаскированный вход в тон­нель и людей в военной форме юные незваные гости заметили слиш­ком поздно. Заметив, ос­танови­лись. Растерянно потоптавшись, хотели повернуть обратно, но со склона прогрохотала очередь. Несколько пуль впились в камни возле старых, стоптанных каламани. Маль­чишки испуганно присели, при­крывая ручонками головы.

Лейтенант резко обернулся на выстрелы.

Улыбаясь, Фридрих Нойманн держал автомат, из ствола которого тянуло сизым дымком. Судя по нехорошей улыбочке, он намеревался про­должить стрельбу по живым мишеням.

Решительно положив руку на автомат, Чхенкели заставил капи­тана опустить ствол.

– Не надо. Это же дети. Ин­гушские или чеченские. Голодно сей­час в деревнях; выменивают в грузинских селениях овец и гонят через пе­ревалы.

Сказав это, он направился к маленьким горцам.

Остановившись в десятке шагов, крикнул по-грузински:

– Кто вы такие?

– Я – Къонах, – отвечал тот, что повыше.

– Я – Зама, – робко вторил другой.

– Что вы здесь делаете?

– Идем в свое село. Нас там ждут…

– Идите обратно! Вы меня понимаете?

Те закивали.

– Да. Понимаем. Обратно.

Чхенкели подошел ближе и негромко добавил:

– Никогда больше тут не ходите. Никогда! На этом склоне спря­тана смерть. Вам ясно?

Позабыв об овцах, мальчишки бросились бежать к леднику.

Немного постояв, лейтенант побрел к лагерю… И вдруг от не­ожиданности пригнул голову – рядом свистели пули, а через полсе­кунды запоздало донеслись звуки выстрелов. Нойманн и несколько младших чинов выпустили в убе­гавших мальчишек по длинной оче­реди.

Под звуки метавшегося по ущелью эха Александр взирал на ху­денькие тела расстрелянных пацанов, беспорядочно катившихся вниз по камням…

– Ты не должен был так делать! – с тихою злобой сказал Чхен­кели.

– Оставьте эмоции, лейтенант. Вы на войне, а не на про­гулке и должны помнить все, о чем вам говорили перед вылетом на задание. Не так ли?

Играя желваками, Александр кивнул.

– Чудесно. У вас имеются ко мне вопросы?

– Так точно. Здесь осталось много неиспользованного строитель­ного материала. Какие будут указания?

– Грузите на животных. Через полчаса караван должен быть го­тов к выходу…

 

 

Глава первая

Россия; Саратов

Наше время

 

Звонок Ирэн застает врасплох. За каскадом неприятных новостей и событий я, признаться, совершенно о ней позабыл.

– Да, слушаю, – говорю в трубку отрывисто и запыхавшись – на­мекая на дефицит времени.

– Привет, – шелестит неуверенный голосок. – Это я. Узнал?

– Конечно. Есть новости?

– Кое-что выяснила. Но я сейчас на работе. Можешь ближе к ве­черу подъехать?

– Куда и во сколько?

Она сбивчиво объясняет, а я лихорадочно втискиваю неурочную встречу в свои спонтанно сплетенные планы. Мама уже предупреж­дена о звонке командира бригады, якобы срочно вызвавшем меня к месту службы. Уже успела всплакнуть и сбегать на рынок за мукой, дабы испечь в дорожку румяных пирожков. Мастера Серега и Антон пашут с утра до ночи – к завтрашнему полудню мой «Опель» должен быть готов к поездке.

– Я понял, Ира, – останавливаю бесконечный поток слов. – В во­семь вечера буду.

Вздохнув, швыряю телефон на диван. В семь собирался навес­тить Серафиму, попрощаться… а теперь придется ехать в другую сторону – к железнодорожному вокзалу. Где-то там, недалеко от при­вокзальной пощади – работает и живет Ирэн…

 

 

За десять минут до назначенного времени я встаю под огромным козырьком, нависшим над главным входом в вокзал. Внутри духота, шум и жуткая толчея. Хочется курить, но я терплю…

Звонок. Опять Ирэн.

– Ты где? – поглядываю на часы.

– Напротив окошка справочной службы, – вещает тонкий голо­сок.

– А чего ты там делаешь? Двигай сюда – на воздух! Мы же здесь назначали свиданку…

– Я не могу, – плаксиво обрывает она мою гневную речь. – По­дойди, по­жалуйста, сюда.

– Хорошо. Сейчас буду…

Ныряю внутрь огромного здания и определяю верное направ­ле­ние. Ага, прямо – кассы, а нужные окна – намного дальше, справа. Начинаю движение, лавируя меж лотков и киосков, провожающих и встречающих, чемоданов и коробок…

Отпуск мой не задался: стрельба, погони, убийства. К сожале­нию, мне не известны агентурные повадки, шпионские уловки и про­чие примочки, используемые в городских кварталах. Я считаю себя обычным бойцом. Пусть не ря­довым, пусть отменно подготовленным к ведению войны и выжи­ва­нию в самых экстремальных условиях. Но бойцом, а не секретным агентом. Да и применять свои знания, по­множенные на опыт, среди жилых многоэтажных домов, слава богу, не доводилось. Где-нибудь в предгорьях Северного Кавказа, на по­росших дубовым подлеском и кус­тами кизила склонах или среди го­лых скал – сколько и как угодно. А здесь… увы. Поэтому третий день поступаю сообразно интуиции: систематически вращаю башкой как перископом над волнами и содержу натренированный организм в го­товности №1.

Поступаю правильно – осторожность еще никому не вредила. Уже в центре зала замечаю увязавшегося за мной типа – еще одного уроженца кавказских гор. Идет на удалении пяти шагов, постепенно сближается.

Нарочно лавирую в толпе. Обходя стайку школьников, мимо­летно оглядываюсь и вижу, как типчик стремительно нагоняет. Упус­тив контроль переднего сектора, спотыкаюсь о приземистую спор­тивную сумку.

Похоже, это меня и спасает. Неуклюже заваливаясь набок, я не позволил смуглому типусу всадить в мою спину лезвие ножа.

Под зарождавшиеся детские смешки перекатываюсь по полу и с силой бью ногой в голень кавказца. Подсечка удается на славу – взмахнув руками, тот великолепно прикладывается затылком о гра­нитные плитки.

Глядя на скачущий по полу нож, детские смешки смолкают, а я шустро испаряюсь в сторону справочной службы…

Ирэн я замечаю издалека. Издалека же определяю, что и у нее не все в порядке – два парня, подхватив девицу под руки, скоренько во­локут ее к боковому выходу из вокзала.

Попалась дура, как мышь в мясорубку!

Заметив меня, горцы ускоряют шаг и выскакивают на улицу пер­выми.

Вырвавшись на привокзальную площадь, я оказываюсь в водово­роте человеческих тел. Однако взгляд сразу и безошибочно опреде­ляет беглецов по быстрым нервным движениям. Два кавказца с за­ложни­цей подбегают к серебристой иномарке. Один занимает место за ру­лем, другой – высокий, с лысеющей маленькой головой пытался си­лой втолкнуть девушку в салон.

Расстояние в двадцать метров мне удается преодолеть в лучших спринтерских традициях. Увидев меня рядом, лысый отталкивает Ирку и запускает руку под полу легкой ветровки. Приходиться слету врезать по его желудям, не дожидаясь, пока на свет божий появится ствол.

Скорчившись и матерясь, тот заползает на заднее сиденье. Ино­марка резко срывается назад, разворачивается и мчится по площади с распахнутой задней дверцей…

– Жива? – подаю руку всхлипывающей девице.

Та поднимается, отряхивает платком джинсы, тихо ругается.

– Козлы, диетические…

На счет диетических – не знаю – на вкус не пробовал. А по по­воду всего остального – согласен.

– Давай-ка отсюда двигать. Пока менты не прибежали…

Скоренько передвигаемся тротуаром вдоль пятиэтажки; я перио­дически оглядываюсь… Вроде никого.

Подняв на меня взгляд, Ирэн шмыгает носом:

– У тебя порвана футболка.

– Знаю-знаю. Ты говорила, что живешь тут рядом.

– Рядом. Вон мой дом – через дорогу…

 

 

Ползем по лестнице на пятый этаж.

– Ты их знаешь?

– Впервые вижу.

– А как получилось, что они тебя взяли?

– Как-как… Шла с работы через вокзал – к козырьку, где мы догово­рились встретиться. Покатили двое, схватили под руки. Хо­тела за­орать, но один козел кольнул чем-то в бок. Ну и все. Подвели к справке, приказали звонить тебе…

Точно – козлы. Спасу от них нигде нет.

Входим в Иркину однокомнатную квартирку, которую она сни­мает почти за половину своей зарплаты. Стаскиваю и протягиваю ей порванную футболку. Она дефилирует по комнате в своей вызы­вающе короткой джинсовой юбочке – ищет подходящие по цвету нитки. Будто нарочно вертит бедрами, вставая на цыпочки, заглядывает в верхние шкафы мебельной стенки – демонстрирует стройные ноги с ровным загаром и тугие ягодицы. При этом без умолку делится со мной последними но­во­стями…

Из «старых» новостей узнаю о чудесном воскрешении Юрки, о непродолжительном разговоре с ним по телефону.

– Он сказал, что ты в курсе, – поднимает девушка наивный голу­боватый взгляд.

– Да. Мне он тоже недавно звонил.

– Почему же ты ничего не сообщил? Мы же договаривались!

– Юрка просил не распространяться. Дело слишком серьезное.

Она возвращается к испорченной вещицей, тянет нитку за игол­кой и горделиво вздергивает плечиками:

– Ну, со мной-то можно было поделиться!

И вправду наивная. Нужна ты ему…

Повернувшись к свету и склонив голову, Ирэн латает дырку. Эта несерьезная починка необходима мне для того, чтобы дойти до Бело­глинской. А дома одежка будет торжественно передана маме на тряпки.

Девица откусывает нитку и впервые обращается ко мне по имени:

– Паша, а Юрец ничего не говорил о поездке на Кавказ?

После секундного раздумья решаю соврать наполовину:

– Что-то плел. Точно сказать не могу…

– А ты не хотел бы поехать вместе с ним?

– Вообще-то я в отпуске.

– Он же тебе не чужой, Паша!

Господи, чего ты ко мне пристала?!

– Просто… Просто я хотела… – мямлит она, будто отвечая на мой вопрос.

– Что ты хотела?

– Хотела поехать с тобой.

Начинаю потихоньку звереть:

– Куда?!

– К нему. К Юрке.

– Подожди пару месяцев! Дай суду определится, в какой ему ко­лонии париться – тогда и поедешь.

– Я сейчас хочу. Пока он на свободе.

– Раньше надо было хотеть! И мозгами думать, а не органами оп­лодотворения! – выхватываю у нее из рук футболку.

Движение получается настолько резким, что футболка опять трещит, а из нагрудного кармана высыпаются на пол мои документы.

Мы ползаем и молча их собираем. Так же молча идем прихожую; Ирэн потягивает мне на прощание руку. Я сухо пожимаю узкую ла­дошку и выхожу в подъезд.

Прикрывая за собой дверь, замечаю на щеках девушки слезы…

 

* * *

 

С Серафимой повидаться не получилось. Придя к назначенному времени в гаражное СТО, я обнаруживаю мастеров Серегу и Антона над еще не собранным двигателем моего «Опеля».

– Извини, брат, – вынырнул из-под капота чумазый парень. – Тут и генератор пришлось менять. Вот гляди…

Он подает старый генератор и тычет пальцем в скол на корпусе, по-видимому, оставленный пулей. От скола поперек корпуса распол­зается приличная трещина.

– Понятно. Сколько с меня?

Названная сумма не радует. Но и не особенно огорчает, учитывая то, что хозяин машины остался жив и здоров.

Отдавая деньги, интересуюсь временем окончательной готовно­сти железного коня по кличке «Опель».

– Час-полтора. Зато будет лучше нового.

– В квартале от нашего гаражного кооператива есть неплохое кафе, – раздается голос его коллеги. – Ты бы подкрепился пока. А к концу твоего обеда точно закончим…

 

 

Ровно через два часа подъезжаю к дому на Белоглинской. Двига­тель и подвеска работают великолепно – к Сереге и Антону никаких претензий. Настоящие мастера.

Поднимаюсь в квартиру. Прощаясь с мамой, клятвенно обещаю в случае быстрого разрешения «служебных» проблем, вернуться и до­гулять положенный отпуск. Подхватываю заранее собранную сумку и спешу вниз по лестнице, дабы не продлевать тяжелых минут расста­вания…

Покидаю родной уютный дворик; еду по хорошо знакомой до­роге в сторону Алтынной горы. С этой же горы я не так давно любо­вался видами Саратова и радовался предстоящему беззаботному от­дыху. Рано радовался.

Задумавшись, прокручиваю послед­ние события…

Перед затяжным подъемом меня заставляет очнуться пузатый га­ишник, взмахнувший перед самым носом полосатой палкой. Прини­маю вправо, торможу, достаю из нагрудного кармана свежей фут­болки стопку документов. Нахожу и протягиваю лейтенанту техпас­порт, сложенную вчетверо страховку…

– Права, пожалуйста, – настаивает мент.

– Сейчас, – заново перебираю документы.

Что за хрень? Пластиковой карточки водительского удо­стовере­ния нет. Еще раз проверяю все карманы – нет. На всякий слу­чай за­глядываю в бардачок. И там нет…

– Пройдемте на пост ДПС, – приглашает лейтенант.

Мда, неплохое начало поездки. Щас начнется… либо гони деньги, либо вывернем ниппеля и отберем звонок.

Покинув машину, плетусь в направлении стационарного поста и представляю дальнейшие «прелести» вызволения автомобиля со штрафной стоянки. После нудных ментовских процедур придется пи­лить с Алтынной горы попутным транспортом на Белоглинскую, ис­кать дома забытое удостоверение, оплачивать штраф; сегодня вер­нуться сюда уже не успею, значит, смогу забрать машину только зав­тра. А если дам денег, то все равно придется ка­ким-то образом мчать домой за удостове­рением… Короче, от тоски и смерт­ной безысходно­сти жутко хочется вмазать с правой ноги по толстой заднице шагаю­щего впереди лейте­нанта.

За этой заветной мечтой меня застает женский окрик:

– Паша! Паша, стой!!

Оборачиваюсь в недоумении: что за баба голосит в мой адрес на рабочей окраине Саратова?

Вижу стоящий на обочине белый Жигуль и бегущую ко мне Ирку. Опять в юбчонке по то место, где ноги приклепаны к попе; в сером топике, из которого при быстрой ходьбе вываливаются сиськи. Впрочем, все это меня не касается. Каким ураганом ее сюда занесло? И что ей нужно?

– Догнала, слава богу. Держи! – протягивает она мое удостовере­ние, – из футболки выронил, растяпа!.. Фух, еле успела…

Озадаченно верчу в руках пластиковую карточку. Ирка, конечно, молодец, но как на все это отреагирует гаец?

Девчонка быстренько просекает обстановку и хватает лейтенанта за руку.

– Товарищ инспектор, отпустите нас, а?

Тот насуплено молчит. Понимаю его несчастье: такую подцепил золотую рыбку и вдруг… облом.

– Ну, пожалуйста, – жалостливо канючит Ирэн, торпедируя предплечье лейтенанта острой сиськой. – Мы опаздываем…

Мент настороженно берет мое удостоверение, глянув на лицевую сторону, чешет покатый затылок и бросает косые взгляды на строй­ные ножки юной совратительницы.

– Езжайте, – возвращает он документы. – В следующий раз ош­трафую по полной…

Мы подходим к «Опелю» и только теперь я замечаю, что Ирэн тащит в руке дорожную сумку.

Грозно интересуюсь:

– Ты куда намылилась?

– С тобой. К Юрке.

– А в темя?

– Ну, Паш, пожалуйста, Паш! Я же тебя можно сказать спасла! Представляешь, если бы твою машину здесь не остановили, и ты уе­хал бы дальше! Представляешь, что бы было!..

Сокрушенно качаю головой.

– Представляю. Сигареты есть?

Она лезет в сумку.

– Держи.

И тотчас щелкает перед моей мордой зажигалкой. Сервис, как в ресторане.

Прикуриваю. Облокотившись на крышу любимого «Опеля», пус­каю по ветру дым и цинично рассматриваю нахальную приблуду.

Та не унимается:

– Пашенька, милый, я тебя очень прошу! Ну, войди в мое поло­жение – я же люблю этого дурака Юрку! Понимаешь – очень люблю!..

– А что ты умеешь делать, страдалица?

– Машину водить.

– Не канает. У меня двадцатилетний стаж и список освоенной техники длиннее, чем твоя юбка.

– Ну-у… могу приготовить вкусный витаминный завтрак.

– Была бы нужда. На трассе кафе и кемпинги через каждые де­сять верст.

– У меня с собой термос крепкого кофе.

– И у меня. Какое замечательное совпадение…

– Тогда… О! Я же врач!

– Ты – врач?!

– Пока без диплома, но я учусь на четвертом курсе. Юрка разве не говорил, что я учусь на заочном в медицинском универе?

– Говорил. Что ты блондинка.

– Он всех так называет. А я не блондинка! Я, между прочим, без «троек» учусь!

Вот же привязалась! Стоит, пожирает глазищами!.. Спасу от нее нет…

– Ну, что Паш, согласен?

Молчу…

– Паш, поехали?! Поехали, а!..

Пуляю окурок в обочину.

– Садись. Гагарин в юбке…

 

 

Глава вторая

Россия; Саратов – Северный Кавказ

Наше время

 

Скоро у меня заболело правое ухо, а после и вся голова.

Понятия не имею, как ей удается учиться в медицинском универ­ситете без «троек», но одна мысль о том, что в старости я имею шанс попасть на прием к такому врачу – приводит в уныние. Юрка ока­зался абсолютно прав относительно ее содержания. Блондинка. На­стоящая блондинка девятьсот девяносто девятой пробы. Умишки – как у во­робьишки. Словарный запас – атас.

До Красноармейска она повествовала о тяжкой доле студентки-заочницы. У Камышина я назубок знал ее автобиографию. На тра­верзе Волжского я видимо был зачислен в лучшие подружки, и со мной поделились некоторыми интимными тайнами. А на въезде в Волгоград мне стали известны все подробности знакомства и отно­шений с Юркой.

Подумывая об ужине, тащу из пачки сигарету. Ирка тут же ус­лужливо щелкает зажигалкой.

? Ладно, не печалься, – выпускаю клуб дыма и киваю на ровное пламя: – Газовая?

? Да. А что?

? Значит, Юрка к тебе вернется.

Девица расплывается в счастливой улыбке:

? Почему ты так считаешь?

? С Газпромом все мечты сбываются…

 

 

Растянувшийся вдоль Волги город проезжаем в вечерних сумер­ках. Затемно останавливаемся у придорожного кафе.

Открывая капот, командую:

– Иди, занимай столик и заказывай ужин.

– А ты?

– Масло проверю…

Едва Ирэн исчезает за дверью кафе, достаю мобилу…

Юрка почему-то молчит, сам я же набирать его номер не реша­юсь – как бы не навредить неурочным звонком. Листаю записную книжку в поисках номера капитана Топоркова – моего давнего и на­дежного товарища.

– Приветствую боевого командира! – бодро отзывается тот. – Как отдыхается на берегах великой русской реки?

– Отдыхается всегда хорошо. А на родине вдвойне приятнее.

– Это точно…

– Дело есть.

– Слушаю.

– Как у тебя с неучтенкой?

Алексей на пару секунд задумывается…

«Неучтенкой» мы называем трофейное и реквизированное у бое­виков оружие, не успевшее пройти процедуру регистрации и офици­альной передачи органам внутренних дел, как того требует закон.

– А сколько нужно? – спрашивает Топорков.

– Устроил бы один длинный комплект.

«Длинный комплект» – автомат, СВД или «вал» с хорошим запа­сом патронов. Соответственно «короткий» – пистолет.

– О-о! Я-то думал!.. Найду, командир – не проблема. Когда нужно?

– Я уже в дороге – завтра рассчитываю быть в гарнизоне.

– Так быстро! Тогда придется подождать. Или обратись к Бивню – он пока на базе завис, а к моей группе присоединится позже.

– Ты загремел в командировку?

– Типа того. Подрядили тут на юге Осетии херней заниматься.

– В Осетии?! С чего вдруг?

– «Дарьял» на днях открыли – КПП в Верхнем Ларсе. Вот нас и послали на усиление: третий день утюжим асфальт от границы до Владикавказа. Мотаемся туда-сюда, как говно в проруби.

– Так-так-так… – лихорадочно соображаю, каким образом из­влечь пользу из этой новости. – Значит, патрулируете Военно-Гру­зинскую дорогу?

– Ну да.

– А где квартируете?

– У мотострелков во Владикавказе.

– Понятно. Я заеду в Ставрополь, и сразу к вам – оставлю в гар­низоне мотострелков свою машину. А ты меня на броне подкинешь до Джейраха. Договорились?

– А чего ж не подкинуть?! – искренне удивляется Лешка. – Там всего-то верст пять от трассы!..

Прощаюсь, закрываю капот.

Топая в кафешку, вспоминаю карту... Кажется, придется сделать изрядный круг – ехать во Владикавказ через Ставрополь. Что подела­ешь – нормальной дороги строго на юг из Элисты попросту нет.

Ирка сидит за столиком и ковыряет вилкой салат.

– Что у нас на ужин? – присаживаюсь напротив.

– Мне ску-учно, – хнычет она вместо ответа на архиважный для меня вопрос.

– Щас я сделаю тебе скандал и будет весело. А потом посажу на автобус и отправлю обратно в Саратов.

– У них есть пельмени со сметаной, яичница с беконом и три вида салатов. А еще растворимый кофе, чай и несколько видов соков.

С бабами всегда так: не рявкнешь – не покормят.

– Пельмени, чай. И салат такой же, как у тебя…

 

* * *

 

Элисту проезжаем глубокой ночью. Отыскав на окраине кругло­суточную забегаловку, останавливаемся выпить горячего чайку.

Приблуда молчит. Глаза осоловевшие. Притомилась.

Я тоже не больно-то свежий – в отпуске избаловался спать по де­сять часов в сутки, вот и сижу, размышляю глубокими зевками: рвать до Ставрополя или немного отдохнуть здесь.

Размявшись и взбодрившись чайком, все же решаю ехать дальше. От Элисты до Ставрополя двести пятьдесят верст, зато нормальные условия для отдыха в моей уютной квартирке. А тут придется тесниться в машине…

 

 

– Ирэн, подъем!

Девчонка спит на моем диване и не думает просыпаться, а время меж тем близится к вечеру. Мы въехали в жилую тер­риторию гарни­зона ранним утром. По очереди помылись в душе и сразу завалились спать. Ирэн на диване, я – на полу.

– Очнись же, солнышко, блин, лесное! – трясу ее за плечи.

В Ставрополе даже ночью очень жарко, и это блондинистое чудо спит, сбросив легкую простынку. Из одежды – одни стринги. Разле­пив голубые глаза, с минуту таращится на меня взглядом сумасшед­шей анти­лопы. Типа: «Где я и сколько вчера выпила?..»

Окончательно возвратившись в наш мир, садится и сладко тянет руки к потолку, нарочито демонстрируя неплохую форму груди третьего размера. Уско­ряю процесс: помогаю встать и звонко хлопаю по голой ягодице. Хи­хик­нув, девица шлепает босыми ногами в ван­ную.

– Черт с тобой, этим утром я готовлю завтрак! – кричу вдогонку. – Но в следующий раз накажу.

– Как? – доноситься из ванной.

– Заставлю мыть машину…

Через полчаса, переодевшись в камуфляж, быстренько выхожу из дома – проведать старого служаку Бивня. Нужно добыть «неучтенку» и комплект камуфляжной формы небольшого размера…

 

* * *

 

Четыре сотни километров от Ставрополя до Владикавказа даются легко – к утру следующего дня «Опель» стоит у ворот мотострелко­вой части.

С нами увязался и Бивень – мой старый, надежный товарищ. Он должен был сразу ехать с Топорковым в Северную Осетию, но выну­жденно задержался в гарнизоне по семейным обстоятельствам. Мы топчемся рядом с машиной – разминаем затекшие спины и ждем Лешу То­поркова.

Мы все одеты в пятнистую форму. Я в свою – с погонами подпол­ковника. Старшина Павлов – в застиранную и выцветшую. Ирэн – в новенькую и без погон. С забранными под кепку волосами, она больше похожа на худощавого мальчишку, попавшего в армию день или два назад. В салоне «Опеля» на заднем сиденье под десант­ным ранцем лежит полезная вещица под названием ВСС «винторез» – специальная снайперская винтовка с интегрированным прибором бесшумной и беспламенной стрельбы. «Неучтенки» на данный мо­мент у Бивня не оказалось – недавно оформил последнее что было и сдал представителям МВД. Но это даже к лучшему: старшина Павлов попросту прихватил винтовочку из нашей оружейки и документально оформил ее на себя – типа для работы в командировке. Для полноты картины я скопировал его командировочное удостоверение – благо, разнообраз­ных чистых бланков с печатями у меня как у заместителя командира части имеется цельная прорва. Короче, придраться к на­шему багажу практически невозможно…

А вот и Топорков.

– Здорово! – тискаю молодого капитана.

– Здравия желаю, – отвечает он крепкими объятиями. И косит в сторону девушки: – А это кто?

– Мой заместитель по тылу. Зовут Ирина. Знакомься…

Через полчаса мы трясемся на юг по Военно-грузинской дороге.

Группа Алексея Топоркова – двенадцать человек. Все из нашей десантно-штурмовой бригады; все, кроме нас и водителей, сидят на броне двух стареньких бэтээров. Мы с Ирэн па­римся внутри первого – командирского, дабы не светиться лишний раз и не подставлять То­поркова. Мне пришлось признаться парням, что в здешних краях вы­полняю некую частную миссию и прошу о моей личности в бригаде не упоминать. Ребятки у нас с понятием, не болт­ливые. Ну да если командир и прознает – страшного в том ничего нет. В конце-концов, Сергей Ильич и сам мужик неглупый: коли все расска­зать – поймет и не осудит.

От наплыва информации, новых впечатлений и мужского внима­ния Ирка разрумянилась и перестала трещать. Сидит рядом со мной и с восхищением рассматривает внутренности транспортера. Ну и бог с ней. Лишь бы не доставала глупыми вопросами…

Как и договаривались с Топорковым, миновав селение с корот­ким названием Чми, бэтээры сворачивает с Военно-грузинской до­роги на восток, и петляют по менее ухоженной трассе. И трасса, и уз­кое ущелье с рекой Армхи, и селение Джейрах – все это уже Ингуше­тия – неспо­койная на сегодняшний день республика с множеством мелких раз­розненных бандформирований.

В проеме открытого люка появляется голова Бивня.

– Командир, адресок уточни.

– Джейрах, улица Мамилова, дом четыре, – называю по памяти адрес, вычитанный в паспорте беспалого кавказца.

– А зачем мы туда едем? – хватает меня за руку и шепчет Ирэн.

– Старичок там живет – папаша одного козла. Поговорить с ним надобно.

Пару раз слышно как Бивень стучит каблуком по броне. Механик по­слушно тормозит, а Топорков громогласно общается с местными жите­лями.

Наконец, капитан докладывает:

– Приехали, командир.

 

* * *

 

Село Джейрах расположилось на живописных террасах южного склона Джерахского ущелья. Эти места еще называют «Солнечная долина» – видимо, из-за малого количества облаков и осадков.

Дорога вьется понизу, но иногда круто взбирается вверх. На тер­расах растительности мало, зато выше селения склон буквально уто­пает в густых лесах. По одиночке или целыми россыпями видне­ются каменные сторожевые башни – своеобразные символы Ингушетии. В глубокой древности их строили и как жилища, и как защит­ные со­оружения от врагов. Сейчас они понемногу ветшают. А жаль.

Спрыгиваю с брони, неспешно направляюсь к дому…

Большой кирпичный дом – мечта любого ингуша. Дом обязан быть кирпичным, ибо все остальные материалы и архитектурные изыски исключаются на стадии проекта. Дом может быть точь-в-точь таким же, как стоящий напротив или рядом, но главное – превзойти соседский по размеру. Новаторства в бытовом обустройстве не при­ветствуются. Для чего? Все должно быть однообразно, включая ме­бель, посуду, одежду.

– Здравствуйте. Газдиевы здесь проживают?

Пожилая женщина лет шестидесяти пяти боязливо смотрит на грозные бронированные машины, застывшие на дороге; на курящих рядом с ними вооруженных людей.

– Здесь, – говорит она с заметным акцентом.

– Меня интересует Зама Газдиев.

– Проходите, – отворяет она дверь. – Только он болеет. Давно болеет и почти не встает.

– Как его отчество?

– По-русски: Зама Хамиданович.

– Понятно. Говорить-то может?

– Может. Когда захочет…

Сняв форменную кепку, захожу в дом. Внутри все по-простому. У окна большой комнаты сидит старый восьмидесятилетний дед. Се­дой, крупный, с узловатыми натруженными руками.

Здороваюсь. Дед не поворачивает головы и не реагирует. Под­хожу ближе и обращаюсь сообразно обычаю вайнахов – называю от­чество перед именем:

– Хьамидан Зама, я неплохо знал вашего сына – Бунухо Газдиева.

Ноль эмоций. Взгляд бесцветных подслеповатых глаз бесцельно блуждает по далеким вершинам.

– Хьамидан Зама, Бунухо просил показать вам это, – достаю из кармана старые четки.

Тухлый номер – дед ничего не слышит. Или не хочет слышать.

– Тебя как звать, сынок? – трогает мою руку женщина. По взгляду понятно – четки ей знакомы.

– Павел, – отдаю ей фамильную вещицу, – только это к делу не относится.

– Бунухо – наш средний сын. Что с ним? – спрашивает она дро­жащим голосом.

– Прежде чем я расскажу о Бунухо, хотелось бы кое-что услы­шать от вас.

Женщина обессилено садится рядом с дедом.

– Спрашивайте…

– Бунухо знал от отца какую-то тайну.

– Нет у нас никаких тайн.

Смотрю на нее в упор. Молчу.

– Разве это тайна! – всплескивает она руками. – В сорок втором году родители отправили Зама с его братом Къонахом через перевал в грузинское село. Здесь было голодно, вот и нашли какие-то вещи для обмена на овец. На обратном пути братья наткнулись в ущелье на не­мецких солдат, и те стали в них стрелять. Къонаха убили, Заму ра­нили…

Женщина вытирает скупую слезу. Посмотрев на старого мужа, прикасается к его темной жилистой ладони.

– Зама дождался, когда немцы уйдут, и пошел в родное село. Еле дошел, потерял очень много крови…

– Мне очень жаль вашего мужа, – произношу я мягко. И настой­чиво добавляю: – Но это не все. Потому что это – не может быть тай­ной.

Покосившись на мужа, она тихо говорит:

– Зама рассказывал, будто они с братом успели заметить желез­ную дверь.

– Какую дверь?! – ползут на лоб мои брови.

– Кажется, немцы что-то построили на склоне, а вход замуровали этой дверью. И… еще один немец – не из тех, что стреляли – сказал, будто внутри спрятана смерть.

Так-так-так. Уже теплее.

– А по какому ущелью шел ваш муж в сорок втором?

– Над Армхи шел – точно знаю. Наши мужчины всегда там хо­дили. Через перевал, по леднику и от самого ее истока…

Все сходится. Она упомянула о том проклятом склоне, по кото­рому пронеслась лавина, забрав с собою Андрея и еще двух ребят 17 февраля 2005-го.

Все сходится. Юрка и тип, называющий себя Волковым, тоже намереваются попасть на тот склон.

– Павел, ты обещал рассказать о нашем среднем сыне, – теребит женщина четки.

Смотрю на несчастных одиноких стариков и понимаю, что весь праведный гнев по поводу воспитания бандитского пополнения уле­тучился. Во-первых, и старики, судя по всему, недовольны выбранной сыном судьбой. Во-вторых, мы тоже не святые.

– Его убили? – шепотом спрашивает мать.

– Нет, – качаю головой. – В последний раз мы встречались в Са­ратове дня три или четыре назад. Он был жив. Правда, не вполне здо­ров. Вроде бы… упал с мотоцикла.

Взгляд женщины теплеет. Она благодарна за добрую весть.

Прощаюсь с женщиной и иду на улицу к Топоркову.

– Достань карту.

Тот разворачивает измочаленные листы на покатой броне; вместе находим отрог Юкуруломдук и его восточный склон, ниспадающий в ущелье с ледником и истоком Армхи. Прикидываем расстояние…

Тычу пальцем в окраину села Ольгети, что в десяти километрах к востоку от села Джейрах и на полпути к нужной точке:

– Выбросишь нас здесь и вернешься на Военно-грузинскую до­рогу.

– А ты дальше пешком?

– Пешком. На технике там лучше не светиться.

– Без проблем, командир.

– Павел Аркадьевич, – вмешивается Бивень, – может, кого из парней прихватишь на всякий случай? Неспокойно в горах-то.

– Нет, – качаю головой.

Лешка Топорков не сдается:

– Возьми хотя бы парочку радиостанций.

– Не нужно. Возвращайтесь на трассу. Неровен час – хватится местное начальство…

 

 

Глава третья

Россия; Кавказ; юг Ингушетии

Наше время

 

– Мне нужен горячий душ. Я хочу счастья и свободы. Мне стринги врезались в попу…

Третий час мы маршируем вдоль лесистого и довольно крутого склона, и все это время в лесу не смолкает ее плаксивый голос.

Детский сад. Ну, просто шортики на лямках!

Я естественно иду лидером. Естественно пру на спине тяжелый ранец, а на плече – «винторез». Естественно я подбадриваю свою спут­ницу, частенько останавливаюсь – жду, пока она изволит догнать. И естественно проклинаю себя за согласие взять Ирэн в неблизкое путешествие.

Протопав километров восемь, подходим к месту слияния двух рек – Армхи и Шандоя. Шандой охватывает хребет Юкуруломдук с запада, Армхи – берет начало восточнее.

– Больше не могу, – опять заводит Ирэн знакомую песню.

Подаю руку и помогаю спускаться вниз.

– Терпи, коза – антилопой будешь.

– Все равно не могу, – хнычет она и виснет у меня на шее.

– Видишь, впереди блестит узкая речушка?

– Вижу. Только это не речушка, а ручей.

– Не имеет значения. Сейчас форсируем ее, продвинемся метров на пятьсот и встанем на длинный привал.

– У меня ноги болят. И голова…

– Это моя голова скоро лопнет от твоего нытья. А с твоей-то что случилось?

– Не знаю. Болит.

– Так, – начинаю закипать, – что ты от меня хочешь?

– Не знаю.

– Могу дать снайперскую винтовку.

– Зачем? – теряется она.

– Застрелишься.

– Не надо!

На каменистом берегу разуваюсь и закатываю штанины. Попутно предупреждаю девицу о стремительном течении ледяной воды; прошу идти точно за мной и не отставать.

До середины «фарватера» Ирэн послушно следует наставлениям, однако течение «ручейка» берет верх над ее стройными изнеженными городской жизнью ножками. Легковесная девица понемногу откло­нятся от задан­ной линии пути, и когда до сухого бережка остается шагов пять, те­ряет равновесие и плюхается в воду.

Бросаю ранец на камни, оборачиваюсь.

Приблуда сидит посреди мелкой лужи и размышляет горькими слезами…

Ладно, поплачь – я пока коньячку хлебну. Достаю из нагрудного кармана плоскую флягу, отвинчиваю пробку, делаю один глоток, дру­гой…

– Ты сторонница бездетных браков?

– Нет. Не знаю… А что?

– Хочешь застудить придатки? Или как там они у вас называ­ются?..

Сидит. Вся из себя брошенная и обиженная.

Возвращаюсь, подхватываю несчастье на руки, несу к берегу. Аккуратно поставив на сухие камни, приказываю снять мокрые брюки, выпить коньяка и согреться на солнце.

Несчастье беспрекословно подчиняется.

Наблюдая за ней, вспоминаю содержимое сумки, которую я ве­лел оставить в ставропольской квартире. Боже, чего там только не было! Полтора килограмма всевозможной косметики и маникюрный набор из двух десятков предметов; купальник и резиновые тапочки; пяток блузок и столько же трусов; лаки и щетки для волос… Из всего этого сейчас сгодился бы сухой купальник. Впрочем, и так не рас­тает.

– Пошли, – тяну ее за руку. – Поищем удобную стоянку для обеда и отдыха…

 

 

Расположившись на небольшой ровной полянке посреди сме­шанного леса, мы переку­сили холодными консервами, выпили конь­ячку и крепкого кофе из термоса. Теперь самое время поваляться на прохладной травке и на­браться сил перед последним марш-броском – до цели остается про­топать километров пять. Для меня это – часовая прогулка неторопли­вым шагом, а для Ирэн – пеший поход от Рязани до Тибета.

Я понемногу привыкаю к ее наивной простоте, к полному отсут­ствию стеснения и других комплексов. Надевать мокрые брюки она наотрез отказалась – так и шлепала от реки в стрингах, распуги­вая по пути лестных сорок. На месте временного бивака первым де­лом скинула кроссовки и пятнистую куртку, оставшись в вызы­ваю­щем се­ром топике со светлыми разводами.

Кажется, она и вправду устала: употребив крепкого алкоголя и немного перекусив, прилично захмелела; улеглась рядом, нахально пристроив голову на моем животе. Лежит и несет всякую чушь. При этом постоянно вертится, отчего топик съезжает вбок, поочередно обнажая то левую, то правую грудь…

Вот опять. Манерно вытянув к синему небу голую ногу с чумазой пяткой, лепечет непослушным языком:

– И вообще, Паша! Куда мы идем?

– Мы не идем. Мы лежим.

– Лежать я могла бы и на волжском пляже, – подносит она к моим губам свою сигарету. – А сюда мы ради какого члена приехали?

Затягиваюсь слабым дымком и наблюдаю за набухающим соском на ее левой груди. Не ко времени…

– Это ты у своего дружка-долбоящера спросишь: какого члена его сюда понесло.

Ирка раскрывает рот для эмоционального возражения, но… вме­сто возражений выдает мычание из-под моей ладони. Надоело ее одергивать, поэтому попросту зажимаю рот. Реакция на это следует своеобразная: девица одним движением перекладывает мою руку со своего лица на грудь.

«Однако!» – как говаривал незабвенный Ипполит Матвеевич.

Утром в ставропольской квартире обошлось визуальной оценкой ее достоинств, теперь барышня предлагает непосредственный кон­такт. Ладно, черт с тобой – никакого морального криминала я в этом не нахожу…

Да, сиськи у барышни в полном ажуре: упругие, среднего раз­мера. Мне всегда такие нравились.

– Я хочу сказать тебе всю правду… – томно шепчет Ирка и це­лует меня в шею, подбородок.

Какая прелесть. Подремать, что ли?..

Отвечаю отеческим поцелуем в лоб и тащу с ветки высохшие ка­муфлированные брюки.

– Вставай, золотце – труба зовет…

 

* * *

 

Перемещаемся вдоль Армхи.

Идти тяжеловато: уклон реки – полторы сотни метров на каждый километр. В низовьях русло скрыто в густой «зеленке», а вот дальше, по мере подъема вырисовы­вается проблема – лес кончается. Склон над восточным берегом также гол за исключением небольших верти­кальных «прожилок» из растительно­сти. Отрог Юкуруломдук пока скрыт хвойником, но впереди – через пару километров и он оконча­тельно лысеет.

«Выбора нет, – заканчиваю осмотр ландшафта. – Продвинемся берегом, а дальше займемся поиском укромного местечка для ла­геря…»

Мой план незатейлив: я хочу выбрать скрытную позицию и дож­даться появления Юрки. Почему я уверен в его появлении? Ну, во-первых, приходиться исходить из его же упрямого намерения по­бы­вать в тех местах, где пропал старший брат Андрей. Пропал он здесь – это абсо­лютно точно, и человек, назвавшийся Волковым дол­жен привести младшего Ткача именно сюда. Во-вторых, я ощущаю нут­ром, что за­путанная история с появлением «Волкова» и беспалого Бу­нухо Газ­диева каким-то образом связана с таинственным сооруже­нием, якобы построенным немцами во время второй мировой войны. Если, ко­нечно, дедушка Зама (да простит он мой цинизм!) не рех­нулся раньше, чем поведал родственникам о встрече с немцами в дав­нюю голодную годину.

Через час мы с Ирэн на месте.

Для обустройства бивака мной подобран клочок леса, случайно затерявшийся на высоте ста пятидесяти метров над ручьем Армхи. Здесь река действительно смахивает на тонкий ручеек, а немного по­выше на дне ущелья пластается ледник – прародитель этого ручейка. Крутой склон отрога, на ко­тором принял последний бой Андрюха, и по которому сошла ла­вина, нахо­дится строго против нашего «наблю­дательного пункта». Во вто­рой половине дня солнце нырнуло за хре­бет, склон затенен и види­мость не ахти. Зато завтрашним утром све­тило появится за нашими спинами и кар­тинка предстанет во всей красе. Впрочем, и сейчас ни одно движение на ис­пещренной «лун­ной» поверхности не скроется от внимательного взгляда.

Бросив на землю ранец, и с любовной аккуратностью устроив на нем оружие, изучаю «объект» при помощи мощной оп­тики. Никого. И ни единого намека на рукотворное со­оружение. Но чертовски кра­сиво! Даже уставшая Ирэн по достоин­ству оце­нивает великолепный вид: безмолвствует и наслаждается.

– Хорошая позиция, – опускаю бинокль. – Остаемся здесь.

– Я хочу в туалет.

Начинается…

– Ближайший туалет в двенадцати километрах. Да и тот с вы­гребной ямой вместо унитаза.

– Тогда я просто хочу пописать.

– В чем проблема? Мальчики налево, девочки тоже. Но позже. Может быть. Если мальчики выживут и вернутся.

Подхватываю винтовку и, не оборачиваясь, предупреждаю:

– Сидеть тихо и ни шагу с этого места. А я прошвырнусь по на­шему лесочку.

– Ты надолго?

– Нет…

Лесочек – громко сказано. Островок неправильной формы шири­ной сорок метров, длиной – пятьдесят. Караб­каюсь до вершины, по­ворачиваю на юг, осторожно спускаюсь. Пе­риодически останавлива­юсь, ворошу рукой траву, прислушиваюсь… Нет, все спокойно. Ни одного свежего следа присутствия человека.

Возвращаюсь. Девчонка дисциплинированно ждет. Молоток. Глядишь, к концу похода станет человеком.

– Иди. Но не дальше пятнадцати шагов.

– Подумаешь, – кокетливо дефилирует она мимо. – Я не стесни­тельная. Могу и ближе…

Мы попеременно наблюдаем за скло­ном до самого вечера; в су­мерках садимся ужинать – чем бог послал. А послал он опять коньяк, заветренные бутерброды с сыром и холодные рыбные кон­сервы.

Сытая и немного пьяная Ирэн тянет из кармана сигареты.

– Постой, – торможу блондинку и подсаживаюсь рядом. – Уже слишком темно и огонек зажигалки могут обнаружить издалека.

– И как же быть?

– Сейчас покажу…

Беру вторую сигарету, щелкаю спрятанной в ладони зажигалкой и в ладони же прикуриваю.

– Поняла, – повторяет она мои движения.

– А затягиваешься вот так, – прячу зажженную сигарету в кулак.

Насладившись табачком под тишину и сумеречное безветрие, на­правляюсь к ранцу.

– Ложись, – бросаю даме толстый шерстяной плед.

– Что это? – в ужасе шепчет она. – Он колючий. И под ним будет жарко!

– Ага. Через часок расскажешь о жаре, когда дрожать устанешь. Принимай горизонтальное положение и сде­лай так, чтобы до утра тебя никто не слышал.

– А ты?

– И я ложусь.

Расстилаю свой плед рядом с Иркиным. Устраиваюсь на од­ной половине, укрываюсь другой с горячим желанием забыться креп­ким сном. Дежурить бессмысленно. Ни черта не увидим – это раз. И не очень-то я верую в способность Юрки таскаться ночью по горам – это два. Коли «Волков» не успел приволочь его на склон за­светло, то ин­фантильный юноша наверняка уже дрыхнет в какой-ни­будь живо­пис­ной долинке, подложив под розовую щеку мягкий рюкзачок.

Забросив руки под затылок, наблюдаю, как девица допускает очередную оплошность – намеривается спать голышом. В сером мраке хорошо видно, как она топчется по пледу и снимает с себя все, включая модные трусики, состоя­щие из двух тонких тесемок. Ей, ви­дите ли, жарко. Или решает меня подразнить.

Заснуть долго не получается.

Здесь высоковато над уровнем моря – тысячи две с поло­виной; к тому же очень близко ледник, от которого исходит холодное дыхание. С заходом солнца температура в горах всегда стремительно падает. Естественно Ирэн начинает замерзать и с той же стремитель­ностью переползает под мой плед, набросив свой поверх нас обоих.

Это выход – так немного теплее.

– Коньяк остался? – стучит она зубами и запускает ледяные ла­дони под мой тельник.

Открываю фляжку, пою ее крепким и хорошим алкоголем. И сам делаю пару добрых глотков…

Немного согревшись, девица расслабляется; прижимаясь, целует меня пахнущими коньяком губами. И сонно шепчет:

– Как ты относишься к сексу?

– Как я к нему отношусь? – обнимаю хрупкое тельце и лениво отвечаю на нежности. – Да я ему жизнью обязан!

– Тогда в чем же дело?

– Что, сразу переходим к сексу?! А конфетно-цветочный период? Неужели опустим?..

Прыснув смешком, она водружает на меня согнутую в коленке ножку…

Я отлично знаю: надолго Ирки не хватит – серьезная нагрузка в виде пятнадцатикилометрового марш-броска по горам на потенцию нетренированного человека в принципе не влияет. Она ее тупо вы­ключает. Часов на десять-двенадцать.

Что ж, пару минут поиграть на грани фола не возбраняется.

Девица страстно дышит и млеет от моих прикосновений. Попа у нее, кстати, тоже ничего: ровненькая, круглая. Кожа на ощупь шелко­вистая, нежная. И гладко выбритый лобок…

– Хочешь? – еле слышно предлагает Ирэн.

Какая прелесть! А как же большая и чистая любовь к Юрке, о ко­торой ты верещала на всю Алтынную гору? Каких-то пять дней без юного оторвяги, а уже соскучилась по развратно-поступательным движениям. Или я настолько ус­тарел, что не просекаю современных тенденций?..

– Я подумаю, – отвечаю в темноту.

Она тотчас проваливается в сон…

 

 

Ночь проходит неспокойно. Я часто просыпаюсь от малейшего звука, от дуновения ветра или от возни Ирэн. Она мерзнет и жмется ко мне.

А иногда что-то шепчет. Тревожное и неразборчивое…

 

* * *

 

Едва на востоке светлеет небо, я сбрасываю остатки сна.

Воздух свеж и спокоен – ветви на деревьях не шелохнутся. Моя Приблуда наконец-то успокоилась – спит крепко и непробудно. По­правляю на девушке плед, укрываю сверху курткой; беру в руки би­нокль и осматриваю «объект» – восточный склон хребта Юкурулом­дук…

Горизонт чист – на склоне ни души. Значит, не проспали.

Прихватив фляжку с водой и полотенце, отхожу шагов на два­дцать для окончательного приведения организма в чувство.

Умывшись, завтракаю: запиваю остывшим кофе кусок батона…

 

 

Ирэн просыпается часам к десяти, когда температура становится обычной для солнечного летнего денька.

– Привет, – откидывает она плед.

Опускаю бинокль.

– Выспалась?

– Ага. Представляешь, и голова не болит после коньяка.

Она щурится от яркого света, пробивающего густые кроны де­ревьев, а я дивлюсь старой истине: все девки по утрам выглядят страшнее своих фотографий в паспорте, какими бы красавицами они не каза­лись нам днем и вечером. Все, без исключений.

Ложусь на мягкую травку; тянусь, распрямляя позвоночник.

– Здесь вообще редко болит голова. Все дело в чистоте здешнего воздуха.

– А что у нас на завтрак?

– Что сделаешь, то и съешь…

Хмыкнув, девица натягивает нижнее бельишко, берет фляжку с полотенцем и топает умываться…

А я, беззвучно смеясь, решаю на десять минут перерваться – дать отдохнуть глазам…

 

 

Дежурим битых шесть часов – изучили каждую складку проти­воположного склона. Никого.

Ирэн в очередной раз уходит в лесок справить нужду. Возвраща­ется тихо и поспешно, на лице озабочен­ность. Присев возле меня, бе­рет бинокль, долго смотрит куда-то вправо…

Там никого не может быть, ибо я пялился на «объект» пятью ми­нутами ранее.

– Ты чего бледная, как спирохета? Кого испугалась?

– Полюбуйся, – подает она оптику и, простирая руку, направляет мой взгляд.

В сотый раз осматриваю склон и на­тыкаюсь на две мужские фи­гуры, медленно спускающиеся по диаго­нали. Расстояние до них около полутора километров – это многовато даже хорошей оптики, чтобы узнать личность Юрки.

– Глазастая ты у нас девушка, – впервые хвалю спутницу.

Гордо улыбаясь, та надевает свежий топик.

– Дождались. А что же дальше в вашем плане, товарищ подпол­ковник?

– Дальше? Ну, во-первых, мы должны убедиться в том, что один из них Юрка. Согласна?

Ирэн кивает:

– Конечно. Вдруг это местные пастухи.

– Вот-вот. А во-вторых, необходимо удостовериться в дурных намере­ниях гражданина, назвавшегося Волковым.

– Как же ты намерен это сделать?

– Полагаю, мы должны еще немного подождать.

– ?

– Понимаешь… Если мнимый Волков затевает какую-то гадость, то работает не один. Это означает появление в скором времени его кунаков, идущих точно по следам первой па­ры.

– Какой же ты умный! – игриво обнимает меня девица.

– Иди – завтракай. А я послежу за склоном и подготовлюсь к ра­боте.

Ирэн плюхается на плед и шелестит пакетами с провизией. Я же, пока фигуры медленно пересекают наш траверз, придвигаю к себе ра­нец и отработанными движениями раскладываю на травке «джентль­менский набор». Вскоре возле снайперской винтовки аккурат­ным рядком лежат необходимые на войне вещицы: старенький раз­грузоч­ный жилет, шесть запасных магазинов, десантный кинжал, па­рочка индивидуальных пере­вязочных пакетов.

Надев жилет, распихиваю имущество по карманам. Сызнова бе­русь за бинокль…

Предполагаемые Юрка и «Волков» ушли метров на семьсот ле­вее. Медленно перевожу взгляд вправо и натыкаюсь вдалеке на три фигуры. Троица в точности повторяет маршрут лидирующей пары на удалении около километра.

– Оп-па! – предчувствую скорую удачу. – Как мы все верно про­считали. А?..

– Ты чего там бормочешь? – жует за спиной Ирка.

– Молюсь за твоего Юрку.

– Молишься? Почему?

– Да вот смерть его углядел. Идет за ним, ровнехонько соблюдая дистанцию. Но обещает скоро нагнать.

– Зачем ты так говоришь?! – ползет она ко мне с испуганным ли­цом.

Вручаю бинокль, указываю направление.

Через минуту девушка взволнованно шепчет:

– Они правда хотят убить Юрца?

– Думаю, да. После того, как наш общий знакомый кое-что для них сделает.

– Что же он должен сделать?

– Не знаю. Пока не знаю…

 

 

Глава четвертая

Россия; Кавказ; юг Ингушетии

Наше время

 

Незаметно спустившись по складкам на дно ущелья, я продол­жаю следить за тремя вооруженными мужчинами. Они увлечены скрытным преследованием и не очень-то глядят по сторонам. По этой серьезной ошибке определяю не самых опытных боевиков. Пропус­тив их, начинаю диагональное дви­жение с плавным подъемом по склону…

Стоящая передо мной задача проста: необходимо обез­вредить этих людей быстро и без шума. Ибо после первого же вы­стрела или крика бандит с псевдонимом «Волков» возьмет Юрку в заложники и начнет диктовать условия. А это равносильно поражению.

Поднимаясь, периодически оглядываюсь на островок леса, раз­бавляющего сочной зеленью серое однообразие скал. Где-то посреди лесочка на ровной площадке осталась ждать Ирэн.

Уходя, я строго предупредил:

– Не вздумай выходить на открытое пространство. Просто сиди и жди. Исход поединка зависит и от твоей выдержки.

Она прониклась ответственностью момента и клятвенно пообе­щала сидеть как мышь в норе.

Преследование длится минут двадцать. Пытаюсь определить, как далеко ушла первая пара, но за морщинами глубоких складок ни черта не видно. С сожалением вспоминаю предлагаемые Лешей То­порковым две портативные радиостанции. Сейчас бы они сго­дились – после краткого ликбеза Ирэн вполне бы справилась с обя­занностями корректировщицы.

Сокращая дистанцию до троицы вооруженных кавказцев, я ста­раюсь занять более выгодное положение – постепенно поднимаюсь выше их. Атаковать сверху всегда удобнее.

Наконец, парни останавливаются в неглубокой ложбине. Это оз­начает, что Юрка со своим новым дружком дошел до искомой цели.

Торможу и я.

Поднимаю бинокль, тяну шею – пытаюсь высмотреть младшего Ткача…

Не выходит – обзор закрывает дальний «бруствер» ложбины, скрывающий преследова­телей от случайного Юркиного взгляда. Дальше, судя по всему, они идти не намерены.

Что ж, значит, пора действовать.

Все буднично. Все привычно. Выбираю позицию, откуда хо­рошо виден каждый из троицы. Пристраиваю на левой полусогнутой руке свою лапочку по кличке «винторез», вхожу взглядом в прицел и оты­скиваю на сером фоне нужного подонка. Мне всегда было удобно пе­реносить линию огня влево, поэтому для первого выстрела выби­раю крайнего справа.

«Погладив» спину с шеей, перекрестье успокаивается на затылке.

Глубокий вдох. Плавный выдох. Мягкое движение указательным пальцем. Негромкий хлопок, и первый «дух» послушно бодает лбом твердый камень.

Мое эго весело закусывает героические удила. Под звон пры­гающей по камням гильзы перемещаю перекрестье левее. Нет вре­мени целить в головы – стреляю как в тире по грудным мишеням.

Второй хлопок, третий, четвертый. И пятый – чтобы не возникло со­мнений. Да их и быть не могло. Дистанция для стрельбы на пораже­ние плевая: каких-то сто – сто двадцать метров. Мне и без оп­тики видно, как на одежде бандитов расползаются темные пятна.

Второй тоже умирает молча и сразу. Третий, взвыв диким кой­том, вскакивает в полный рост, точно желая возмутиться и… сломав­шись, кувыркается вниз по дну неглубокой ложбины.

Готово. Как говорят в спецназе ВДВ: «Хуже, чем круто, но лучше, чем ничего». По-настоящему круто было бы завалить этих горных козлов в бою на встречных курсах. Ну да ладно. Будем счи­тать избиение младенцев частью экстренного спасения нашего инфан­тильного отрока Юрки.

Оглядываюсь на лесок. Вроде, тихо; Ирэн не видать.

Согнувшись пополам, перемещаюсь к ложбине; прыгнув вниз, осматриваю тела кавказцев. Двое мертвы, третий далековато, но при­знаков жизни не подает. Лезу на «бруствер» с надеждой узреть руко­творное чудо или, по меньшей мере, вход в него…

А вместо настоящего чуда обнаруживаю другое – сработанное отнюдь не руками, а обыкновенным мужским членом. Причем в по­недельник, тринадцатого. Прямо на меня собственной персоной мар­ширует юный оборотень Юрка. Не сам, конечно, марширует, а под­чиняется грубой силе «Волкова», коего я до сего дня ни разу в глаза не видел.

«Волков» идет строго за перепуганным Ткачом, хорошенько за­жав ручищей его воробьиную шею. В другой – пистолет, ствол кото­рого приставлен к башке криминального гения.

Машинально вгоняю в приемное гнездо полный магазин, хотя мозг не успел осмыслить происходящего и плодит вопрос за вопро­сом. Как «Волков» обо мне узнал? Неужели услышал хлопки «винто­реза»? Или ему успели сообщить об опасности эти трое?..

Невероятно, но факт остается фактом.

Дважды припадаю к окуляру прицела, нахожу перекрестьем го­лову амбала и поглаживаю пальцем спусковую скобу…

В принципе попасть можно. Вот только идут ребятки по камням как бык на ходу поссал: фигуры мельтешат то вверх, то вниз, то рас­качиваются из стороны в сторону. Так недолго и Юрке просверлить дыру.

Решаю полминуты подождать – сократить дистанцию.

И вдруг по лицу больно бьет каменная крошка. От неожиданно­сти съезжаю с бруствера вниз; превозмогая боль в глазах, смотрю на­верх – стреляли именно оттуда.

А сверху по склону с вальяжной неторопливостью спускаются четверо. Против яркого неба видны лишь темные фигуры. Направив на меня автоматы, гортанно судачат на своем басурманском, громко сме­ются…

Лежу. В глазах сильная резь – аж слезы по щекам. Тихо ма­те­рюсь, смутно догадываясь, что меня где-то обманули. Но как? И кто? Впрочем, уже не до этого.

– Эй, полковник! – хрипит голос с приличным гор­ским акцентом. – Бросай оружие или я пристрелю твоего молодого дружка!

– Не пристрелишь – он тебе нужен! – закатываюсь под каменный наплыв. – Или ты его сюда ради меня притащил? Меня и на равнине нетрудно прихлопнуть.

– Мы пытались – не вышло.

– Ах ты, черт! – негромко ругаюсь, настраиваю резкость и выгля­дываю из укрытия. – Это ж… Это ж опять Беспалый!

– Узнал? – кричит старый знакомец.

– Еще бы! Живучий ты, однако, Бунухо Замаевич!

– Тебя тоже трудно прикончить, полковник.

Мда. Похоже, серьезно мы влипли с Юрой.

Лихорадочно сооб­ражаю… и получается, что идеальный выход из ситуации, в которой я оказался – умереть на месте.

А может быть имеется другой вариант?..

Почесав щетину на подбородке, кричу:

– Что будем делать, Бунухо?

– Ты был прав: Ткач мне нужен, – отзывается ингушский бандит. – А вот твоей девчонке, если не сдашься, я медленно отрежу голову.

Резко обернувшись, замечаю двух боевиков, сопровождающих по дну ущелья Ирэн…

Признаться, в это мгновение ни сострадания, ни жалости внутри не всколыхнулось. Скорее, родилась досада. Словно не позволили до­вести до ума и отполировать почти завершенную на станке деталь.

– Ты ошибся, Бунухо – это не моя девчонка, а Ткача! – продол­жаю сопротивляться. – Придется тебе договариваться с ним!

– Слушай, полковник! Я досчитаю до пяти и брошу в расщелину гранату. Как думаешь, одной гранаты тебе хватит?

«С лихвой», – отправляю смачный плевок на щербатый бок ва­луна.

Беспалый же буквально упивается моментом славы:

– А не хватит – брошу еще десять! Потом отрежу голову дев­чонке и займусь Ткачом. Так что даю последний шанс. Время пошло. Раз!

Шевелю извилинами… И понимаю, что выбор у меня неважнец­кий.

– Два!

Например, потянуть время. Что это даст? Ничего. Только вызовет злобу и неизбежно приведет к исполнению угрозы. Да и переговор­щик из меня хреновый.

– Три!

А если рискнуть – выкатиться из-под камня и подстрелить пару коз­лов? Тогда и сам нарвусь на пулю, и детвору подставлю. Когда у «ду­хов» что-то не ладится, они звереют и теряют последний рассудок.

– Четыре!

Остается последнее. А там как говорят в спецназе ВДВ: «Война план покажет…»

Перехватываю винтовку за ствол и показываю из-за камня ра­мочный приклад.

– Выхожу.

– Давай-давай! – поторапливает довольный Газдиев.

 

* * *

 

Для начала у меня отбираю оружие, обыскивают. При этом сып­лют насмешками и оскорблениями. Все это нам отлично известно. При пяти стволах на одного безоружного – они завсегда герои.

Отвечаю скупо, весомо и пятиэтажно. А краем глаза наблюдаю, как к месту действия подводят обалдевшего Юрку. Нынче он совер­шенно не похож на задиристого попугая. Бледен, испуган, покла­дист. И тихо по­скуливает в объятиях «Волкова» – тридцатипятилет­него мужика со славянской рожей и телосложением железного дрово­сека.

Затем мне связывают за спиной руки, и беспалый Бунухо с на­слаждением превращает мой фейс в котлету по-киевски.

Неприятно. Временами больно.

Действо длится минут десять, и когда я с замутненным созна­нием пластаюсь на холодных камнях, Беспалый упирается коленкой в мою спину и выхватывает кинжал.

Соображаю плохо, но сомнений нет: эта сво­лочь намерена пере­резать мне глотку. «Пока в сознании – не дамся!» – на­прягаю мышцы перед последней и решительной схваткой.

Беспалый зачем-то вцепился в мою правую руку. Разжимая ку­лак, рычит:

– Прежде чем ты умрешь, я отрежу тебе пальцы. Как когда-то ты отрезал мои…

Ладонь простреливает резкая боль. Одновременно с болью доно­сится срывающийся голос Юрки:

– Только попробуйте! Только троньте! Если вы убьете его – я ни­чего для вас делать не буду!!

Истерика заставляет Бунухо остановиться.

– Не будешь? – поднимается он и делает шаг к Ткачу. – Значит, умрешь вместе с ним. Понял?

– Тогда ты точно ничего не получишь! – уже спокойнее, но с той же злостью и решимостью отвечает тот.

«Вот так погибают трусы и рождаются герои, – переворачиваюсь я на спину, медленно сажусь. Средний и указательный пальцы здо­рово повреждены лезвием, но, слава богу, не отрезаны полностью. Смотрю мутным взором на Юрку: – Пожалуй, он не потерян для об­щества. Из него еще удастся сделать человека…»

Снизу подходят два молодых кавказца, с ними Ирэн.

Взгляд бессмысленно пробегает по лицу девушки, по фигуре… Но отчего-то, зацепив­шись, возвращается. Что-то не так.

Что именно?

Ушибленный мозг медленно распознает несоответствия.

Кавказцы тащат мой ранец и обходятся с девицей почти по-джентльменски: улыбаются, услужливо предлагаю помощь в преодо­лении сложных подъемов. Да и сама Ирка не выглядит расстроенной – на лице нари­сованы равнодушие, скука.

Понемногу ускоряясь, мысль четко сортирует события последних дней: отбрасывает несвязанные с этой историей, а нужные аккуратно сплетает в крепкую логическую цепь. И все встает на свои места. Все – вплоть до тонких мелочей. Заранее организованная слежка за Юр­кой в Саратове с помощью Ирэн и подброшенный к московскому те­атру труп похожего на него человека. «Случайное и спасительное» появление «Волкова». Кража девицей моего водительского удостове­рения и элегантное спа­сение от гаишников на Алтынной горе.

Здорово, что тут скажешь?..

Ухмыляюсь довольному спокойствию Ирэн. Как шутят в нашей бригаде: «Человек – стервятник обыкновенный, говорящий».

Мда… Выходит вчера я чуть не трахнул стервятника.

– Слышь, Мата Хари, ? ворчу я с миролюбивой ненавистью. – Мы ж, вроде, стали друзьями. А с друзьями так не поступают.

– Подумаешь… Между прочим, мертвые друзья – са­мые надеж­ные!

Хорошая мысль. Надо запомнить.

– А как же он? – киваю в сторону Юрца. – Или согласно твоей теории: мертвые любов­ники самые темпераментные?

– С чего ты взял, что он мой любовник? – огрызается блондинка и одаривает дружка презрительным взором голубых глаз. – В жизни не стала бы с таким парнем любовь крутить! Заплатили, вот и… по­знакомилась.

Последнее подтверждение правильности моих догадок.

Бандиты посмеиваются, слушай наш милый треп. Бунухо о чем-то говорит с «Волковым». А младший Ткач тупо хлопает длинню­щими ресницами, переводя взгляд с Ирэн на меня, и с меня на Ирэн. Кажется, до гения доходит, кого он пригрел на впа­лой хакерской груди…

– Дура ты, Ирочка, – снова сплевываю кровь. – И жить тебе оста­лось до завтрашнего утра.

– Это почему же?

– Да потому что ночью у костерка эти орлы тебя отымеют, а ут­ром избавятся, как от использо­ванного резинового из­делия. Усекла, кукла?

Меня грубо подхватываю под руки, и толкают в спину.

– Шагай, полковник!

Юрка пристраивается рядом. Впереди идет «Волков»; за нами ос­тальная компания: Беспалый с тремя дружками и незабвенная Ирэн…

Кавказцы опять что-то бурно обсуждают. Чеченский я худо-бедно знаю. С ингушским дела обстоят хуже, не смотря на его бли­зость к чеченскому.

Сморю под ноги и прислушиваюсь…

Говорят об удачном дне. О дефиците времени и о скором при­ходе людей из отряда какого-то Якуба.

Вижу впереди два рюкзака, оставленных на естественной тер­расе. Из одного торчит черенок короткой лопаты.

Подходим. Меня заставляют сесть на камни. Индивидуальная ох­рана – два молчаливых «духа» встают рядом; Беспалый с товарищем устраиваются поодаль. «Волков» колдует у рюкзаков и вскоре подает лопату Юрке.

– Копай.

Тот послушно берет инструмент, но не знает, откуда отбрасывать грунт.

– Вот здесь копай, – указывает амбал на кучу мелкого камня у основания скалы.

Парень приступает к работе, а я наблюдаю, как постепенно на свет божий появляется ржавый металлический люк, заключенный в бетонную «оправу». Это означает, что старик Зама пребывал в здра­вом рассудке, посвящая сына и жену в сокровенную тайну во­енных лет. Ин­тересно – что же скрывается внутри?

Любопытное созерцание нарушает Ирэн.

– Я перевяжу его, – обращается она к охраняющим меня кавказ­цам, – смотрите, сколько с руки натекло кровищи…

Флегматичным ингушам по барабану. И количество крови на камнях, и желание девицы сделать перевязку.

Она присаживается за моей спиной. Не распутывая веревок на запястьях, чем-то обрабатывает глубокие порезы на пальцах и перевя­зывает ладонь бинтами.

– Спасибо, доктор, – говорю я с сарказмом. – И что бы мы без вас делали?..

 

 

Глава пятая

Россия; Кавказ; юг Ингушетии

Наше время

 

Старый металлический люк полностью освобожден от грунта и мелкого камня. Тяжелая створка откинута; из темного жерла тянет кислым зловонием. Покуда проветривается нора, Юрке дают пере­дохнуть, наливают из большого термоса кружку чая, угощают бутер­бродом. От парня явно чего-то добиваются, раз поставили на прилич­ное довольствие.

Потом Беспалый вынимает из рюкзака здоровый фонарь, вклю­чает его. Подхватывает рюкзак, громко звякнув металлическим инст­рументом; лезет внутрь непонятного сооружения и приказывает Ткачу следовать за ним…

Их нет час, второй…

Я устал сидеть на чертовом камне. Жутко хочется пить, верчу го­ловой.

Приметив мое беспокойство, сбоку подходит Ирэн, достает от­куда-то фляжку и поит меня. Она пользу­ется отно­сительной свободой – никто ее не охраняет, никто не досаж­дает окри­ками или приказами.

Вдоволь напившись, отворачиваюсь – говорить с ней не хочется.

Но так просто от нее не отделаешься.

– Покурить хочешь? – присаживается она рядом на рюкзак.

– Давай…

Она прикуривает сигарету и осторожно вставляет фильтр в мои разбитые губы. С удовольствием затягиваюсь дымком…

– Если вернешься в Саратов – позвони, – слышится ее тихий го­лос.

– Зачем?

– Долг отдам. Обещаю: тебе будет очень хорошо.

Усмехаюсь ее настойчивости. А еще больше – глупости.

– Во-первых, мое возвращение под большим вопросом и за это великий тебе респект. Во-вторых, ты не в моем вкусе.

– Не нравлюсь? – ломает она тонкую бровь.

– Не, формочки у тебя ничего. И с виду, и на ощупь… Но пира­ньи, знаешь ли, тоже вполне себе красивые рыбки. До тех пор, пока зубастую пасть не раскроют.

Она нервно дергает плечиком.

– Подумаешь…

– И потом староват я для резвых антилоп.

– Староват?! Что-то я не заметила.

– Старость – не радость, маразм – не оргазм. Ее необязательно, Ирэн, увязывать с физической не­мощью. Старость – это… когда жратва становится важнее секса.

Она с сомнением глядит на меня ясными голубыми глазищами.

– Не сомневайся, – выпускаю клубок дыма. – Если случится вы­бирать между тобой и сытным ужином – шансов у тебя не останется.

– И все же подумай, – манерно выпячивает она нижнюю губку. – Надеюсь, твое мнение обо мне скоро изменится…

Отлично понимаю, на что намекает блондинка, пытаясь частично загладить свою вину. Колдуя над поре­зами моих пальцев, она неза­метно сунула под бинт какую-то метал­лическую хрень – холодную и угловатую. Понятия не имею, что это и какую пользу способно при­нести. Хочется надеяться, что не пилка для ногтей и не маникюрные ножницы…

Ирэн тушит о камень сигарету и отходит на край террасы. Я же, прежде чем выплюнуть окурок, докуриваю его до самого фильтра – кто знает, предста­вится ли еще возможность подымить?..

 

 

Третий час сидим в безмолвии на террасе. Изредка из темного жерла тоннеля доносятся то глухие удары по металлу, то громкий го­лос Бунухо, то жужжание аккумуляторной дрели.

Наконец, в проеме появляется перекошенная от злости рожа Газ­диева. Бросив единоверцу рюкзак с инструментами, он выбрался на­ружу, посмотрел на часы, на темнеющее небо.

И кивнул в мою сторону:

– Этого под землю.

Меня подхватывают под руки и заталкивают в темную неизвест­ность. Напоследок Бунухо сует мне под мышку белый ноутбук.

– Передашь своему другу…

После чего за спиной грохает крышка, «выключая» дневной свет и перекрывая доступ к свежему воздуху.

Хотя на улице и вечерело, но свет все одно был ярок. Поэтому, оказавшись в норе, в первые секунды ни черта не вижу, кроме сла­бого желтого пятна вдали. Зато обоняние работает без сбоев – мор­щусь от шибанувшей в нос затхлости.

– Я здесь, Паша, – слышу голос Юрки.

– Иду…

Делаю один неуверенный шаг, второй…

Вижу прыгающий на­встречу луч света и с помощью его отбле­сков на стенах и сводчатом потолке определяю размеры сооружения, похожего на длинный тон­нель. Ширина бетонной кишки – полтора метра, высота – два. В длину, наверное, ша­гов двадцать – двадцать пять.

Встречаемся посередине. Юрка ставит на пол фонарь, ря­дом ак­куратно кладет ноутбук и развязывает мне руки.

– Какого черта они от тебя хотят? – потираю уставшие от веревок запястья.

Он будто не слышит.

– Идем, – освещает он дальнюю часть коридора, – хочу кое-что показать…

Шагаем по туннелю. Впереди из мрака выплывают контуры мощной металлической двери.

– Смотри, – внезапно останавливается Юрка, не дойдя до двери пяти шагов.

Сноп желтого света устремляется вниз. На полу под правой сте­ной покоится нечто похожее на…

Подхожу ближе, наклоняюсь.

Да, это останки человека. Истлевшая одежда, кости, череп; мес­тами сохранившаяся кожа и высохшая мышечная ткань.

Луч скользит дальше. Ближе к окончанию тоннеля лежат останки еще двух человек. И прежде, чем Юрка оглашает замкнутое про­странство дрожащим от волне­ния голосом, для меня становится оче­видным, кому они принадлежат.

– Тот гад… – мечется под сводчатым потолком негодование младшего Ткача, – тот гад, который хотел отрезать тебе пальцы… Он сказал, что они сдержали обещание, показав место гибели моего брата.

Обнимаю его худые плечи.

– Да, Юра, я уже догадался. Это Андрей, – указываю на тело с сохранившимися клочками офицерской утепленной куртки и с почер­невшим офицерским ремнем. Передвигаюсь дальше: – А это два на­ших товарища: сержант Дёмин и рядовой Синица.

– Как думаешь, их убили?

– Вряд ли. Полагаю, они не смогли отсюда выбраться.

– Почему?

– Из рассказа настоящего Волкова было ясно: их засыпало ог­ромной лавиной, и кто знает, под каким слоем снега оказалась крышка люка.

– Да, – соглашается парень, – она и в самом деле открывается на­ружу…

Некоторое время стоим молча и неподвижно. Юрка вспоминает старшего брата, я – лучшего друга и двух сослуживцев. Теперь мы оба знаем о смерти Андрея…

Вздохнув, присаживаюсь на корточки и приступаю к детальному осмотру. Мой «сокамерник» держится поодаль, направляя луч и без­молвствуя, что в подобных случаях даже лучше, чем прямая и добро­детельная помощь.

Вскоре убеждаюсь: при трупах нет ни оружия, ни документов, ни прочих вещей. Только обрывки истлевшей одежды и никчемные ос­татки снаряжения.

– Паша, ты уверен, что это Андрей? – шепчет Юрка.

– Уверен. А почему ты об этом спрашиваешь?

– У него нет на шее монеты.

– Какой монеты?

– Той, что я привез из Рима. Похожей на эту, – протя­гивает он желтую монету, нанизанную на крепкую шелковую нить. – Только на моей изо­бражен двуликий Янус, а у Андрея был бог войны Марс.

– Тут действительно ничего нет, – пожимаю плечами.

– А в карманах? Вдруг он не успел проделать в ней дырку для нити и носил в кармане?..

– Какие тут к черту карманы. Одни лохмотья…

И вправду ничего, кроме тлена: ни оружия, ни боеприпасов, ни личных вещей… Вероятно, отыскав эту нору и на­ткнувшись на по­гибших спецназовцев, люди Беспалого поспешили их подчистую обобрать.

– Слушай, Паша, – с робкой неуверенностью говорит Юрка, – мне кажется, мы должны их похоронить.

– Должны, – чешу затылок, едва не упираясь локтем в низкий сводчатый потолок. – Только предлагаю заняться этим позже.

– Почему?

– Потому что тоннель более четырех лет был их могилой. А уст­раивать могилу в могиле как-то… не по-христиански. К тому же у нас нет нормальных инструментов, а тут кругом бетон. Под бетоном, не­бось, скальная порода – до земли хрен добе­решься.

Беру фонарь и продолжаю осмотр, но при этом отвлекаю парня, понемногу уводя разговор в другое русло.

– Ну-ка поясни: чего они от тебя добиваются?

– Они нашли этот тоннель, – неуверенно отвечает парень.

– Понятно. Дальше-то что?

– А то, что здесь больше ничего нет.

– То есть, как нет?! А дверь? Ты же ее открыл?

Юрка кисло усмехается:

– Открыл, да толку никакого. Вход в никуда. Пустышка. Сюрпри­з…

Что за бред?! Почему пустышка? Какой сюрприз? Если есть дверь, значит, должен быть проход! Необязательно сквозной и веду­щий к другому выходу. Но проход! В помещение, к лестнице, в склад, в шахту…

Решительно направляюсь в конец тоннеля и осматриваю сталь­ную громадину. Металл во многих местах искорежен, поврежден. На­ряду со свежими, только что просверленными Юркой отверстиями, нахожу и старые, покрытые ржавчиной следы: сколы, вмятины, дыры от сверл.

Тяну на себя холодную ребристую рукоять…

И в растерянности отступаю назад. Без скрипа, с неторопливым достоинством стальной прямоугольник открывает моему взору… бе­тонный тупик.

Ставлю на пол фонарь и ощупываю шершавую стену здоровой ладонью.

В нескольких местах толстый слой бетона отбит до скальных об­разований – стало быть, я не первый, кто усомнился в отсутствии прохода за дверью.

Скребу заросший подбородок.

– Ничего не понимаю…

– И этот… Бунухо тоже не понимает, – подходит сзади Юрка. – Оттого и тре­бует, чтобы я разобрался. Иначе грозится нас обоих рас­стрелять.

– Как же тебе удалось ее открыть?

– А-а… – машет рукой юный взломщик, – ничего сложного, если имеется хороший инструмент и знаешь, где и как его применить.

– Неужели у них не нашлось специалистов?

– Ковырялся тут какой-то «специалист» – прохерачил два отвер­стия мимо замка, третьим чудом не заблокировал вертикальный ри­гель, – усмехается Ткач. – Ну, а взрывать или резать дверь горелкой они побоялись, опасаясь, что прямо за ней складированы боеприпасы.

– Это тебе рассказал Бунухо?

– Естественно. Он ни на шаг от меня не отходил, пока я возился с замком…

– Понятно. Что будем делать? Мысли есть?

Молодой человек тычет пальцем в небольшую латунную таб­личку, приклепан­ную к обратной стороне толстой, словно от сейфа двери.

– Хочу начать с этой хрени. Поможешь?

 

* * *

 

– Габариты видишь?

– Цифры, что ли?

– Ну да. Куча цифр. Внешние габариты, внутренние. Размер ячейки…

– Какой ячейки?

– В сейфах обычно указывают размеры ячеек, а эта дверь похо­дит на сейфовую.

– Да, вижу. Есть размеры.

– Нам они не нужны – читай строчку под ними…

У Юрки что-то с глазами. То ли довело фанатичное увлечение компьютером, то ли временные проблемы от нервного стресса. Ко­роче, сидит на корточках у стены, а меня заставил считывать надписи с наклепанной таблички.

– Та-ак… – щурюсь и с горем пополам озвучиваю первую строчку под габаритами, выбитую на немецком: – VERLOHRJUN DUISBURG.

– Не то. Это место изготовления – город Дуйсбург. Давай дальше.

Я опять склоняюсь над дверью.

– FABRIKNUMMER 1474…

– Заводской номер. Попускаем.

– Ясно, погнали дальше. SICHERHEITSGRAD.

Юрка оживляется.

– Класс защиты. Что там про него нацарапано?

– Wm Ba II.

– Понятно. Дальше…

– GEWICHT…

– Вес. Он нас не волнует.

– LIEFERMONAT.

– Месяц выпуска.

– Точно, – быстро соображаю я, – а следом идет год – 1940-й.

– Дальше-дальше! – торопит Ткач.

Развожу руками:

– Все.

– Все? – разочарованно переспрашивает он. – Не, ну это полный блютус! Придется опять напрягать мозг…

Поняв, что от таблички со стандартными данными никакого проку, мы около часа слоняемся по тоннелю, осматривая стены, свод­чатый потолок и цементный пол, покрытый толстым слоем пыли. Кроме выше перечисленного здесь ровным счетом НИ-ЧЕ-ГО. Ни вентиляционных отверстий; ни фирменных немецких надписей, типа «хальт!» или «ахтунг!»; ни других намеков.

Периодически интересуюсь ходом Юркиной мысли.

? Щас. Парсек подожди, – всякий раз задумчиво отвечает гений.

? Между прочим, парсек, это… чуток побольше трех световых лет, – ворчу я и напоминаю: – По дороге сюда Беспалый балакал с ку­наками о скором подходе людей из отряда какого-то Якуба. Так что неплохо было бы успеть до утра что-нибудь изобрести.

– Да-да, Паша, я думаю. Я пытаюсь. Не мешай…

Он прав. Лучше его не отвлекать.

Продолжаю слоняться с фонарем по тоннелю в поисках малей­шей подсказки, объясняющей цель постройки данного сооружения. Дословно вспоминаю каждую фразу, услышанную от пожилой ин­гушской женщины, и от ее сына – Бунухо…

Нет, я ничего не забыл, но при этом картина вырисовывается бо­лее чем странная. Выходит, Зама Газдиев озвучил половину правды: возведенное немцами сооружение в наличие – данный факт уже не вызывает сомнений; а вот со «спрятанной внутри сооружения смер­тью» старый дед что-то явно напутал. Да, здесь могло быть спрятано оружие или большое количество боеприпасов. И все это давно могло быть ликвидировано органами безопасности. Но, во-первых, об этом знали бы жители соседних сел и дед Зама в первую очередь. А, во-вторых, это не объясняет наличие тупика, закрытого стальной сейфо­вой дверью.

Обхватив руками голову, Юрка по-прежнему сидит в темноте возле раскрытой двери и размышляет. Иногда его лицо озаряется сла­бым голубоватым светом, исходящим от работающего ноутбука – листая странички с изображениями дверей и замысловатых замков, молодой человек что-то ищет. Стараюсь не мешать – он моя единст­венная надежда. Обойдя тоннель несколько раз, я принимаюсь де­тально изучать все повреждения на стенах, потолке и вокруг металли­ческого люка, закрывающего выход наружу…

Мои исследования дают кое-какие результаты. Люк по пери­метру здорово исцарапан, а в некоторых местах имеет заметные уг­лубления – характерные следы от пуль; мощная рама, выполненная из толстого стального швеллера, кое-где погнута. Сколы бетона на сте­нах и потолке также говорят о том, что запертые внутри спецназовцы, а позже и люди Бунухо пытались отыскать другой выход. Однако все мои умозаключения никакого практического смысла для нашего спа­сения не имеют.

В бесплодных изысканиях проходит один час, другой, третий…

У Юрки в кармане нашлись сигареты с зажигалкой, и разок мы покурили, выпуская дым в сторону закрытого люка. Чаще делать это не решились – свежего воздуха тут и без того не хватает.

 

 

К середине ночи положение можно было окрестить катастрофи­ческим – в разрешении поставленной бандитами задачи мы не про­двинулись ни на шаг. Это означает только одно: утром нас обоих грохнут. Другие варианты не рассматриваются.

В отчаянии выщелкиваю из пачки сигарету, беру фонарь и топаю к люку. Чего ради экономить кислород, если жить остается до утра?

Вешаю фонарь на кривую ручку люка, кручу колесико зажи­галки, подпаливаю кончик сигареты… И неожиданно замечаю ров­ную царапину на ржавой поверхности металла. Слишком ровную для случайного следа.

Заинтересовавшись находкой, подправляю свет, пригибаю го­лову, осматриваю крышку люка под разными углами.

И, обернувшись, негромко зову:

– Юрка, бегом сюда! Я кое-что нашел!

 

 

Глава шестая

Россия; Кавказ; юг Ингушетии

Наше время

 

– Под Марсом, – шепчет Юрка.

– Под Марсом, – повторяю нацарапанную на металле фразу.

Юркины глаза широко раскрыты, грудь вздымается от частого, глубокого дыхания.

– Я узнал, – говорит он. – Я узнал, Паша!

– Чего ты узнал?

– Почерк! Андрея почерк – понимаешь!

– С чего ты взял?

– В написании печатной буквы «Д» он всегда обходился без но­жек. Видишь, тут нижняя горизонтальная палка и по бокам никаких ножек!

Факт понятный, хотя и сомнительный. Спорить, однако, не бе­русь, ибо никогда не обращал внимания на то, как друг обхо­дится с буквой «Д».

– Это послание, Паша! Они специально нацарапали его на крышке! – ликует парень.

– Потише, – охлаждаю пыл, – нас могут услышать.

Он кивает и показывает ладонью, как работает задумка:

– Смотри! Крышка открывается наружу и…

– Что «и»?

– И надпись освещается дневным светом – читай на здоровье. Нас с тобой сюда заталкивали впопыхах, поэтому мы и не обратили внимания!

– В общем-то, верно. Но было бы неплохо разобраться в смысле этого послания. Ты хоть знаешь, в какой стороне находится Марс?

– Смотря в какое время суток, если ты говоришь о планете.

– О планете. А о чем же еще?

– А при чем тут планета, Паша? – воззрился он на меня как на идиота. – Андрюха имел в виду монету с изображением бога войны Марса, которую я привез ему из Рима. Неужели не вкуриваешь?

Вот теперь вкурил. И про монеты ваши вспомнил.

Появляется надежда, мы оба оживляемся. Посовещавшись, ре­шаем искать монету, которая обязана на что-то указать.

При наличии двух источников света, можно было бы разделиться и начать поиски с противоположных сторон коридора. Увы, мы обре­чены вдвоем ползать вокруг единственного фонаря…

 

 

– Есть-есть-есть!! – трясет рукой Юрка. В руке на крепкой шел­ковой нити скачет небольшой кружок из желтого металла. – Я на­шел, Паша! Это она!..

– Тихо-тихо, – успокаиваю молодого человека и рассматриваю монету. Точно – Андрей показывал мне ее незадолго до смерти. Прошу: – Ткни пальцем – где она лежала?

Парень опускается на корточки.

– Вот тут – у стены под слоем пыли.

Все правильно – случайно обнаружить тайник под стеной прак­тически невозможно.

Присаживаюсь рядом и вместе с Юркой разгребаю рыхлую пыль. Под ней оказывается довольно проч­ная слежавшаяся субстанция, ко­торую голыми руками не разрыть.

Юрка хлопает себя по карманам и разочарованно объявляет:

– У меня кроме зажигалки – ничего. Они и ремень с меня сняли.

– Подожди-ка, – распутываю бинты на поврежденной ладони. Вынимаю из-под них небольшой перочинный ножик. – Видал?

– Откуда он у тебя?

– Ирэн твоя обеспечила.

– Никогда не называй ее моей! – цедит мальчишка. – И вообще… будь моя воля – стерилизовал бы всех блондинок!

– Ну, этот крутой сталинский принцип нам известен: нет негров – нет ра­сизма. Держи-ка нож и приступай к работе…

Через четверть часа мы осторожно извлекаем из выдолбленной в бетонном полу ниши увесистый сверток. Сверху тонкий целлофан – в таких мешочках наши бойцы хранят фотографии близких. Под меш­ком хорошо сохранившаяся тельняшка. В ней стопка бумаг; Андрю­хин «ПМ» с запасным магазином и россыпью патронов; и три гра­наты Ф-1.

– Слушай, Паша, – изумленно глядит Юрка на боеприпасы, – а ведь амбал, назвавшийся Волковым, почти угадал! Он рассказывал, будто у Андрея и его ребят оставались гранаты. Откуда он про это знал?!

– Ничего сложного, Юра. К сожалению, настоящий Волков – Тогжан Каскыров – был ярым поклонником алкоголя. Служба в спец­назе ВДВ, командировки, война, посто­янная занятость – сдержи­вали увлечение в разумных границах, обязывали сохранять хорошую форму. А стоило парню уволиться из армии, как дисциплина с само­контролем остались в прошлом; вместо востребованности появились излишки свобод­ного времени. Для Тогжана это было равносильно приговору – он наверняка начал спиваться. Ну, а вы­качать информа­цию из опустивше­гося человека проще простого: на­ливай да слушай.

– Ты прав, – тяжко вздыхает Юрка.

Он перебирает в желтом фонарном свете два десятка фотогра­фий, какие-то сложенные вчетверо пожелтевшие справки, военный билет рядового Синицы… Вдруг натыкается на записку и опять уз­нает почерк брата.

Проглотив вставший в горле ком, подает клочок бумаги и сев­шим голосом просит:

– Паша, прочитай, пожалуйста. Я вряд ли разберу.

Глаза тут не причем. Он едва сдерживает слезы.

Осторожно беру небольшой лист, поворачиваюсь к свету…

 

* * *

 

– Ты уверен, что нам ничего не угрожает? – настороженно и уже в третий раз интересуется младший Ткач.

– Осколки нас точно не достанут, – стараясь не шуметь, притора­чиваю к основанию люка три гранаты.

– Что же им помешает?

– Дверь. Толстая стальная дверь, за которой мы спрячемся, ус­лышав, как утром бандиты открывают люк.

– А тоннель выдержит?

– Должен выдержать. Его же не наши алкаши строили.

– А эта… как ее…

– Взрывная волна?

– Да! Она бошки нам не расплющит? Здесь ведь замкнутое про­стран­ство.

– Не замкнутое – гранаты взорвутся, когда внешний люк будет открыт. По ушам чуток шарахнет, но это, поверь, не смертельно.

На самом деле, травмы из-за многократно отраженной от стен тоннеля ударной волны нам будут обеспечены. Кровь из ушей, час­тичная потеря слуха, сильные головные боли, возможно – проблемы с легкими. Что-то из этого набора каждый из нас непременно получит. Зная Юркину нетерпимость к физической боли, решаю не стращать его последствиями. Что будет, то и будет – выбора у нас все равно нет.

Гранаты привязываю к основанию незатейливого запорного ме­ханизма люка крепким шелковым шнурком от Андрюхиного Марса. Шнур­ком от Юркиной монеты цепляю предохранительную чеку за изогну­тую ручку крышки люка.

Некислый сюрприз для Бунухо и компании готов. Как говорится: милости просим.

На всякий случай разбираю пистолет своего друга, проверяю ра­боту ударно-спускового механизма. Он исправен и чист, на его частях местами сохранилась смазка. Остается вопрос к патронам: не подве­дут ли в ответственный момент после четырех лет пребывания в тай­нике? Воздух здесь сухой, но сейчас снаружи лето. Кто знает, что тут тво­рится зимой?..

Ладно. Иных вариантов нет.

Собрав пистолет, вгоняю в рукоятку магазин; запасной кладу в нагрудный карман для простоты и скорости доступа. Поворачиваюсь к Юрке.

– Все, парень – мы в режиме ожидания. Услышишь любой звук снаружи – бегом за дверь. Понял?

– Да, Паша.

По голосу чувствую, что понял. Парень как никогда серьезен и сосредоточен. Всегда бы таким был – глядишь, и не нажил бы непри­ятностей…

 

* * *

 

Сидим на полу рядом с приоткрытой стальной сейфовой две­рью, привалившись спинами к холодной стене. Заворожено смотрим на желтый свет фонаря и молчим.

Не знаю, о чем думает Юрка. Я же осмысливаю прочитанную не­сколько раз предсмертную записку Андрея…

 

 

«Парни! Те, кто нас отыщет в этой проклятой норе! Если вы чи­таете это послание, значит, мы навсегда остались здесь – в холодном узком тоннеле. Я капитан Андрей Ткач – командир роты из десантно-штурмовой бригады. Со мной командир отделения – сер­жант Дёмин и рядовой Синица. Дёмин ранен в ногу и совсем ослаб. Здесь холодно.

Мы случайно наткнулись на вход в тоннель во время боя с круп­ной бандой чеченских боевиков 17 фев­раля 2005 года. Успели заско­чить внутрь, спасаясь от надвигавшейся по склону лавины. На склоне вместе с нами был старший сержант Вол­ков, но он спастись не успел – нас накрыло снегом. Нас капитально накрыло толстым слоем снега. И поэтому здесь очень холодно.

В дальнем конце тоннеля установлена стальная дверь. Нам не уда­лось сорвать ее запоры взрывом четырех гранат, и что находится за ней, так и остается для нас тайной.

Мы перепробовали все способы, чтобы выйти через люк. Мы ис­пользовали оставшиеся автоматные патроны для стрельбы по его крышке и петлям. Бесполезно. У нас было четыре гранаты. Я знаю, что любые взрывы в закупоренном пространстве смертельно опасны для находящихся внутри людей. Но мы все же решили рискнуть и взорвать одну возле люка. Толку нет – крышка подпрыгнула, впустив немного снега и, заново легла на место. Мы же еле оклемались от ударной волны и скачка давления. Так что взры­вать остальные не бу­дем – это самоубийство. Все бесполезно. Выбраться отсюда невоз­можно…

Здесь ужасно холодно.

Связи с нашими нет – аккумулятор в рации садится. В единст­венный фонарь сегодня установил последний комплект батареек. Скоро неделя как мы торчим в этой дыре, и надежды на спасение с каждым часом убывают. Еду из сухих пайков экономим – ее хватит дня на два-три. С водой хуже – ее просто нет. С люка немного капает. Наверное, от талого снега. За сутки набирается треть кружки. Посто­янно хочется пить.

Здесь непередаваемо холодно…

Если у нас не получится выйти наружу, пожалуйста, передайте моей невесте Серафиме, моему младшему брату Юрию, тете Даше и моему лучшему другу Павлу Белозерову, что я их всех очень люблю.

И, пожалуйста, похороните нас по-человечески…»

 

 

Я блуждаю по лабиринтам прострации.

Со мной такое случается, когда спать нельзя, а силы на исходе. Сидишь неподвижно с открытыми глазами и балансируешь на грани сна и бодрости. Рассматриваешь удивительно реалистичные картины из прошлого или решаешь проблемы из настоящего. Все чувства включены и на стреме. И в то же время отдыхаешь…

Голоса и гулкий лязг ржавого металла моментально приводят в чувство.

– Подъем! – пихаю в бок задремавшего Юрку.

Мы вскакиваем и через мгновение оказываемся за дверью. При­жавшись спиной к шершавому бетону, упираюсь коленкой в дверь и подсказываю парню:

– Заткни уши и открой рот.

Сам выполняю те же действия.

Ждем…

 

 

Глава седьмая

Россия; Кавказ; юг Ингушетии

Наше время

 

Привычного звука от взрыва гранат мы не слышим. Это скорее не звук, а сильный удар по всему телу: будто долго падал с большой высоты и плашмя грохнул о земную твердь. Ударило разом и сильно в голову, в грудь, в живот. А больнее всего пришлось коленке, дер­жавшей проклятую дверь…

В голове колокольный звон, ни хрена не слышу. Но уже несусь по тоннелю к пятну яркого света, поступающему сквозь вязкий и гус­той дым. На бегу выхватываю из-за пояса здоровой рукой пистолет. Он сейчас понадобится. Сейчас…

У выхода из тоннеля успеваю заметить странность: люка нет – его сорвало взрывом. Сорвало вместе с рамой из мощного швеллера.

Ну и черт с ним – что мне до него?! Лишь бы не споткнутся в са­мый ответственный момент о куски разбитого бетона! И только бы не подвели патроны!..

Работаю на автомате: оцениваю характер и высоту препятствия; выбирав верную дистанцию, отталкиваюсь от цементного пола и рыбкой лечу из тоннеля к террасе…

Впереди, снизу и сверху цели быть не может. Цель сбоку: справа или слева.

В полете поворачиваюсь набок и дважды стреляю в темные пятна, похожие на человеческие тела. Упав и перевернувшись, посы­лаю две пули в другую сторону.

Вскакиваю. Кручусь на триста шестьдесят – осматриваю «поле боя». По террасе разбросаны тела, двое содрогаются в агонии; сверху скатываются потревоженные взрывом камни. Неподалеку лежит обез­главленное тело Бунухо Газдиева – узнаю его по оде­жде и по беспа­лой ладони. Головы на гори­зонтальном пятачке перед выходом нет. Видно, вместе с сорванным люком улетела в ущелье.

Двое его товарищей также изуродованы взрывом; остальные и есть те «темные пятна», в которые я стрелял в прыжке.

? Блин, где эта падла?! – потираю ушибленную коленку.

? Ты про кого? – появляется снизу «Волков»; из рассеченной щеки хлещет кровь, в руках «калаш».

? А, вот ты где!..

Медленно кружим, по террасе. Глаза в глаза. Ствол в ствол…

Кажется, «железный дровосек» с широким скуластым лицом по­служил в спецназе: держится уверенно, мериться стволами не спешит.

Что ж, и я предпочитаю использовать оружие в качестве послед­него аргумента. А до применения радикальных мер можно побало­ваться и другими.

Одновременно опускаем и кладем стволы на камни. Сближаемся.

Понеслось…

Короткая разведка, атаки с дальней дистанции.

Правым кулаком работаю реже – каждый удар отдается жуткой болью в поврежденных пальцах. Приходиться в полной мере пола­гаться на левый.

Постепенно темп закрученной карусели на крохотном пятачке ускоряется до невероятного. Хлесткие удары кулаков чередуются с блоками и уходами, удары ног – с хриплыми выдохами…

«Волков» излишне прямолинеен; его атаки бесхитростны и рас­считаны на грубую силу. Таких «силовиков» при бешеном темпе на­долго не хватает. Это старая истина. К тому же, я стараюсь сбить его дыхание – при случае ныряю под кулак и бью по грудной клетке.

Вскоре моя тактика дает результат: напор противника угасает, движения становятся вялыми, дыхание превращается в сплошной хрип.

Развязка происходит довольно внезапно – когда «Волков» после хорошего бокового с левой садится на пятую точку и натыкается ру­кой на свой же автомат…

Он осознает бесплодность попыток вырвать победу в честном бою. Посему, поднимает «калаш» и с улыбочкой злобного идиота, пе­рекосившую скуластую окровавленную рожу, направляет ствол в мою грудь.

Это его философия и правда. А я в этот миг понимаю свою: шан­сов у меня практически нет. Дистанция такова, что промазать невоз­можно; а времени не хватит даже вспомнить маму. В общем, дело – дрянь.

Однако выстрелы почему-то гремят сзади. Подряд четыре штуки.

Вижу упавшего навзничь «Волкова» с простреленной грудью. Вижу, вздрагивающее тело при ударе каждой последующей пули.

Оборачиваюсь. У развороченного выхода из тоннеля стоит Юрка. В руке Андрюхин «Макаров»; под ушами – кровоподтеки; на лице – ужас, сме­шанный с ненавистью и отвращением.

Это поступок. Для изнеженного инфантильного Юрки это – на­стоящий ПОСТУПОК. Хлопнув по-приятельски по плечу, кидаю в его карман запасной магазин и горсть патронов.

– Молоток. Перезаряди пистолет…

– Чего? – переспрашивает он.

Слухом у него проблемы. Но это временно. Это должно пройти. Вынимаю из рукояти пустой магазин, показываю ему и громко повто­ряю просьбу.

Ткач кивает. Молчит и кивает…

Он, конечно, и без того был придавлен в одночасье сваливши­мися на голову событиями. А после убийства «Волкова» замк­нулся, замолчал.

Мне знакома подобная реакция новичков и новобранцев. Лучшее лекарство – отвлечь, хорошенько загрузить работой.

Спрашиваю обыденным тоном:

– Ты помнишь, о чем говорил Беспалый?

– Кажется, он кого-то ждал, – бубнит молодой че­ловек.

– Точно. Ждал людей из отряда Якуба. Поэтому, Юра, у меня к тебе просьба: собери-ка все оружие с боеприпасами. Скоро оно нам пригодится…

Снарядив патронами пистолетный магазин, Юрка приступает к сбору оружия, а я направляюсь к краю террасы. Меня беспокоит еще один неразрешенный вопрос.

 

* * *

 

Ирэн я нахожу в одной из вертикальных промоин, коими здесь испещрены все склоны. Она лежит на спине. Взгляд широко откры­тых васильковых глаз вопрошает: За что?! Почему?!

– Потому, Ирочка, – вздыхаю я, присаживаясь рядом. – Потому, что предательство всегда и всеми оценивается одинаково. Предателей презирают даже те, кто пользуется их услугами. Я очень сожалею, что тебе никто этого не объяснил. И что ты не дошла до этого своим умом…

Закрываю ладонью ее веки, натягиваю на бедра спущенные до кроссовок камуфлированные брюки, застегиваю на простреленной груди куртку. И, подхватив на руки легкое тело, медленно поднима­юсь к террасе, где уже лежат ровным рядком трупы бандитов.

Юрка встречает наше появление долгим молчанием.

Потом все же подходит, мимолетно прикасается к холодной ла­дони Ирины и поправляет темную челку на нежном виске.

Вздохнув, укладываю девушку подальше от тех, кто надругался над ней и убил. Мне все равно ее жаль, какие бы ошибки она при жизни ни совершила.

– Я нашел, – говорит Юрка, оглядывая окружающие горы.

Подпаливаю сигарету.

– Чего нашел?

– Нечто похожее на координаты.

– Выражай мысли яснее.

– Я уверен: это координаты той точки, которую разыскивал Бес­палый.

– Уже теплее. Ну-ка покажи…

Он подводит меня к входу в тоннель. Вход, а точнее то место, куда был вмурован мощный швеллер, разворочено взрывом. Швеллер с люком вырван, бетонное основание лопнуло и частично разрушено.

– Смотри, – указывает он вверх.

От сводчатого потолка отвалился большой кусок бетона, обна­жив темно-серую скалу, нависающую над рукотворным сооружением. На скале отчетливо проступают начертанные красной масляной крас­кой цифры.

– Вначале выглядывала одна единица, – говорит Юрка. – Я заин­тересовался и немного поковырял Иркиным перочинным ножом – в результате из-под бетона вылезли остальные цифры.

Тупо взираю на плотный шифр. Ни обозначений градусов, ми­нут и секунд, ни каких-либо других знаков.

– И где же координаты?

– Вот, что у меня получилось, – показывает Ткач пачку сигарет. – Это же координаты, верно?

На светлом боку нацарапан ряд каракулей, причем цифры раз­биты попарно:

«42 45 43 55 44 57 17 24»

Забираю у парня ручку и пишу ниже более привычным способом.

Получается следующая картина:

«42° 45' 43.55''»

«44° 57' 17.24''»

– Хм… Очень похоже на правду. Первый ряд – данные северной широты. Второй – восточной долготы. Жаль, нет карты – проверили бы. А ежели по памяти, то… то указанное место находится недалеко отсюда. Восточнее и малость се­вернее. Послушай, а как ты получил координаты из бессвязного набора цифр? Там же вон их сколько!..

Ему не до смеха, но довольную ухмылку сдержать он не в силах.

– Это легкая задачка на внимание. Сейчас такие проходят на уро­ках математики в средних классах любой подвинутой школы. Я заме­тил в этой галиматье одну известную штуку, под названием «Ряд Фи­боначчи».

– Чего?

– «Ряд Фибоначчи», – повторят он так, словно речь идет о таб­лице умножения. – Это достаточно простая числовая последователь­ность, в которой каждое последующее число равно сумме двух пре­дыдущих. Видишь, в начале стоит единица?

– Вижу…

Он тычет пальцем в цифры и пытается объяснить смысл своего открытия. Я и в самом деле с его помощью легко отыскиваю в замы­словатом ряду некую последовательность: «1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34…»

– Это всего лишь фон. И теперь, когда мы его нашли, необхо­димо просто от него избавиться, оставив нужные цифры, – заканчи­вает урок младший Ткач, возвращая мое внимание к сигаретной пачке: – В итоге получаем данные координаты.

Ага. Простая последовательность, просто избавиться… Это у тебя все получилось просто. А мне пришлось бы сидеть над этим ре­бусом лет сорок.

– Мда, – скребу щетину на лице, – не зря они за тобой охоти­лись и в Саратове, и в Москве.

– Тоже мне – тайна века! – складывает Юрка нож и кидает его в карман. – Да эту задачку решит любой старшеклассник!

– Видишь ли… среди «духов» иногда попадаются образованные по­левые командиры, но это скорее исключение. А старшеклассников из нормальных школ я здесь отродясь не встречал. Так что расчет нем­цев был верен.

– Паша, а ведь до меня только сейчас дошло, для чего они уста­но­вили в тупике стальную дверь.

– Для чего?

– Чтобы она привлекала внимание любопытных.

– Ты прав, – пуляю бычок в ущелье, – наше внимание невольно было приковано именно к ней. Таким же образом ошибались и эти, – киваю на тела бандитов. – В общем, судьба сегодня была на нашей стороне.

– Ай лайк Ресет-Ресет ит, – впервые улыбается молодой человек.

– Чего?

– Песенка такая есть. Хакерская.

– Значит, с тобой все в порядке, хакер? раз готов петь песни.

– В принципе, да. Уши побаливают, а так… нормально.

За нашим трепом замечаю вдали движущиеся по склону точки.

– Тебе мой бинокль не попадался?

Юрка приносит оптику. Настраиваю резкость. Пытаюсь сосчи­тать идущих в нашу сторону «духов». Что-то многовато получается на двоих. Человек двадцать – двадцать пять.

– Люди из отряда Якуба? – догадывается парень.

– Они самые. Дай-ка закурить.

Он протягивает все ту же пачку. Запоминаю написанные на свет­лом боку координаты, высыпаю на ладонь оставшиеся сигареты и поджигаю тонкий картон.

Юрке вручаю лопату.

– Сбей с камня красную краску. Сбей так, чтоб и следа от нее не осталось. Понял?

 

 

Настроение – дрянь, а я упорно растягиваю разбитые губы в улыбке и держу хвост пистоле­том. Зачем Юрке знать о ничтожности наших шансов? Достаточно и моего скептицизма. Мне-то отлично из­вестно, чем на голых склонах заканчивается противостояние с деся­тикратно превосходящим про­тивником. Окажись мы в лесу, и исход горячего спора не предсказал бы никто, включая Аллаха. А здесь…

Мы не успели найти лучшей позиции, чем терраса у входа в тон­нель. Идеально было бы подняться на вершину хребта Юкуруломдук – там оперативный простор, там обзор и проще маневрировать. Там смогли бы продержаться дольше. Здесь нам остается жить час, если повезет – полтора.

Ну да ладно – чего теперь горевать?

Посадил Юрку возле тоннеля, одарил изъятым у бандюков иму­ществом: автоматом, четырьмя магазинами и цинковой коробкой с патронами к «калашу». Спокойно, как на уроке по начальной военной подготовке поставил задачу: шибко из дыры не высовываться, но по­сматривать за тылами; заодно снаряжать патронами пустые магазины.

– А где же пустые? – застыла тревога под длинными детскими ресницами.

– Потерпи малость – будут.

– Паша, у нас проблема? – замечает он мою озабоченность.

– Как тебе сказать… Задачка перед нами, как говаривал вождь мирового пролетариата – архисложная: ночь продержаться, да день простоять. А там посмотрим…

Решаю заняться обустройством на краю площадки. Сооружаю из камней метро­вый брустверок с двумя обращенными на север бойни­цами, готовлю два автомата и вин­товочку по кличке «винторез»; внизу как на витрине раскладываю боеприпасы. И даже успеваю по­сетовать на отсутст­вие гранат. Самоуверенный Бунухо со своими людьми, видимо, всерьез воевать не собирались – шел к тоннелю на легкую прогулку.

Когда незнакомцы приблизились метров до двухсот пятидесяти, я в последний раз гляжу сквозь окуляры бинокля. Сомнений не оста­ется: мужички хоть и в камуфляже, но к феде­ральным или респуб­ли­канским силовикам отношения не имеют.

– Работаем! – командую сам себе и выпускаю длинную оче­редь по самой плотной группе.

 

 

Глава восьмая

Россия; Кавказ

Наше время

 

Мы продержались ровно час. К моей разбитой роже добавилась хорошая ссадина над ухом и рваная рана мягких тканей правого предплечья. По голове вскользь садануло камнем, отлетевшим после взрыва гранатометного заряда под обрезом террасы. В руку позже ударило пулей.

Что-то не везет мне в последние дни с правой рукой…

Юрка, слава богу, невредим. Иногда постреливает из жерла тон­неля, но в основном занимается патронами. Он молоток – не ску­лит, работает молча и своевременно подбрасывает полные магазины.

Патронов осталось мало. Я не большой любитель разбазаривать боеприпасы длинными очередями. Даже пулеметный магазин емко­стью сорок пять патронов – это очень немного, если стрелять непре­рывно. Это четыре с половиной секунды оргазма. А что дальше?

Вот и приходиться экономить. А то и вовсе откладывать «калаш» и при­жиматься левой щекой к прикладу «винтореза». Именно левой, потому что на спусковой крючок давлю указательным пальцем левой ладони. Правая распухла, пальцы не слушаются, да и рука ворочается с трудом – едва удается поддерживать ей цевье…

Сложно оценить результаты столь экстремальной стрельбы. Вре­менами кажется, что половину наступавшего отряда удалось поло­жить. А временами создается впечатление, будто число боевиков воз­росло. Наверное, это происходит из-за растянутой в полукольцо по­зиции «духов». Их не видать только снизу, зато выстрелы слышатся и слева, и сверху, и справа от проклятого тоннеля…

– Последний, Паша! – кидает автоматный рожок Юрка.

Приехали. И к «винторезу» остался единственный магазин с по­следними десятью патронами. Есть, правда, Андрюхин «ПМ» с двумя десятками патронов. Я, бы­вало, тоже таскал свой на операции, от­лично понимая: в горах он ну­жен исключительно для обряда риту­ального самоубийства. С недав­них пор офицеры нашей бригады тас­кают «Грачи» Ярыгина. В деле эта вещица выглядит убедительнее «макарыча», однако для войны в горах все одно нужен хороший ствол.

Стреляю редко и только прицельно. По истечении нескольких томительных минут нещадной экономии передо мной опять в полный рост возникает вопрос: как поступить дальше?

Сигануть вниз? Переломаем с Юркой все кости. И окажемся пе­ред вражескими стрелками как на ладони.

Выйти с поднятыми руками в надежде вторично за последние су­тки получить от судьбы шанс на спасение? Так не бывает…

В пик тяжелых раздумий замечаю в стане противника резкую пе­ремену. Вначале само собой подумалось об атаке, ибо отвечать стрельбой я почти перестал. Однако, присмотревшись, понимаю, что атакуют не нас с Юркой, а кавказцев. Кто-то буквально сметает их со склона плотными пулеметными очередями.

Ныряю к Юрке в тоннель.

– Что там? – тревожно интересуется он.

– Похоже, нам опять повезло – банду Якуба атакуют сверху и сбрасывают со склона.

– Наши?

– Хотелось бы надеяться, – снимаю Андрюхин «ПМ» с предо­хранителя и на всякий случай занимаю позицию у развороченного бе­тонного жерла.

 

* * *

 

Молча беру фляжку и глотаю водку. В этот момент говорить я не могу. Могу только пить, не закусывая.

– И ты выпей – сразу полегчает, – гудит Бивень, передавая Юрке флягу. – Мы русские, брат. А русские – это такие люди… у которых глубина души измеряется в литрах.

Бойцы нашей бригады стаскивают к террасе тела убитых банди­тов. Я стою с Топорковым, Бивнем и Юркой у расстеленного на кам­нях брезента, поверх которого лежат перенесенные из тоннеля ос­танки наших боевых товарищей: капитана Ткача, сержанта Дёмина и рядового Синицы.

Мы снова пускаем фляжку по кругу, по русскому обычаю поми­ная ушедших друзей.

– Царствие небесное, – шепчет старшина Павлов, осеняя себя крестом. – Давай-ка, командир, осмотрю твою руку, пока совсем кро­вью не изошел.

Сажусь на валун, Бивень копается в медикаментах и приступает к врачеванию…

Юрку я представил только им – самым давним товарищам. Ос­тальные парни молоды и не знали Андрея Ткача. Топорков долго ко­сится на мальчишку, трущего скомканным бинтом кровоподтеки на светлой ветровке. Не выдержав, останавливает:

– Брось, парень. Застывшая кровь смывается с одежды примерно так же, как со­пли с лобового стекла при минус тридцати.

Грязный бинт летит за пределы террасы, а на юном лице блуж­дает глуповатая улыбка. Он смущен, подавлен. И рад за­верше­нию кавказской эпопеи.

– Спасибо вам за помощь, – лопочет он слова благодарности. – У нас уже патронов не оставалось, и последние надежды таяли…

– Не за что…

Да, эти восемь человек с двумя пулеметами и гранатометом поя­вились вовремя. Случись им на четверть часа задержаться, и ле­жали бы мы с Юрцом на этой же брезентухе.

– Бэтээры далеко? – интересуюсь у Бивня, пока тот вкалывает мне инъекцию – обезболивающую и противовоспалительную в одном флаконе.

– На окраине Ольгети – там же, где вас с девчонкой высаживали. Четверых там оставили технику сторожить, а сами ломанулись по хребту на юг.

О том, как они нашли нас в этой глухомани, не спрашиваю. И так понятно – сам же елозил пальцем по карте Топоркова, выбирая при­емлемый маршрут.

– Что же тут произошло, Аркадьевич? – осматривает капитан тела убитых и полуразрушенный вход в тоннель.

Кратенько, но доходчиво рисую образную картину, деликатно умалчивая о выкрутасах младшего Ткача в городе-герое Москве.

Задав пяток дополнительных вопросов и получив на них исчер­пывающие ответы, мужики с пониманием чешут репы.

– Теперь вот что, – оборачиваюсь к Алексею, – ты у кого здесь в оперативном подчинении?

– У командира мотострелков.

– Попробуй выйти с ним на связь. Не получится – возьми пару человек и поднимись с рацией на хребет.

– Что передать?

– Доложи о ликвидации банды; попроси выслать «вертушку» с саперами и представителями ФСБ.

– Павел Аркадьевич, как же я объясню отклонение от маршрута? Нам же положено трассу утюжить от Владикавказа до Верхнего Ларса!

– Леша, временами ты удивляешь детской непосред­ствен­ностью. Я тебя для чего заставлял отчеты сочинять начальству?

– Для профессионального роста.

– О! Грамотно излагаешь! Ну, так пофантазируй еще разок! Дес­кать, увидел на трассе по­дозрительную машину, свернул за ней на просе­лок; у Ольгети нагнал, остановил – документы оказались в по­рядке…

– Точно! – воодушевляется Бивень. – А когда намылились воз­вращаться на трассу – засекли на склоне бандюков. Приступили к преследованию с одновременным охватом противника.

Мы ржем в три глотки: складно у нас получается!

– И потом запомни, Алексей: победителей не судят, – снисходи­тельно замечаю я. – А вы и есть победители – вон какую банду поло­жили. Кстати! эти горные козлы заявились именно с севера. Так что вымысла в твоем отчете о сегодняшнем дне – самая малость.

– Умеешь, командир, убеждать…

– И еще, – останавливаю его жестом, – дай-ка карту и ка­рандаш.

Капитан разворачивает передо мной измочаленный лист. Ищу точку по тем координатам, которые Юрка вычленил из немецкого шифра. Отыскав, обозначаю ее крестом. Как я и предполагал, точка находится восточнее и немного севернее ложного тоннеля – в полу­тора километрах севернее Российско-грузинской границы и ровне­хонько над левым берегом реки Асса.

– Короче, дело обстоит так, – осторожно ныряю забинтованной рукой в рукав куртки. – Здешний тоннель – это ложная цель, постро­енная немцами в годы войны. Настоящая находится в отмеченной точке.

Топорков задумчиво смотрит на меня.

– Где мы взяли координаты?

– Кто-нибудь из этих назвал перед смертью, – киваю на трупы. – Такой вариант устроит?

– Вполне.

– Скорее всего, там похожее сооружение, но с серьезной начин­кой. С оружием или с боеприпасами. Возможно, вход заминирован, так что будьте осторожны – первыми не лезьте.

– А ты?

– Нам с Юрой в этом деле лучше не светиться. Мы подождем вас у бэтээров…

 

* * *

 

– Паша, ты и твои парни просто монстры!

На Юркином лице написано восхищение. Наверное, я должен возгордиться подобной оценкой.

– Ты так считаешь?

– Точно! – шагает рядом Юрка. – Это полный блютуз, как ты от­метелил на террасе этого… «Волкова». Я раньше такое только в кино видал…

– Обычный тренировочный замес на десять-пятнадцать минут. В любом приличном спецназе перелом предплечья называют «наи­меньшим вредом, отрезвляющим противника». Так что ничего сенса­ционного ты не увидел.

– А как твои парни смяли банду на склоне! А как ее остатки шу­ганулись по полной, без всяких скидок – напрямки через ледник и в Гру­зию! Мля, если кому рассказать – не поверят!..

– Да, Лешка подоспел вовремя и грамотно использовал преиму­щество высотной позиции. А твоя шутка про «рассказать» мне понра­вилась.

– Шутка, Паша – само собой! Это я так выражаю восторг…

Юрка тащит десантный ранец со всеми нашими вещами и шмот­ками. Я несу пару «длинных комплектов» неучтенки – не шляться же по горам без оружия!..

Через полтора часа, чуть не задевая горные вершины, навстречу проносятся две пятнистые «восьмерки».

– Полетели, голубки, – задрав голову, провожаю вертолеты. – Сейчас присядут на леднике аккурат под тоннелем…

Вскоре набредаем на знакомое местечко – небольшую ровную полянку посреди смешанного леса. Здесь мы обедали и отдыхали с Ирэн. Решаем с Юркой остановиться для короткого перекура.

Лежа на изумрудной травке, интересуюсь:

– Что собираешься делать, взломщик-интеллектуал?

– Пока не знаю, – лениво отвечает он.

– Этот… назвавшийся Волковым, документы справил?

– Ага. По новому паспорту я теперь Юрий Овчинников.

– Даю срок, товарищ Овчинников, до нашего триумфального возвращения в Саратов. При спуске с Алтынной горы ты обязан из­ложить устный бизнес-план своего ближайшего будущего. Ясно?

– Так точно, товарищ подполковник, – улыбается Ткач. И на вся­кий случай интересуется: – А чем мне грозит опоздание с бизнес-пла­ном?

– Чем?.. Завезу тебя в город и сдам в первый же военкомат.

– В военкомат? А что это такое?

– Это такие старые заброшенные дворцы с красными табличками у парадных дверей. Пару раз в год там собираются на шабаш воен­комы и призывают духов.

– Зачетно сказал, – смеется молодой человек. Став серьезным, смешно морщит нос: – Эх, разжиться бы небольшой суммой для старта!..

– Для старта куда?

– В бизнесе. Давно бродит в голове мыслишка создать центр по созданию полезных компьютерных программ. Что-то вроде «Лабора­тории Касперского», только более действенного и мощного.

Недоверчиво интересуюсь:

– Каких именно программ?

– Фильтров от спама, защиты от взломов, от проникновения троянов. У меня имеются кое-какие мысли на сей счет.

– Хорошее дело. И сколько же тебе нужно для старта?

– Черт его знает, – пожимает плечами бывший жулик. – Надо по­думать…

– Подумай, – достаю из ранца свой бумажник.

В его боковом отделении уже несколько дней томится плотная стопка пластико­вых кредитных карт с названиями и логотипами раз­личных коммерческих банков. Впервые они попались мне на глаза при обыске платяного шкафа в Юркиной комнате. В тот вечер я не придал большого значения сим банковским штучкам. Когда же до­ка­тился слух о гибели юного владельца, я решил от греха их спря­тать подальше. От греха по имени «милиция».

– Здесь что-нибудь есть? – показываю пластиковый веер.

Вытаращив глаза, Ткач судорожно глотает слюну.

– Откуда?.. Откуда они у тебя?!

– А ты догадайся. Если внутри черепа извилин больше, чем на мо­шонке.

– Забрал из моей комнаты?

– Естественно. И скажи спасибо, что успел это сделать раньше ментов.

– Спасибо, Паша. Надеюсь, на двух-трех что-нибудь осталось. Остальные, наверняка, заблокированы…

– Вернуть эти деньги не хочешь?

– Кому?! – округляет он глаза. – Паша, я больше никогда не возьму чужого – клянусь памятью своего старшего брата! Но эти деньги были выручены с продажи нашей общей российской нефти и нагло присвоены олигархами! Поэтому они по праву принадлежат всем нам: тебе с Серафимой, тете Даше, мне. И семьям моих погиб­ших друзей…

Юрка говорит это с такой пылкой убежденностью, что прихо­дится поверить. И во­обще… С тех пор как мы по­встречались на склоне хребта Юкурулом­дук, я почти не слышу его фирменных шу­точек и смеха, почти не вижу ос­кал задорной улыбки. В душе парня определенно случился надлом. Что ж, верно говорят в спецназе ВДВ: «Иногда для высокого взлета требуется хороший пи­нок под зад».

Сижу на камне – наслаждаюсь тишиной и чистейшим воздухом без приме­сей выхлопа. Пора бы продолжить наш недлинный переход, но что-то останавливает, не позволяет окликнуть Юрку. Он стоит на краю уступа и оглядывает окруженное вершинами ущелье. Вид, бес­спорно, впечатляет: снизу вьется серебристая змейка Армхи, напро­тив – покрытый морщинами соседний склон, сверху сле­пят белизной горы облаков на фоне поражающего бездонной синевой неба.

Ему не до красот Кавказа. Он мучительно раздумывает. Или вспоминает…

Я не тревожу: с ним происходит что-то очень и очень важное.

Скоро моя догадка подтверждается. Очнувшись, он решительно подходит к ранцу и вы­таскивает кожаную папку с тис­неным орлом. Вжикнув молнией, из­влекает на свет божий свой лю­бимый супер­мощный ноутбук. Постояв пару секунд, с той же ре­ши­тельностью размахивается и со всей дури лупит белоснежным корпу­сом о ствол могучего дерева. Потом не­спешно возвраща­ется на край уступа и бросает вниз разбитый лэптоп.

Встаю рядом. Вдвоем смотрим на кувыркающиеся и летящие вниз ос­татки криминального прошлого…

Не знаю почему, но я уверен: глубо­кий и наглядный урок испол­нил свою роль. С сегодняшнего дня у Юрки начинается новая жизнь, в которой не оставлено место для краж, для об­мана, для преда­тель­ства…

 

* * *

 

– Вас, товарищ подполковник! – зовет боец.

– Кто? – направляюсь к открытому люку.

– Капитан Топорков.

Забираю гарнитуру, отвечаю. Старенькая «Р-123» еле жива, слы­шимость ужасная. Но сквозь шумы и бульканье удается кое-что разо­брать.

– Обнаружили второй тоннель… Над берегом Ассы… – доно­сится обрывки знакомого голоса. – Внутри – большой склад боевых отравляющих веществ… Снаряды, гранаты, контейнеры…

Какая прелесть!

– Потерь нет… – продолжает кричать капитан. – Езжайте во Вла­дикав­каз, в расположение мотострелков… Мы возвращаемся «вертуш­кой»…

На всякий случай переспрашиваю Алексея о решении вернуться вертолетом – при такой связи недолго и ослышаться. Тот повторяет информацию и отключается.

– По коням, братцы, – командую личному составу. – На сегодня работа закончена.

Выпустив жирные клубы темного смрада, и поелозив по грунту, бэтээры поворачиваю на запад, и пылят к Военно-грузинской до­роге…

 

 

Выбравшись на асфальт, транспортеры едут ровнее.

Мы с Юркой сидим внутри командирской машины. Молчим. Юрец, кажись, пыжится над составлением бизнес-плана. Я по давней привычке занимаюсь «разбором полетов»: вспоминаю, анализирую, оцениваю. Ну и, конечно, фантазирую на предмет того «что могло произойти, если…»

Фантазии выходят скверные. Страшно представить последствия удачной операции Бунухо Газдиева по разгадке тайны тоннеля. Что было бы, завладей он немецким складом химического оружия?..

Столь же страшен и результат полного забвения настоящего склада. Если бы он не был обнаружен, то рано или поздно содержи­мое боеприпасов вытекло бы наружу сквозь изъеденный коррозией ме­талл. А потом…

Под вторым тоннелем течет река Асса, исток которой находится в Грузии. В Ингушетии она несет свои чистые воды с юга на север мимо десятков крохотных и вполне при­личных по размеру селений. Таких как Галашки, Нестеровская, Асси­новская… Повернув к Чечне, река огибает Новый Шарой и отдает себя во власть старшей сестрице – более полноводной и протяженной Сунже. А уж та петляет на вос­ток мимо Закан-Юрта, Алхан-Калы и, разрезав надвое Грозный, впа­дает в Терек.

Сколько здоровья и жизней унесла бы отравленная вода? Сколько бед бы натворила?..

То одному Богу известно…

 

* * *

 

Периодически достаю из кармана сотовый телефон и гляжу на экран – проверяю наличие сети. Все свои вещи мне с легкостью уда­лось разыскать на террасе, зато мобильник нашелся в последний мо­мент – помог Юрка, обшарив карманы обезглавленного Бунухо.

Под Владикавказом сеть, наконец, появилась – аппарат живо проинформировал о пропущенных звонках и SMS-сообщениях. Не­сколько звонков от со­служивцев, четыре звонка от мамы. И целых шесть от Серафимы!

Одно сообщение от нее же – видно, отправила его, отчаявшись дозвониться:

«Привет! У нас все хорошо. Тетя Даша уже дома, а меня обе­щают выписать через три дня. Павел, пожалуйста, поскорее возвра­щайся. Я тебя очень жду. Целую…»

 

 

Эпилог

СССР; Кавказ

Конец июля 1942 года

 

Бледно-красное солнце скрылось за вершинами на западе. Горы обвола­кивали фиолетовые сумерки; сильный ветер стих, но станови­лось зябко.

Работа по возведению второго тоннеля завершилась ровно в обо­значен­ный Фридрихом Нойманном срок – к четырем часам дня. Оба подзе­мелья были похожи, ибо строились по одним и тем же чертежам ин­женера Бауэра. Второй тоннель отличался лишь отсутствием стальной сейфовой двери, венчающей глухой тупик в первом.

Баллонов и гранат с боевым отравляющим веществом в виде газа оказалось довольно много. Около часа бойцы затаскивали внутрь строения ящики, не извлекая их из транспортировочных тюков. Затем приступили к за­грузке цилиндрических емкостей с новейшей разра­боткой ученых Третьего Рейха – сильнодействующим ядовитым ве­ществом.

– Господа, будьте внимательны с этим грузом! – предупредил ка­питан. – Никто из нас не выживет, если упадет и разобьется хотя бы одна коробка с цилиндрами!..

Цилиндры были упакованы попарно в темно-зеленые фанерные короба метровой длины. Таких коробов Александр насчитал около сотни. На то, чтобы с особенной аккуратностью перенести их под землю, понадо­бился еще один час.

Под вечер, когда работа была завершена, тоннель оказался пол­ностью заставлен смертоносным грузом.

– Отлично, господа! – повеселел Нойманн. – Осталось хоро­шенько замаскировать вход, и мы свою задачу выполнили.

Лейтенант лично руководил маскировкой и даже помог уложить несколько огромных валунов у бетонного основания металлического люка. Он готов был и дальше помогать рядовым стрелкам своего взвода, лишь бы поскорее завершилась странная экспедиция под звучным названием «Крестовый перевал». Первый тоннель находился в тридцати пяти километрах от настоящего Крестового перевала. Второй, выдолбленный в крутом лесистом склоне над Ассой, отде­ляло от него по меньшей мере километров пятьдесят. Наверное, эта милая неточность также увязывалась руководством Абвера с завесой секретности, скрывавшей подробности операции от самого ее старта.

«Какое мне, впрочем, дело? – подумалось Александру, – экспе­диция завершается, мы честно выполнили свои обязанности и скоро вернемся в Германию…»

Готово. Хранилище тщательно замаскировано – ни один пытли­вый взгляд не ухватит подвоха.

Инженер Бауэр взялся собирать чертежи, документацию, инст­рументы. Егеря из «Эдельвейса» готовили к походу вьючных живот­ных. Нойманн приказал грузинским легионерам очистить площадку, а остатки стройматериалов сбросить в реку.

– Поторопитесь! – крикнул он вслед. – Через десять минут выхо­дим!..

Чхенкели продублировал приказ и остался стоять на краю пло­щадки. «Наконец-то!» – с облегчением вдохнул он, посматривая сверху на своих людей. Наконец-то он примерит новенькую форму немецкого офицера! Наконец-то водрузит на голову настоящую офи­церскую фуражку с тульей цвета фельдграу! Ради этого долгождан­ного мига, ради этого священного трепета Александр готов был по­скорее покинуть горы родного Кавказа.

Стрелки выполнили приказ Нойманна и тяжело поднима­лись по крутому склону. Сейчас они взберутся на площадку, помогут друг другу водрузить на спины ранцы, повесят на плечи оружие и…

– Поздравляю, Александр, – неслышно подошел сзади Фридрих. – Ваш взвод потрудился на славу.

Чхенкели чуть повернул голову.

– Благодарю. Мы все приложили немало усилий. Главного не пойму: зачем мы устроили здесь арсенал?

– У меня больше нет от вас секретов, – приглушенно сказал ка­питан. – Фюрер планирует предпринять в этом направлении мас­штабное наступление для овладения кавказской и каспийской неф­тью. Данное ору­жие, как вы понимаете, окажет нам неоценимую ус­лугу.

– А если наступление по каким-то причинам не состоится или за­хлебнется? Что тогда?..

Нойманн подошел вплотную.

– Оружие массового поражения универсально. Оно пригодится всегда. Даже если представить на миг невозможное: будто мы – немцы – проиграли войну. Даже в этом случае найдутся люди, же­лающие стереть Россию с политической карты мира.

– Возможно, вы правы. Но как же быть с простыми мирными горцами, жи­вущими в ближайших аулах? Разве они не пострадают от его применения?..

Ответа лейтенант не получил. Резкая боль внезапно обожгла ле­вую лопатку, и в тот же миг оглушил близкий хлопок.

Он обернулся. И заметил презрительную ухмылку Фридриха прежде, чем тот выстрелил из пистолета вторично. Теперь обожгло грудь.

Александр пошатнулся, выдохнул крепкое грузинское ругатель­ство и, потеряв равновесие, полетел в неизвестность.

А сверху, на краю площадки грохотали автоматы егерей из 1-й горнострелковой дивизии «Эдельвейс». Под грохот очередей падали, катились вниз и умирали грузинские легионеры батальона особого назначения «Бергманн», что в переводе с немецкого означало «Го­рец».

 

 

Версия для печати

Гостевая книгаОбо мнеНовостиБиблиографияРассказы Повести Романы15 причин поддержать проект «Лучшая книга любимого писателя»СсылкиФотоальбом
 

  • При оформлении сайта использованы работы саратовского фотохудожника Юрия Пузанова ©Yuri Puzanov
  • Все права на размещенные тексты защищены ©Валерий Рощин

Валерий Рощин - автор сервера Проза.ру

    ©
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS