Валерий  Рощин      


Главная  /  Рассказы Повести Романы  /  Романы  /  РУССКИЙ КАМИКАДЗЕ

 

МАСШТАБНАЯ ОПЕРАЦИЯ  |  ПЕС ВОЙНЫ  |  ГОТОВНОСТЬ №1  |  ПОДВИГ РАЗВЕДЧИКА  |  РУССКИЙ КАМИКАДЗЕ  |  ТРИНАДЦАТЬ СПОСОБОВ УМЕРЕТЬ  |  ДВАДЦАТЫЙ - РАСЧЕТ ОКОНЧЕН  |  ПРЕДАТЕЛЬСКАЯ ЗАПАДНЯ  |  УРАНОВЫЙ ДИВЕРСАНТ  |  ВЕТЕРАН ОСОБОГО ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ  |  ВОЗДУШНАЯ ЗАЧИСТКА  |  ЗОВИ МЕНЯ ЯСТРЕБОМ  |  КРЕСТОВЫЙ ПЕРЕВАЛ


 

Часть I

Никто, кроме нас!

Глава 1

– Вертушка выбросит группу на относительно спокойной и безо­пасной площадке. От места десантирования до объекта останется один переход – километров двадцать. Выбрав время и наилучший маршрут, добере­тесь до восточной окраины Теберды. Да… Те­берды… отличный ку­рорт когда-то был, – прервав моно­тонное веща­ние, вздохнул коман­дир бригады. Не­много помолчав, ви­димо вспо­миная молодые годы, встрепенулся и, много­значительно глянув на командира спецгруппы, продолжил: – Ледники старайтесь обхо­дить стороной. Выполнив зада­ние в окрестностях Те­берды, ради­руйте и возвращайтесь на запасную площадку – вер­толет бу­дет наготове…

Перед озабоченным полковником стояли два офицера – тридца­тилетний майор и молоденький, розовощекий лейтенант с бегающими от волнения глазами. Юный офицер, недавно окончивший Ря­занское училище, был новичком в боевых операциях, посему старался дер­жаться поближе к «пробитому боевику» – бывалому, опытному и из­вестному в здешних краях спецназовцу, командиру особой группы головорезов, носившему странную кличку «Па­лермо».

– И последнее, майор… Оно же самое первое, – нехотя проронил комбриг, – просьба не за­бы­вать о главном: миссия сверхсекретна – ни один человек не дол­жен знать о вашем появлении в том районе. Ни один! Надеюсь, пони­маете. Всякий, кто случайно по­встреча­ется на вашем пути, должен будет…

– Понятно, – буркнул командир спецгруппы, не дожидаясь окон­чания фразы. – Вопросов нет.

– Ну, тогда… удачи, – пожал полковник руки офицерам и напом­нил: – Вер­тушка прибудет через два­дцать минут.

На это раз майор отобрал для участия в операции самых вынос­ливых бойцов команды; лейтенанта же прихватил для первой «об­катки». И в назначенный срок двенадцать человек, навьюченные ран­цами, альпинист­ской экипировкой, вооружением и тройным боеком­плектом заняли места в чреве зелено-коричневой «восьмерки»…

За полтора часа полета предстояло пересечь половину Чечни, всю Кабардино-Балкарию и часть Карачаево-Черкесии. От пле­чистых бойцов с обветренными, загорелыми лицами веяло спокойствием и обыденностью предстоящего задания – кто-то вяло болтал с соседом, кто-то дремал, воспользовавшись моментом. Лишь один лейтенант беспре­станно вертелся, таращился горящими глазами в круглый ил­люминатор и надоедал спутникам рас­спросами.

Прибыв в заданный район, винтокрылая машина не стала выпол­нять кругов для выбора и осмотра площадки приземления, а, перева­лив высокий заснеженный хребет со звучным и красивым назва­нием «Даут», не­медля приступила к снижению и скоро коснулась ко­лесами камени­стой почвы.

– Товарищ майор, но ведь Теберда осталась западнее, – задыха­ясь от быстрого бега, прохрипел лейтенант после высадки и стреми­тельного ухода группы от площадки десантирования. – И потом, ком­бриг же предупреждал: обходить ледники стороной, а мы прём на ближайший из них!..

Командир не отвечал, упорно ведя группу не на запад – к вид­невшемуся меж холмами большому селению, а строго на юг. При­мерно через час, после того как в небе стих рокот двигателей и ше­лест винтов вертолета, непроглядная темень южной ночи накрыла бесконечные горные отроги Северного Кавказа, а двенадцать спецна­зовцев все шли и шли по направлению к границе…

На рассвете, стуча зубами от холода, лейтенант напомнил о себе в десятый раз:

– К-командир, мне к-кажется… Я уверен, П-павел Аркадье­вич, в-вы сбились с к-курса.

– Сержант, остановимся здесь, – не обращая внимания на про­дрогшего подчиненного, объявил майор и скинул с плеч тяжелый ра­нец.

Бойцы несуетливо осмотрелись в плоской вытянутой седловине меж двумя горными пиками – местечко казалось вполне подходя­щим для продолжительного отдыха. Старший группы еще раз све­рился с картой, и что-то отметил на плотной разноцветной бумаге. Понятли­вые и привычные к походным условиям парни уже соору­жали из камней закругленную стенку с наветренной стороны, дабы поскорее согреть на сухом спирте чай; вскрывали герметичную упа­ковку пай­ков, приглушенно посмеивались… И только лейтенант не мог оты­скать себе занятия – плечи ходили ходуном, руки в тонких вя­заных перчатках растирали побелевшую от ледяного пронизы­ваю­щего ветра кожу лица; затума­ненный нечеловеческой усталостью взгляд часто и с тоскою обра­щался вниз, откуда они только что вска­рабкались на плоскость этой чертовой сед­ловины.

– Нет, мне уже не кажется… я уверен: мы з-заблудились, – обре­ченно проговорил он посиневшими губами. – В-вы же, Павел Аркадь­евич, з-запада от юга отличить не м-можете… Как же в-вы ко­ман­дуете группой?.. Куда же в-вы нас з-завели?..

Слова эти потонули в гомоне и завывании ветра. Однако майор неведомым образом сумел их разобрать. С долгой внимательностью взглянув на молодого офицера, он спрятал карту, встал и, скинув с себя теплую куртку, скомандовал:

– А ну-ка, раздевайся.

Все вокруг разом притихли, а новичок обернулся с искренним недоумением на юном лице.

– Тебе-тебе говорю. Живо снимай куртку – настала пора препо­дать тебе урок тактичного поведения. А заодно выяснить, каким вол­шебным образом, и за какие особые заслуги тебя распределили в мою команду. Ну!..

Тот послушно сбросил верхнюю одежду, нерешительно шагнул вперед… И тут же получил резкий удар в челюсть.

Кубарем отлетев к краю площадки, поднялся на ноги, тряхнул головой и, потирая подбородок, опять направился к командиру. Взгляд светло-серых глаз взамен недоумения приобрел колкость и не­видан­ное упрямство…

– Иди-иди смелее. Ниже ватерлинии бить не буду, – усмехнулся майор. И второй хлесткий удар опрокинул навзничь вчерашнего кур­санта. – Уясни, Топорков, раз и навсегда: когда группа отправляется на спецзадание, о цели знает один – тот, кто ведет за собой осталь­ных. Остальные же молча и без рассуждений сле­дуют за ним.

И третий сокрушительный удар сбил парня с ног.

– Следующий вопрос: что ты умеешь делать лучше других? – процедил командир, глядя на медленно поднимавшегося юнца.

Ответа на вопрос не последовало, и жестокий урок продолжился.

– Ничего не умеешь? Хм… Стало быть, простой смертный? Ну а если ты не прожженный спец, как все здесь присутствующие, значит, остается единственный вариант – твой высокопоставленный родст­венник или знакомый, пособивший просочиться в наши ряды, носит гене­ральские погоны. Верно, Топорков?

Кулак майора достиг цели лишь со второй по­пытки – от первого удара молоденький офицер увернулся. Но на этом удача от него и от­вернулась – невероятной силы удар ногой в грудную клетку отбросил лейтенанта к самому краю седловины.

– Выходит, родственник засунул тебя в мою команду в надежде на всеобщую заботу о тебе. Не так ли, Топорков? Годик повоюешь за на­шими спинами, получишь орденок, а потом в столицу, в штаб – на те­плую должность?

Испытуемый упорствовал – не раскрывал рта, за что и получал неожиданные удары и в корпус, и в голову, и по суставам. Он отлетал то в одну сторону, то в другую… ва­лился с ног, корчился от боли, но сызнова вставал и, качаясь, шел, чтобы отведать командир­ского ку­лака. Томительный и необычный урок длился чет­верть часа.

– Ладно, будет с тебя, – сплюнул в сторону командир. – Но за­помни, а лучше сделай на своем члене большую зарубку, чтоб вспо­минал раз десять в сутки: воевать будешь как все – поблажек не жди. Замечу хитрость или трусость – самолично пристрелю в горах как приблудную со­баку. А теперь всем завтракать и спать.

Спустя пару минут вся команда расположилась вокруг догорав­ших спиртовых таблеток и потягивала горячий чай из алюминиевых посудин. Заметив насмешливые взгляды, обращенные на угрюмого лейтенанта, майор чуть слышно пробормотал:

– Особо смешливые сейчас пойдут разогреваться во втором ра­унде…

Валерий Рощин специализируется на остросюжетном романе

Всякие улыбки тотчас слетели с лиц. Деловито захрустели га­леты, несколько десантных ножей заскребли по жести консервных банок…

После скудной трапезы кто-то подпалил сигарету, кто-то сразу решил прикорнуть.

– Отдых до шестнадцати часов, – коротко распорядился старший, а сержант безо всяких напоминаний выставил дозоры – по одному бойцу устроилось по краям седловины, обозревать подходы к вре­менному биваку.

Пристроив голову на жестком ранце, Топорков после долгой паузы обиженным голосом молвил:

– Ну… а если с вами что-нибудь случится во время операции?.. Что ж остальным-то делать, если цель не известна?

– Не случится. Зато, таким как ты, будет гораздо спокойней.

– Почему спокойней?

– Покуда не имеешь понятия, куда и зачем идешь – голова меньше болит. Это, во-первых. А во-вторых, попадешь в лапы какой-нибудь сволочи – сомневаться не придется: выдать ли под пытками товарищей вместе с планом или промолчать до наступления смерти.

– Наверно, вы правы, – вздохнул новичок и потрогал запекшуюся кровь на разбитой губе.

– Ты, погляжу, согрелся?

– Вроде того…

– Тогда спать. Ночь предстоит тяжелая.

Старший офицер искоса посмотрел на необстрелянного подчи­ненного и, чуть заметно улыбнувшись, прикрыл глаза. Испуганный, взъерошен­ный вид Топоркова напомнил ему собственную юность, проистекавшую в далеком Горбатове в самом начале диких девяно­стых и то, как сам из слабого тощего цыпленка превращался в бой­цовского петуха…

Он долго не мог заснуть – в голове одна за другой всплывали картины двенадцатилетней давности. Майор нередко уносился мыс­лями в девяносто второй год, но с особенной частотой эти воспоми­нания стали тревожить сейчас – накануне долгожданного отпуска и встречи с теми, кто когда-то, сам того не подозревая, помогал чудес­ному перевоплощению инфантильного юноши в крепкого духом и те­лом мужчину…

Сначала сознание рисовало самые яркие, сочные эпизоды моло­дости. Потом уж, при желании, он мог раскопать в анналах памяти и мелкие детали, сопровождавшие те или иные приключения: драки, дерзкие вылазки, рэкет, стрелки и даже стрельбу. Но сейчас он в раз­думьях вернулся к самому началу, к истокам своего перерождения…

Закрыв глаза, молодой мужчина заново прокручивал в памяти переезд семьи из ста­рого центра в отдаленный микрорайон с теплым и светлым названием «Солнечный», выросший на бугристом город­ском отшибе. Потом жуткую драку с местными парнями у подъезда новой де­вятиэтажки, где предстояло отныне жить. Точнее не драку, а жестокое избиение – щуплого, длинноногого Павла Белозерова про­сто коло­тила четверка крепких пацанов. Вокруг заварушки носилась какая-то худенькая девчонка, подначивая дружков звонкими выкри­ками и беспрестанно обзывая Павла идиотским словцом «долбог­рыз»… Не­известно, чем закончилось бы дело, если бы юных хулига­нов не от­пугнула бригада грузчиков, таскавших из крытого грузовика чьи-то вещи.

Затем привиделось первое сентября в недавно отстроенной школе – последний год Павел должен был проучиться именно в ней. В памяти всплыло изумление от встречи в классе тех самых драчунов. Трое из них, включая голосистую девку, слыли второгодниками; лишь один – четвертый, кое-как успевал, переходил из класса в класс свое­вре­менно и был ровесником Белозерова. А пятый член молодеж­ной группировки, как выяснилось позже, учился в каком-то забытом бо­гом ПТУ…

Спустя неделю, затаившие злобу парни, устроили новичку про­вокацию – во время большой перемены толканули на огромный аква­риум, украшавший холл на втором этаже школы. Аквариум не устоял – качнулся и ухнул на пол, разбившись вдребезги и разлив по полу литров триста воды.

Пашку затаскали к директору и даже хотели исключать – юнец не желал указывать на сообщников в акте вандализма. Честно говоря, «сообщников» он и не успел рассмотреть – просто ощутил сильней­ший толчок в спину, потом «обнялся» с падающим аквариумом… Однако слуху удалось зафиксировать «фирменное» словцо ненавист­ной группы одноклассников. «Получай, долбогрыз!» – полетело ему вслед…

Спас отец – на­чальник цеха авиационного завода – пообещал ди­ректору и при­вез для школьной мастерской какой-то списанный, но вполне пригод­ный для работы редкий станок. Администрация школы оставила младшего Бе­лозерова в покое, а бандитская шантрапа стала потихоньку пригля­ды­ваться к однокласснику – слишком уж крепким оказался орешком, не взирая на щуплый вид.

А через неделю после гибели аквариума неожиданно состоялось их знакомство…

На выходе из школы, под огромным козырьком крыльца он не­ожиданно столкнулся со всей «крутой» ком­панией. Теперь к тройке пацанов и щуп­ленькой девчонке присоединился и студент ПТУ – ши­ро­колицый здоровяк; все пятеро двинулись дружной ше­ренгой на­встречу новень­кому. Сначала Пашка хотел обойти обидчи­ков, да те, словно сговорившись, перекрыли ступеньки и молча взяли его в тугое кольцо.

Он напрягся, сжал кулаки.

Драться он почти не умел, отступать было некуда, и Белозеров обречено приготовился, как и тремя неделями раньше, при­нять не­равный бой…

Но драки не последовало. Вместо града ударов кто-то легонько шлепнул ладонью по плечу.

– Ты это… не обижайся за аквариум. Короче, не хотели мы, чтобы родителей твоих… к директору таскали, полоскали и прочее, – протянул руку коротко подстриженный, крепко сби­тый па­рень с кри­вым боксерским носом. Глядя на новенького твер­дым взором, без не­приязни и почти по-дру­жески, заводила представился: – Сергей Зубко. Мо­жешь называть просто: Бритый.

«Ладно, чего уж строить из себя обиженного да неприступного?» – пожимая ла­донь, подумал потерпевший.

– «Бритый» – это потому что каждое лето стригусь наголо, – уточнил одноклассник.

– Павел, – назвал себя Белозеров.

– Юрка Клавин. Или Клава, – хохотнул пэтэушник.

Он был таким же коренастым и плечистым, как Бритый, но с плоским широким лицом и с длинными, почти до плеч русыми воло­сами.

– Валерон. А по паспорту Валерий Барыкин, – улыбнулся третий – с задумчивыми, слегка прищуренными и хитроватыми глазами.

– Иван Старчук, – звучно хлопнул узковатой пятерней по его ла­дони четвертый – черноглазый и самый смазливый в компа­нии юноша.

– Ваньку чаще кличут Ганджубасом, – уточнила единственная девушка и, по-свойски уцепив новоявленного члена сообщества за рукав, представилась: – Ну, а я – Юля Майская.

Бритый – явный лидер компании, предложил:

– Пошли лупанем пивка за знакомство. Какого хрена тут тор­чать?.. Юлька, сколько в общаке?

Майская выгребла из порт­феля целый ворох советских купюр и принялась считать. На первый взгляд сумма набиралась приличной, но цены росли день ото дня – в начале прошлого года грянула Павлов­ская реформа, отменившая полтинники и со­тки; а девяно­сто вто­рой год поражал непомерной инфляцией…

– Литра на три всего, – печально доложила через минуту держа­тель об­щака.

– Я добавлю, – нашелся Пашка,– у меня в заначке тоже кое-что имеется.

– Годится, – довольно заулыбались новые дружки.

Глава 2

Едва солнце скатилось по небосклону к самой высокой вершине, двенадцать спецназовцев снова двинулись длинной цепочкой в путь. Воображаемая прямая линия, проведенная на командирской карте и обозначающая предстоящий на ближайшую ночь переход, составляла не более тридцати километров. Однако цифра эта соответствовала кратчайшему расстоянию между двумя точками, но абсолютно не от­ражала реальных обстоятельств. Группе Белозерова предстояло из­рядно петлять, обходя несколько трехтысячников на пути к Россий­ско-Гру­зинской границе. К тому же и крутые подъемы с опасными спусками отнюдь не ускоряли приближение бойцов к искомой цели…

– Привал тридцать минут, – объявил командир, едва забрезжил рассвет. Обернувшись к рухнувшему наземь лейтенанту, уточнил: – Все отдыхают, кроме Топоркова.

Молодой парень поднял на майора наполненный этакой смесью мольбы и ненависти взгляд; однако, не отыскал ни жалости, ни пони­мания…

– Сними ранец и с автоматом ко мне, – распорядился старший группы. Осмотрев его оружие с подствольным гранатометом, указал рукой куда-то вниз: – А ну, забрось-ка гранату вон в ту расщелину.

Расщелина темнела в конце пологого склона, метрах в двухстах от расположившейся на короткий отдых команды. Лейтенант сомни­тельно шмыгнул носом, опасливо повертел головой…

– Не бойся, здесь обвала не случится. И звук далеко из лощины не разойдется. Стреляй…

Первая граната ушла левее и с перелетом. Ослабший из-за отсут­ствия вертикальных скал звук разрыва дошел до спецназовцев с не­большим запозда­нием. Вторая попытка оказалась такой же неудачной – теперь не­большой заряд взорвался на склоне, не достигнув завет­ного разлома горной породы.

Топорков занервничал – сзади за тренировочной стрельбой на­блюдали рядовые члены команды и, должно быть, негромко по­смеи­вались над провальным экзаменом молодого офицера. В учи­лище ему, конечно, доводилось стрелять из этой хреновины, но ни­кому из инструкторов и преподов и в голову не приходило развивать в кур­сантах поистине снайперских способностей.

Третья граната никак не желала по­падать выступами в направ­ляющие короткого и широ­кого ствола. Кое-как справившись с зада­чей дрожа­щими от волнения и усталости пальцами, лейтенант пово­дил вверх-вниз «калашом» и наудачу выстрелил снова…

Но и на сей раз ничего не вышло.

– Сержант, покажи салаге, что может это оружие в умелых руках, – вздохнул майор, доставая пачку сигарет.

Опытный вояка взял у новичка автомат, быстро пере­зарядил гра­натомет и, почти не прицеливаясь, нажал на спусковую скобу. Описав крутую дугу, заряд точно влетел в расщелину, из кото­рой тотчас поя­вился клуб пыли и дыма.

– ГП-30 – отличная штука, – беззлобно усмехнулся сержант, воз­вращая хо­зяину автомат. Хитро глянув на майора, признался: – Мы все прошли нелегкое обучение. Теперь с такого расстояния попасть в открытую форточку – как два пальца…

– Павел Аркадьевич, разрешите немного потренироваться? – произнес задетый показательным уроком Топорков.

– У вас с сержантом пятнадцать минут. Только оставьте пяток гранат – пригодятся, – передумав прикуривать сигарету, сказал майор.

Никто, кроме командира не знал, что это за дорога, и где вообще находится группа. Асфальтовая однорядка, сра­ставшаяся, по словам майора в пятнадцати километрах к югу с широким ровным шоссе, идущим вдоль черноморского побережья, петляла откуда-то с северо-вос­тока, подолгу оставаясь пустынной, безжизненной.

Сверив местность с картой, майор лаконично пояснил:

– Скоро по этой дороге в направлении к шоссе проследует ко­лонна – предположительно три автомобиля. Охрану приказано унич­тожить. Того, которого охраняют – взять живым. Приметы клиента: рост сто семьдесят; полноват; смугл; волосы седые, коротко остри­женные. Возраст: около пятидесяти. Возможно, будет в наручниках. Вопросы?

Народ понятливо закивал…

– Засаду устроим здесь. Удобнее места не найти – между двумя крутыми поворотами водители обязательно снизят скорость, а внима­ние будет поглощено дорогой…

Слушая короткий инструктаж, лейтенант осматривал местность и дивился простоте и одновременно гениальности тактического за­мысла. Лучшего решения, пожалуй, и впрямь не сыскать – склоны по обеим сторонам дороги походили своей ровностью на стрельбище и в то же время давали возможность бойцам укрыться от ответных вы­стрелов в незначительных складках. Участок дороги длиною метров в пятьсот действительно совершал два крутых виража и оставался дос­тупным для стрелков на всем своем протяжении.

– …Сержант, двигай навстречу колонне, – продолжал отдавать распоря­жения старший, – затаись на каком-нибудь бугорке в кило­метре от­сюда. Сообщишь по радио о количестве автомобилей, чтоб у нас хватило времени разобраться, что к чему. Задача снайперов из­вестна, думаю, повторять не надо. Пулеметчики, – на вашей совести головная и замы­кающая машины. Шмель, заложишь фугас рядом с дорогой – на вся­кий случай, если в колонне окажется бронетехника. Остальным вы­брать удобные позиции. Топорков с подствольником займет ме­сто рядом со мной. Всем быть предельно внимательными – клиент должен остаться невредимым. Его, скоре всего, повезут где-то в безо­пасной сере­динке. Вперед!..

Группа рассредоточилась по двум противоположным склонам, меж которыми извивалась темная дорожная змейка. На каменистых отлогостях местами произрастал низкий кустарник, чернели про­моины, лежали большие округлые камни, что пришлось весьма кстати для организаторов засады.

Майор занял позицию ближе к полотну, дабы получше наблю­дать происходящее и координировать действия своих бравых парней. Сняв с предохранителя автомат, устроил его справа от валуна; рядом по­ло­жил портативную радиостанцию, включенную на прием. Оглядев ок­рестности, удовлетворенно кивнул – бойцы хорошо знали дело – бег­лый взгляд, скользивший по каменным россыпям и редкой расти­тельности, не выхватывал подозрительных деталей.

Лейтенант устроился в паре метров – левее огромной глыбы. Пальцы побелели, в изряд­ном напряжении сжимая оружие; мелкие капли пота покрыли глад­кий, не успевший загореть под юж­ным солн­цем лоб.

Опытный офицер незаметно улыбнулся и достал из какого-то кармана темно-зеленую тряпицу, похожую на косынку. Сложив ее по диагонали, аккуратно повязал на голове, закрыв ровно половину лица. Теперь остались видны только его глаза да лоб…

– Привычка, – пояснил он в ответ на удивленный взгляд Топор­кова. – И рожу мазать для маскировки не надо, и пыль во время боя в глотку не лезет, и не узнает ни одна собака. Рекомендую…

Почувствовав желание закурить, майор закинул в рот две поду­шечки жевательной резинки. Затих, напрягая слух и устремляя взор куда-то вдаль…

Потянулись бесконечные минуты ожидания. А вместе с ними снова нахлынули воспоминания…

* * *

Затарившись пивом, они юркнули в подвал новой девятиэтажки.

– Вот, смотри и запоминай, – поднял руку Бритый и, нашарил в щели между бетонных блоков ключ, показал его новичку. – Ключ всегда лежит здесь. Специально устроили тайник повыше, чтобы мел­кота не нашла. Только никому об этом!..

Местечко, освещенное четырьмя огоньками от зажигалок, оказа­лось отличным. То был подвальный тупичок под мебельным магази­ном, пристроенным к жилому дому. Пару месяцев назад Валерону удалось по­добрать ключи к об­щей входной двери в подвал, а затем и к глухой металлической ка­литке в пустующий тупичок под магази­ном. С тех пор компания ре­гулярно уединялась в теплом, отрезанном от мира помещении. Из квартир сюда потихоньку переправили какие-то ста­рые ненужные та­буретки, хромоногий стол, видавшие виды ди­ван с раскладушкой и даже сервант темной полировки без дверок и с раз­битыми зерка­лами. Юлька позаботилась о посуде – полки серванта ло­мились от тарелок, чашек, стаканов и рюмок; в ящиках хранились ложки и ножи. Вилок здешнее общество не признавало. На самом верху полированной ме­белины покоился обшарпанный двухкассет­ник.

В центре стола красовался деревянный канделябр, а в щелях ме­жду бе­тонных фундаментных блоков торчали дощечки от бутылоч­ного ящика, на которых так же обитали свечные огарки различной ве­ли­чины и формы.

– Уютненько, – оглядевшись, оценил Белозеров, когда вокруг за­плясало множество крохотных огоньков, отбрасывая на экзотическую обстановку тусклые желтые блики.

– Старались. Садись, братва…

«Братва» уселась вокруг стола. Сей же миг на столешницу попа­дали пачки сигарет, простенькие зажигалки; Юлька поставила пару пустых консервных ба­нок вместо пе­пельниц. С бутылок с характер­ным звуком послетали крышки и… про­цесс пошел.

Пива прикупили по полтора литра на каждого – Белозеров счел необхо­димым добавить в общую кассу всю свою наличность, посему и раз­жились восемнадцатью бутылками дешевого «Жигулевского». Через пол­часа Павел уже не вспоминал о давней потасовке у подъ­езда, о разбитом аквариуме… Сквозь слегка затуманенный хмелем взор он с теплотою оценивал и убогую об­становку, и простоватых па­цанов, и немного ху­дощавую, но все же привлекательную Юльку, распоря­жавшуюся посу­дой и стара­тельно изображавшую хозяйку подваль­ной обители. Компания непринужденно болтала о чем угодно, кроме учебы и не­доразумений, произошедших накануне с но­вичком. А сам новичок с наслаждением прихлебывал пиво, слушал «Ку­кушку» Цоя и внимательно присматривался…

Бритый давненько занимался боксом и был жутким переростком, по два года проучившийся в пятом, седьмом и девятом классах. Умст­венными способностями де­вятнадцатилетний шалопай не блистал, а вот по всем физическим параметрам явно опережал нынешних одно­классников. Ходил этот бу­гай мягко, нос­ками внутрь, немного сгор­бившись и тупо сверкая беспо­щадным взглядом из-под рассеченных бровей, будто и в повседнев­ной своей жизни не желая расставаться с приоб­ретенными в ринге повадками. Павлу он с гордостью поведал о том, как «взял верх» над админист­рацией школы, решившей боле не ос­тавлять его на второй год и по­скорее отделаться от неблагополуч­ного ученика, портившего показа­тель успеваемости.

Светловолосый простак Клава постигал азы какой-то профессии, а точнее отбывал номер на третьем курсе одного из забытых богом профтехучилищ. Потому и он несколько месяцев назад отпраздновал полное совершеннолетие. Юрка выглядел подстать Бритому – разви­тая, плечистая фигура; накаченная шея; немалый рост; гибкость… Широкое скуластое лицо его с чрезмерною частотой озарялось бес­печной улыбкой, неизменно сопровождавшейся серией прерывистых утробных смешков. Из-за своих габаритов или же благодаря давней дружбе с Бритым, он числился вторым человеком в компании.

Ганджубаса с Юлькой тоже угораздило по разочку задержаться на второй год в одном из классов – обоим скоро исполнялось по во­сем­надцать. Красавчик Ванька производил стойкое впечатление лове­ласа – этакий тонкокостный, белокожий, с замашками сельского ин­телли­гента в первом колене. Матом ругался сдержанно, на спиртное не на­легал, зато постоянно вертел какие-то косяки из чистых тетрад­ных листов, сыпал внутрь нечто непонятное и медленно с наслажде­нием курил, закатывая под потолок выразительные глаза.

И только Валерон из всего разношерстного, грубовато-не­отесан­ного содружества обнаруживал на лице признаки интел­лекта; славы второгод­ника не вкушал и приходился ровесни­ком Павлу.

Все пятеро были одеты скромно и неброско – видимо, родители лишних денег не имели, как и подавляющее большинство граж­дан по­селившихся в поселке Солнечный…

– А откуда у вас это странное словцо: «долбогрыз»? – осторожно поинтересовался Павел.

Парни заулыбались, а Юлька затараторила:

– Это наше фирменное ругательство! Здесь родилось, в подвале. Когда нашли и расчищали этот тупичок, Ганджубас случайно зацепил Бритого концом длинной трубы по лысине. Ну, Серега и выдал ему без под­готовки! С тех пор и прижилось.

– Понятно, – улыбнулся Павел. – А… что такое Ганджубас?

– Не слышал про «ганджубас»? – искренне поражаясь неведению новичка, вылупился на него Клавин.

– Не приходилось.

– Ну ты и салага… Вообще-то ты из центра – тебе простительно, – снисходительно молвил Юрка, разминая в банке тлевший окурок. – Это мы родом из самой жопы Горбатова – с Заво­дского района, и с детского сада финари в карманах носим. Дурь так на­рекли.

– Дурь?..

– Ты и этого, темнота, не сечёшь… – незлобиво проворчал стар­ший товарищ. – Про коноплю базар – ее в Горбатове по вся­кому кли­чут: дурь, муть, план, петрушка, ганджубас или просто гандж… Ино­гда и огур­цами называют для конспирации.

– А при чем тут… Иван?

– Тащится он от травки – любит покурить, когда капуста лишняя на кармане заводится. Вон вишь, опять косячину вертит!..

Старчук и впрямь, не обращая внимания на приколы приятелей, скручивал из бумаги самодельную папиросу.

– А кликуха у тебя ка­кая-нибудь имеется? – стукнул пустой бу­тылкой о столешницу Зубко. – А то все как-то по-до­машнему: Паша, да Паша!

– Нет, – сконфузился тот.

– Чё и в старой школе не было?

– Там иногда Итальянцем звали…

– Итальянцем?.. А с какого перепугу?

– Так, приклеилось… Я ж говорю: мы все повально футболом ув­лекались.

– И чё с того? И мы частенько на площадку ходим, по те­леку смотрим и на центральный стадион заглядываем.

– Не в этом дело, – уточнил Павел. – Просто один из моих старых друзей за немецкий клуб болел, потому и прозвали Мат­теусом. Дру­гой бредил сборной Аргентины – стал Бурруча­гой. К третьему – ярому поклоннику англичан прилепилась кличка Линекер. А я за итальян­ский Палермо болею, но именитых игроков там нет, потому и кличут Итальянцем.

– А давай мы тебя так и будем звать: Палермо! – внезапно пред­ложила Юлька.

– А чё, клёво звучит! – поддержали парни. – Согласен?

– Зовите, – пожал плечами Пашка.

Вида он не показал, однако по телу прокатилась радостная волна, а глаза довольно заблестели – о таком прозвище в своем старом дворе и в прежней школе Белозеров мог только мечтать.

– Так… Значит, в общаке опять пусто, – с тоскою вспомнил о на­сущных проблемах вожак группировки.

– Да, – кивнула Юлька, – последние мани в ларьке спустили.

– Завтра идем трясти народец, – постановил Бритый и, при­стально глянув на новичка, спросил: – Палермо, ты с нами или как?

– Ну, а с кем же еще?! – без сомнения в голосе отвечал тот.

Глава 3

– Палермо, ответь Бивню, – внезапно ожила радиостанция.

– Палермо на связи, – моментально ответил майор.

– Один, три, пятнадцать.

– Понял, Бивень. Возвращайся. Всем первая готовность.

Командир группы спрятал радиостанцию в верхний карман «лифчика», поправил на лице повязку и поймал на себе вопроситель­ный взгляд лейтенанта.

– Запоминай, – объяснил он, – первая цифра доклада по радио – количество в ко­лонне бронированных машин. Вторая обозначает обычные автомо­били. Третья – предположительное число вооружен­ных людей. Ми­нимум слов в эфир. Уяснил?

– Так точно.

– На плацу будешь отвечать по уставу, а здесь коротко: «да» или «нет». Советую выучить и наш сленг – пригодится. Как называ­ется твой гранатомет и его заряды?

Мальчишка пожал плечами…

– Хлопушкой его именуют, потому как граната слабовата. Чечен­ский полевой командир – кабан…

– А разве не «амир»?

– Про «амира» знает каждый пастух в этих горах? – вздохнул ко­мандир. – Еще раз повторяю: кабан. А его охранник или личный те­лохранитель – полоса­тый.

– Почему полосатый?

– Потому что всю службу охраны любого «кабана» мы окрестили – выводком.

– Ясно… – улыбнулся Топорков. – Я обязательно запомню.

– А теперь приготовься. Фугас, возможно, не остановит БТР, по­этому хе­рач хлопушкой под его передок, покуда не повредишь ко­леса. Броню вы­стрелами хлопушки не взять.

– А если в колонне не БТР, а танк?..

– Ну-ка, глянь на дорогу, – майор протянул ему бинокль.

Тот припал к окулярам и внимательно осмотрел ленточку шоссе.

– Что видишь?

– Пусто. Никого.

– Я не об этом. Следы от гусеничных траков на асфальте есть?

– Нет.

– Тогда оставь при себе фантазии! Наш клиент – не такая великая птица, чтоб его на танках сопровождали.

Наконец, из-за поворота появилась долгожданная ко­лонна. Майор Белозеров оказался прав – первым ехал пятнистый бэтээр, не­много раз­вернув крохотную круглую башенку с крупнокалиберным пулеметом вправо. За ним следовал темно-зеленый УАЗ, потом чер­ная иномарка, а замы­кала колонну такой же черный внедорожник.

– Хорошенько прицелься. Сейчас бронетранспортер поравняется с фугасом, одновременно с взрывом выстрелишь и ты.

– А если не попаду?.. – нащупывая дрожащим указательным пальцем спусковой крючок, прошептал Топорков.

– Попадешь. Возьми чуть выше… Вот так. Упреждение метров пятнадцать – скорость колонны все ж не маленькая. Все остальные гранаты тоже по бэ­тээру, пока не остановится. А я займусь теми, кто сидит внутри, чтоб не ус­пели воспользоваться пулеметом.

Он выдернул из кармана «лифчика» магазин с бронебойными па­тронами, вогнал его в приемное гнездо «вала» и щелкнул затвором. С помощью этих боеприпасов «валу» вполне было по силам спра­виться с тонкой боковой броней БТР.

Колонна приближалась к заветному рубежу – оди­ноко растущему на обочине тонкому деревцу. Неподалеку от него и был зало­жен ра­диоуправляемый фугас.

И вот граненое бронированное тело поравнялось с веш­кой…

Угасающее эхо оглушительного грохота трижды пронеслось над узкой долиной, рассеченной пополам черной дорожной ленточ­кой. Спустя мгновение и лейтенант выстрелил гранатой. И тут же со скло­нов затрещали пулеметные очереди, забухали снайперки…

От сильного взрыва фугаса бронированная машина резко виль­нула вправо, но удержалась в пределах полотна и, почти не снижая скорости, ехала дальше. Первый заряд из подствольника разорвался с небольшим не­долетом, повредив одно из правых колес; зато второй и третий точно угодили под брюхо. Вел по бэтээру оди­ночный, при­цельный огонь и командир группы. Вел до тех пор, пока тот не оста­новился, зарыв­шись носом в дорожный приямок метрах в трехстах от дымившей на обочине воронки. Торчащий из круглой башенки круп­нокалиберный пулемет умолк, успев лишь коротко ог­рызнуться по соседней возвышенности, где никого из нападавших не было и в по­мине.

Рядовые бойцы спецназа слаженно и четко, словно на трени­ровке, разобрались с пассажирами автомобилей, высыпавших пона­чалу из салонов и открывших беспорядочную пальбу в разные сто­роны. Оставшиеся конвоиры заметались вокруг машин, не понимая, откуда ведется огонь, да и с ними снайперы разделались быстро. Спустя каких-то две-три минуты от начала операции дорога во­круг остановленной колонны была усеяна лежавшими телами.

– Мне с вами? – растерянно спросил Топорков вставшего из-за укрытия майора.

– Нет. Сиди здесь до команды. Гранаты остались?

– Так точно… То есть да! Целых две штуки.

– Вот и посматривай по сторонам, да про бэтээр не забывай. Уви­дишь неладное – стреляй, – отдал последний приказ командир группы и, не сни­мая с лица темно-зеленой повязки, направился вниз к дороге.

Молоденький офицер поменял позицию – перебрался на место майора – с нее лучше был виден едва не доехавший до следую­щего поворота БТР. Предпоследняя граната находилась в стволе, и при не­обходимости требовалось лишь прицелиться и нажать на скобу… Но пока обстановка внизу удивляла спо­койствием, и но­вичок попере­менно посматривал то на казавшийся мерт­вым брониро­ванный везде­ход с изодранной в кло­чья колесной резиной, то на спускав­шихся со склонов к трем легко­вым автомобилям товарищей.

Ему было жутко интересно: остался ли в живых тот, кого им над­лежало освободить и прихватить с собой в неблизкий обратный путь?.. Взыгравшее в юном воображении любопытство вопрошало: неужели вся операция, ради которой команда тащилась в такую даль по лед­ни­кам и отрогам, уже закончилась, только-только успев на­чаться? И не­ужто он, лейтенант, когда-нибудь тоже сумеет походить на молчали­вого сурового майора, коего рядовые бойцы боготворят, понимают даже ни с полуслова, а по одному лишь движению левой брови и слушаются пуще Министра обороны?..

Топорков тяжко вздохнул, искоса глянул на поверженный БТР с торчащим в сторону пулеметным стволом и снова принялся рассмат­ривать происходящее на дороге…

А на дорогу меж тем осторожно выполз из черной иномарки туч­ный мужичок с коротко подстриженными седыми волосами на голове и, задрав сведенные вместе руки, что-то громко за­кри­чал. «Должно быть, тот самый клиент, – смекнул лейте­нант и до­вольно хмыкнул: – Да… майор дело знает! Хоть и суховат, неулыб­чив, характер – ни приведи господь; да к тому же и методы… жестко­ваты. Но спец, тут не поспоришь!

Снизу послышался выстрел. Топорков встрепенулся, вытянул шею, вглядыва­ясь в фигуры… Тучный мужик тряс свободными ру­ками и лез обни­маться к спасителям.

– Ясно, пулей перебили наручники. Где же сержант – его, веро­ятно, ждем…

Он машинально глянул на БТР – тот по-прежнему стоял на обо­чине. Поднявшись, лейтенант отряхнул с камуфляжной куртки пыль, присел на край валуна, за которым находилась их с майором позиция.

И вдруг на секунду замер, прокручивая в голове поразившую до­гадку. Потом резко обернулся вправо…

Верно! Так и есть – пулеметная башня бронированной машины мед­ленно разворачивается назад, к расстрелянной колонне. Еще не­сколько секунд, и веер пуль сметет с дороги товарищей.

Наобум выпустив заряд из подствольника в сторону ожившего бронетранспортера, он бросился вниз, на ходу пытаясь перезарядить гранатомет.

– Сейчас… Сейчас наши парни услышат взрыв, все поймут и по­могут, – прерыви­сто шептал он не попадая гранатой в ствол.

Но взрыва не произошло – граната упала на склон и, проскакав мимо бэтээра по асфальту, юркнула в противоположный кювет. Заряд не сработал.

А не­видимый пулеметчик, почти закончив разворот башни на нужный угол, готовился открыть ураганный огонь.

Наконец, вторая граната скользнула внутрь ствола.

Теперь прицелиться, как учил сержант. Расстояние невелико – уже меньше ста метров. В два раза ближе, чем та расщелина, в кото­рую майор приказал попасть на пути сюда. Значит, нужно наклонить автомат ниже. Нет-нет, еще ниже…

Выстрел.

Прочертив в воздухе слабый дымный след, граната легла точно в цель – ударила по броне и взорвалась у самой башни. Однако этого было недостаточно. Майор предупреждал, да молодой офицер пони­мал и сам: сла­бым зарядом из подствольника со стальной броней БТР не совла­дать. Хлопушка, она и есть хлопушка…Тем более с ней не справиться пулями калибра 5,45, коими был сна­ряжен автоматный магазин.

Оставалось одно…

Продолжая бежать к дороге, он выдернул из разгрузочного жи­лета лимонку и без промедления метнул виз.

За ней последовала вторая, третья…

Метнув четыре из шести гранат, Топорков и не думал о необхо­димости прекратить движение, упасть, прижаться к земле и пере­ждать раз­рывы, со свистом разбрасывающие по всей ок­руге смерто­носные ос­колки. Сейчас лейтенант думал о другом и то­ропился дос­тать сле­дующую гранату…

Поспешно уходя от расстрелянной колонны, бойцы поочередно тащили раненного Топоркова на себе. Помочь в этом деле вызвался даже спасенный абхазский функционер – мужиком он оказался общи­тельным и свойским, не взирая на изнеженность долгим кабинетным сущест­вованием.

Небольшой осколок угодил лейтенанту в правую голень – навы­лет рас­порол мышечные ткани, немного задев при этом и кость. Обильное кровотечение удалось остановить, затянув под коленом ногу ре­зиновым жгутом. Рану обработали, перевязали, ввели обезбо­ливающее; но лейте­нант, хоть и порывался сначала передвигаться са­мостоя­тельно, сейчас выглядел неважно – бледность с испариной вы­давали изрядное стра­дание от боли и слабость от кровопотери…

Спустя пару часов скоростного марафона, майор приказал оста­новиться у реденького молодого лесочка для привала. Пострадавшему в первом же боевом крещении Топоркову сняли на короткое время жгут; бойцы с ловкой проворностью соорудили подобие носилок, и группа двинулась дальше – до наступления темноты следовало пере­сечь гра­ницу в обратном направлении.

Носилки тащили по пятнадцать-двадцать минут, далее уставшую пару бойцов меняла свежая. Здоровяк-сержант в установленный срок ме­няться отказался, и теперь, хватая ртом разряженный воздух, изда­вал сдавленно-клокочущие звуки за спиной старшего команды.

Скоро тот не выдержал:

– Бивень, выдвигайся вперед – поведешь группу. А мне надо по­думать и руки подразмять… Направление: северо-восток.

И, решительно перехватив спереди «ручки» носилок, подстро­ился под шаг нового лидера…

* * *

Вечер удался – бабла нашакалили вдоволь. Теперь можно было расслабиться и, отоварившись в ларьках спиртным, за­куской, сигаре­тами, дня три-четыре беспечно пировать в подвале.

Сам процесс обогащения большой сложности не представ­лял: каждый встречный мужского пола возрастом приблизительно от че­тырнадцати до два­дцати лет обя­зан был поделиться с пятью начи­нающими бандитами своими «не­трудо­выми доходами». Местные юнцы давно прознали о дружной и скорой на расправу банде и без лишних слов расстава­лись с купюрами. Всяческих не­знакомцев, чаще пуг­ливых и сго­ворчи­вых, пятерка парней отпускала с миром, предва­ри­тельно обчистив карманы и пригрозив: по­жа­луетесь – из-под земли достанем, и собствен­ное дерьмо без хлеба жрать заста­вим…

Палермо впервые участвовал в подобном промысле, и к заверше­нию «мероприятия» уверовал в полную безнаказанность сего пре­ступного деяния. И вдруг, под конец удачной экспроприации тради­ция безропотного расставания молодых граж­дан с на­лич­ностью была вероломно нару­шена…

– Ну что, Бритый, не пора ли к ларьку? У Юльки сумочка уже битком, – канючил Ганджубас, желая поскорее прикупить порцию травки.

Бритый и сам уж мечтал погреться в теплом подвале, опроки­нуть стаканчик-другой портвейна, послушать любимую кассету с Цоем… Да вдруг из-за угла навстречу вывернули четыре незнакомых сверст­ника.

– А ну, стоять! – не сумев унять азарта, сурово приказал он.

Четверка плавно замедлила движение и оказалась в плот­ном кольце пя­терых местных парней. Один из незнакомцев – вихра­стый и плечи­стый, держался молодцом – ни видом, ни жестом не вы­давая манд­ража.

Остановившись, он вызывающе спросил:

– Ну и чё за дела?

– Объясняем для долбогрызов, – смачно сплю­нул под ноги Вале­рон, – проход по этим улицам платный.

– Или фэйсы отмывать от крови замучаетесь, – растянул в злове­щей улыбке губы Клава, нарочито обнажая коронку из белого ме­талла.

Лишь один из пришлых смотрелся щуплым, пугливым коротыш­кой, глаза бес­порядочно бегали, правая рука суетливо и послушно поползла в кар­ман. Но трое дру­гих, достаточно высоких и складных, кажется, не собира­лись расставаться со сбережениями.

– Щас поглядим, кто кровью будет харкать, – буркнул вихра­стый и, всадив левым кулаком в поддых стоявшему ближе всех Ганд­жу­басу, молниеносно выставил вперед правую руку.

Тотчас из-под большого пальца с сухим щелчком выскочило лез­вие ножа.

Компания Бритого как по команде отступила на шаг. Отступил и Пашка, заворожено глядя выпученными глазами на зловеще побле­скивающий металл…

Все в этот миг померкло, все утеряло смысл кроме недлинного – сантиметров в двенадцать, белого лезвия. Белозерову чудилось, будто оно направлено хозяином и смотрит точно в его живот; будто стоит незнакомому пацану распрямить в локте руку и вонзиться оно – это чертово лезвие, прямо в его кишки или селезенку.

И никто не успеет его защитить.

Даже Бритый…

Приятели отступили ровно на один шаг, а Павел продолжал мед­ленно пятиться, пока не запнулся о бордюрный камень и не сел в жирную грязь. Тем временем впереди вспыхнула жестокая драка. Вспыхнула момен­тально, словно пук сухой со­ломы, подожженной на сильном ветру. Нерастерявшийся Бритый ка­ким-то образом выбил из руки незна­комца нож, и теперь на неболь­шом пятачке начался жуткий махач…

Участие в драке не при­нимали четверо: ползавший на ко­ленях и хватавший воздух ши­роко откры­тым ртом Ванька Ганджубас; обхва­тившая обеими руками сумку с добытыми деньгами Юлька; тщедуш­ный чужак с бледным, как мел лицом, прижавшийся лопатками к кирпич­ной кладке дома. И, наконец, шокированный видом смерто­носного лезвия Белозеров. А Бритый, Клава и Валерон в поте лиц сража­лись с тремя наглецами, попытав­шимися пренебречь здешними улич­ными законами и надру­гаться над теми, кто эти законы устанав­ливал.

Они дрались трое на трое. Бритый отменно работал обеими ру­ками – словно в тренировоч­ном бою на ринге выдерживал строгую дистанцию, и попеременно доставал то одного, то другого, то третьего противника хлесткими прямыми уда­рами.

Клава с дикими возгласами демонстрировал приемы каратэ: под­прыгивал, изворачиваясь вокруг собственной оси, бил пришельцев ногами; иной раз, опять же с высокой нотой на выдохе, проводил чув­ствительную серию ударов кулаками по грудной клетке.

У Валерона была самая хитрая тактика. Атлетическим телосложе­нием он похвастаться не мог, посему предпочитал нахо­диться по­дальше от соперников, однако его подвижная фигура регу­лярно появ­лялась то слева, то справа, то внезапно оказывалась позади непри­ятеля. При этом он удивительным образом поспевал прило­житься ко­ленкой, кулаком или локтем в самые болевые места незна­комцев.

И вскоре те, под сплоченным натиском компании дружных бой­цов стали сдавать: вихрастый уже стоял на одном колене, опустив го­лову и закрывая ее руками. Тело сотрясалось от жестоких уда­ров Бритого, плечи и грудь светлого джемпера покрывали пятна крови, обильно стекавшей по щекам, подбородку, шее. Второй смель­чак и вовсе рухнул на ас­фальтовую дорожку. Уткнувшись лицом в при­ямок, он, как и его товарищ, левой рукой защищал го­лову, а лок­тем правой ста­рался прикрыть печень. Третий спиной об­тирал кир­пичную стену, отворачивал окро­вавленное лицо и беспоря­дочно от­махивался от мутузившего его Ва­лерона…

– Всё мальчики!.. Вяжем драку! Всё!! – вдруг забегала меж разо­шедшихся друзей Юлька. – Не хватало нам еще мокрухи, закончили!!

Бритый, Клава и Валерон по инерции продолжали пинать строп­тивцев, но азарт угасал, удары слабели…

Скоро они отпле­вывались и от­кашливались – непро­должитель­ная драка с максималь­ной на­груз­кой явилась нелегким испы­танием даже для закаленных спор­том мо­ло­дых орга­низмов. А Юлька уже за­нима­лась промыслом: кинувшись к прижавше­муся спиной к холодным бе­лым кирпичам щуплому сверстнику, она в миг опустошила его кар­маны – в сумочку перекочевало несколько купюр и горсть мелочи. Та же участь постигла и троих участников драки.

– Так вам и надо, долбогрызы рогатые… Попробуйте суньтесь еще раз в наш район!.. – злорадствовала она, запихивая мятые деньги в су­мочку.

Потом, отдышавшись, заговорил Бритый.

Вначале он посмотрел на Павла с обманчивым спокойствием, но через секунду вдруг раздул свои ноздри и бешено крикнул:

– Ты чё, Палермо, кнопаря никогда не видел?! Ганджубасу про­сти­тельно – ему брюхо отшибли, а ты, какого хрена сопли жевал? Еще раз дрей­фанешь перед махачем – я тебе сам храповик сверну.

Белозеров растерянно промям­лил, обращаясь и к Зубко, и ко всем остальным членам банды:

– Я и в правду, мужики, не видел выкидных ножей. Вы уж изви­ните за ступор…

– Перед училкой будешь извиняться. А ну подойди к этому фраеру, – кивнул Бритый на владельца ножа.

Палермо сделал три шага и оказался напротив незнакомого парня. Тот покачивался и медленными неуверенными движениями трясущихся рук ощупывал грудь и голову. И ладони, и лицо, и плечи, и живот его были залиты кровью…

– А ну, засвети ему по чайнику! Да так, чтобы с копыт сле­тел!.. – зло распорядился вожак.

Возразить Пашка не решился. Лидер неприятельской группи­ровки едва стоял на ногах – опрокинуть его труда не состав­ляло. Бо­лее того, в другой ситуации Белозеров посчитал бы подло­стью доби­вать ослабленного, беззащитного человека. Но сейчас, под присталь­ными взглядами пятерых товарищей он обя­зан был это сде­лать. Или же трусость, проявленная им в самом начале стычки, так и останется не смытым черным пятном.

Коротко размахнувшись, он заехал парню кулаком куда-то в щеку – туда, где лицо оставалось чистым от крови. Тот издал сдав­ленный стон, взмахнул одной рукой и упал на спину, крепко уда­рив­шись при этом затылком об асфальт.

– Хреново бьешь, – уже без ярости сказал отходчивый Зубко и добавил: – завтра поедешь со мной на тренировку – в боксерский зал. А потом тебя Клава в каратэ поднатаскает. И будешь зани­маться, по­куда не научишься нормально драться.

Кто-то миролюбиво хлопнул новичка по спине, а Ва­лерон вне­запно кивнул куда-то влево:

– Обрываемся, братва. Уходим!..

Взоры товарищей устремились туда же – со стороны дороги, идущей из центра Горбатова, к месту ристалища лихо мчались два милицейских «уазика» с включен­ными красно-синими мигалками…

Глава 4

В серых сумерках наступавшей ночи спецназовцы услышали за спиной рокот вертолетных двигателей. Нырнув в полосу густого кус­тарника, росшего под нависавшим утесом, они наблюдали за эволю­циями двух винтокрылых машин странной, непривычной формы.

– Не пойму, американские, что ли?.. – пробасил сержант.

– Похоже на то. Нас ищут, – нехотя отвечал майор. – Скоро умо­тают восвояси – к побережью. По ночам в горах они не шастают.

– Пару «Стрел» бы сюда!.. С детства мечтаю хоть одному яст­ребу башку снести.

– Нельзя. Нас здесь нет, и никогда не было…

Только под утро, совершив утомительный переход через погра­ничный перевал и остановившись в лесистой лощине, командир группы сверил местоположение с картой и объявил о долгожданном отдыхе. Оставшиеся тридцать километров до площадки, куда должна была прибыть вертушка, им предстояло преодолеть следующей но­чью…

Под утро, после сеанса связи с комбригом, пришлось карабкаться по крутому склону ледника. Помещенного в альпинистскую беседку лейтенанта, поднимали до гребня предпоследним. За ним для под­страховки, отчаянно ковыряя лед закрепленными на ботинках «кош­ками», полз сержант. Восхождение отняло более трех часов и закон­чилось, когда солнце во всю слепило глаза…

Дефицит времени отныне не позволял останавливаться, отды­хать, согреваться горячими напитками – вертолет за ними, верно, уж вылетел. И взобравшись на ледник, команда без промедления отправи­лась дальше.

Приемлемая посадочная площадка располагалась восточнее той, где группа майора высадилась перед началом операции – правила секретной миссия запрещали дважды использовать одни и те же мар­шруты, биваки и площадки.

Командир снова повелел сержанту вести команду; сам же, под­менив его, тащил на пару с рядовым бойцом тяжелые носилки, да из­редка корректировал направление. Заветное, зеленое плоскогорье уже виднелось вдали, манило взоры этаким завершением, заветным фи­нишем трудного задания. Почти четверо суток минуло с того часа, как двенадцать спецназовцев вылетели из расположения бригады. Почти четверо суток неимоверных физических нагрузок; скудного питания; холодного порывистого ветра и неполноценного, беспокой­ного сна…

На подходе к площадке лидер внезапно вскинул вверх правую руку. Спецназовцы прекратили движение и в напряженном ожидании, вновь приготовили оружие. Замер, осторожно опустив самодельные носилки на землю, и майор…

– Отставить, – повелел он через несколько секунд, увидев иду­щего навстречу пастуха.

Рядом с опиравшимся на посох сутулым дедом, шествовали двое подростков – мальчуган лет четырнадцати и худощавая девчонка вдвое его младше.

– Сержант, проведи нашего клиента к площадке вон тем леском. Живо, чтоб местные его не приметили. И не задерживайтесь – верто­лет прибудет с минуты на минуту…

Бивень с абхазцем исчезли с тропы, остальные зашагали к мед­ленно передвигавшейся отаре. Завидев вооруженных людей, старик засуетился, забегал, отгоняя баранов в сторону, потом зашикал на де­тей и спрятал обоих за спину. На приветствие командира группы чуть приподнял над землей длинный посох и ответил что-то на своем языке хриплым высоким голоском.

– Мы должны их… в соответствие с приказом комбрига… – на­чал было Топорков.

Однако майор, тяжело дыша и не оглядываясь на раненного, пе­ребил:

– В чем же дело, давай – действуй. Автомат у тебя под рукой – стреляй, пока далеко не ушли!

Раненый промолчал.

– Приказчиков до хрена, а идиотских приказов еще больше! – хрипел командир с раздражением, – но ты усвой, лейтенант, а лучше сделай на члене вторую зарубку рядом с первой: уважающий себя сол­дат, не говоря уж о спецназовце, мирного жителя никогда не тро­нет!..

На протяжении всего полета Топорков молчал, устремив взгляд светло-серых глаз в потолок транспортного отсека. То ли вспоминал часы и минуты выполненного задания, то ли о чем-то мучительно раздумывал. Лишь когда вертолет, выйдя из крутого виража, присту­пил к снижению, он тихо позвал:

– Павел Аркадьевич… Скажите, Павел Аркадьевич, меня после ле­чения вернут в вашу команду?

– А ты сам-то этого хочешь? Еще не передумал мыкаться с нами по горам?

– Вы были правы – я действительно племянник одного из гене­ра­лов… – помедлив, ответил он, – не москвича… Он служит в штабе Приволжско-Уральского военного округа. Но, товарищ майор, кля­нусь, я направлен в вашу команду, не отбывать номер, не прятаться за ваши спины… Честное слово! Воевать хотел, потому и уговорил дядьку…

– Я понял это, – склонившись над лейтенантом и положив на его плечо ладонь, сказал командир. – Понял, когда ты, не думая о себе, несся со склона и забрасывал гранатами бэтээр… Думаю, проблем с твоим возвращением не возникнет – рана-то пустяковая.

– Я еще многого не умею… Но обещаю научиться и стать луч­шим! Обещаю, Павел Аркадьевич!

– Лежи, не дергайся, – остудил майор пыл попытавшегося при­встать парня. – Я не против твоего возвращения, да не мне ре­шать, а врачам…

Сразу после посадки к вертолету подкатила госпитальная «бу­ханка». Военные санитары уложили молодого лейтенанта на брезен­товые носилки и скоренько потащили к автомобилю с красными кре­стами на бортах. Тот смотрел на боевых товарищей полными слез глазами, словно прощался навсегда; успел неловко махнуть рукой, пока водила захлопывал дверцы. Машина помчалась по бетонке, а мрачные спецназовцы медленно побрели в другую сторону – на­встречу подъезжавшим «ПАЗику», «УАЗу» комбрига и черной ино­марке с тонированными стеклами для спасенного абхазского чинов­ника…

По окончании нудных формальностей: устного доклада об ис­полнении приказа и письменного отчета о ходе операции, майор Па­вел Белозеров добрел до расположения своей команды и, не раздева­ясь, упал на кровать.

Но прежде, чем провалиться в глубокий сон, ему опять вспоми­налась юность. Состояние было подстать тому давнему жутко-подав­ленному ожиданию по­явле­ния в школе ментов, разыскивающих тех, кто изрядно отделал школяров из соседнего района. И менты дейст­вительно появи­лись…

На следующий день Ганджубас нос к носу столкнулся в школь­ном коридоре с двумя ментами. Уча­стники вчерашней драки на заня­тия не пошли – остерегаясь возможных последствий, не желали пока­зывать залепленные пластырем рожи.

Нежданные гости, погу­ляв по длинным коридорам, надолго уе­динились с дирек­тором в его кабинете. И тема длинного разговора была очевидна.

Юлька отчалила с первого урока и со всех ног понеслась в подвал с дурным известием. А Ганджубас, дождавшись перемены, направил стопы в лаборантскую кабинета химии, где с начала этого учебного года обосновался его «надежный источник информации»…

– Маш, привет, – незаметно просочился он внутрь длинного по­мещения уставленного стеклянными шкафами, стеллажами и столами со всякими хитроумными устройствами. – Ты одна?

– Как видишь, – улыбнулась ему молодая девица в белом хала­тике. – Заходи.

Маша была студенткой выпускного курса педагогического инсти­тута и в единственную школу отдаленного микрорайона «загре­мела» для прохождения практики. А познакомились они год назад на одной из тусовок в центре Горбатова, куда смазливого Ваньку зата­щила его очередная пассия. Та пассия успела трижды смениться дру­гими, давно позабыл он и о том случайном, мимолетном знакомстве с Маш­кой, да вот, повстречав ее в своей школе, вспомнил. То ли для дела, то ли для флирта – не знал и сам, но вспомнил…

– Ты чего такой взъерошенный? – вымыв руки и вешая на крю­чок полотенце, спросила она.

– Помощь твоя нужна, – нежно целуя ее в щечку, пояснил Ганд­жубас.

Практикантка вздохнула:

– Опять понадобилось что-то разведать?

– Машенька, срочно, позарез… – осторожно обнял он ее за та­лию.

Юный ловелас был настолько красив, артистичен, обаятелен, что мало кто из особ слабого пола мог устоять, удержаться от искушения быть им соблазненной. Ежели, конечно, тот сам мечтал о победе и брался за дело всерьез.

– Чего опять натворил? – томно прошептала Мария, поднимая к нему лицо, закрывая глаза, а заодно и прислушиваясь к звукам в ко­ридоре.

Старшеклассник припал к ее губам, пустил ладони по аппетит­ным формам…

– Не здесь, Ваня, – дав ему немного времени на исследование своего тела, смутилась она, прервав упоительный поцелуй и горячо зашептала: – Приезжай сегодня вечером в общежитие…

Не выпуская девушку из объятий, он начал говорить, точно пред­лагая ультиматум: или выполнишь просьбу или я перестану быть по­слушным…

– У директора сидят два мента. Мне нужно знать, о чем они база­рят, – нашептывал Старчук в ее аккуратненькое ушко.

Та слушала и замирала, еле сдерживая стон, оттого что россыпи мурашек волнами бежали по телу, вызывая страстное желание близо­сти с чрезвычайно нахальным, но столь же беспредельно очарова­тельным мальчиком.

– Срочно, Машенька! – поцеловал он напоследок нежную шею.

– Хорошо… Я сейчас поднимусь в учительскую и как только уз­наю – найду тебя. Не исчезай с уроков…

Проведенное ментами на скорую руку расследование, результа­тов не дало. Не было им особого дела до драк сопливых подростков – весть о стран­ном самоубийстве мэра Горбатова, о пред­смертной за­писке, напи­санной его неверной рукой, будоражила и сотря­сала вла­стные и сило­вые структу­ры куда интенсивнее, чем зауряд­ная пре­ступность. Газеты и телеканалы чуть не каждый божий день вещали об убийствах, гран­диозных махинациях, разбойных нападе­ниях, скандалах… А тут ка­кая-то шантрапа! Мелкая потасовка. Ссора. Спор.

Но методы обогащения молодежной банде следовало поскорее менять, и майор улыб­нулся, припомнив, как тяжело давалось Бритому решение перейти к более цивилизованной форме отъ­ема денежных знаков – рэкету. Долго, очень долго его уговаривали друзья, а убедить смог лишь он – новичок Белозеров, предложив хорошо продуманный и реальный план действий…

* * *

– Вот, «одолжили» с того длинномера, – волоча по земле тяже­лый трос, кивнул Валерон на стоящую рядом с высотным домом ог­ромную фуру.

– Молодцы, – прошептал вдохновитель идеи Палермо, обматы­вая висевший на конце троса небольшой железный крюк мокрой тряпкой. – Теперь осто­рожно цепляйте крюк за силовой каркас ларька. Только очень тихо – старай­тесь не греметь, чтоб продавец не услышал.

– Да он подушку, небось, давно щекой придавил, – хихикнул Клава.

– Делай, что говорят, – приструнил Бритый.

Пригнувшись, Валерон с Клавой метнулись к металлической будке, с нарисованной во всю боковую стенку уродливой пачкой «Мальборо». Маленькое оконце за решеткой, обращенное к дороге, светилось тусклым светом – торговая точка работала круглосуточно, обслужи­вая в ночное время в основном проезжавших мимо водите­лей.

Скоро крюк был аккуратно зацеплен за толстый стальной швел­лер.

– Отлично. Осталось дождаться покупателя на мощном автомо­биле, – оценил Павел работу товарищей.

Кажется, задумка Зубко и Белозерова начала понемногу доходить до бок­серского разума лидера группировки. Лицо Зубко озарила до­вольная улыбка и, не сдержавшись, он вполголоса похвалил при­ятеля:

– Ну, ты изобретатель!.. Прям этот… Лобачевский! Что бы мы без тебя делали?!

– Лобачевский – математик, – поправил Пашка.

– Один хрен – не дурак же!

А скоро к убогой металлической будке подкатил приемлемый транс­порт – из-за поворота вырулил припозднившийся рейсовый ав­тобус, вальяжно завернул на обочину и плавно остановился вровень с ларь­ком. На асфальт спрыгнул пожилой водила, усталой походкой обошел спереди тупоносую кабину и направился к решетчатому окошку…

В ту же секунду проинструктированный Павлом Валерон по-ко­шачьи прошмыгнул к корме старого тарантаса, подтянул подаваемый Клавой трос и накинул его петлю на задний автобусный крюк. Затем четверка парней незаметно отбежала от дороги, юркнула меж жилых домов и, задержавшись у ровного рядочка недавно посаженных моло­дых деревьев, наблюдала за происходящим с безопасного расстояния.

Вот водитель с покупками под мышкой снова обошел кабину в обратном направлении. Хлопнула дверца, загудел двигатель, автобус тронулся и стал набирать скорость. Вдруг послышался жуткий скре­жет металла – ларек резко качнулся, крутанулся вокруг соб­ствен­ной оси и начал заваливаться набок; свет внутри его погас – рас­сыпав сноп искр, от крыши отлетел электрический провод.

Автобус резко тормознул, да было уж поздно – сварная будка с грохотом и звоном разбивавшихся внутри бутылок ухнула наземь.

– Бли-ин!.. Сковырнули, братва! – с детской искренностью возра­довался Бритый.

– Крепкий оказался «скворечник»! Гы-гы-гы… – прерывисто за­ржал Клава. – Не развалился!

– И насколько я понимаю, – веско добавил Валерон, – ни одна сволочь не докажет, что это наших рук дело.

– Пошли по домам, – усмехнулся Палермо. – Нам нужно выдер­жать небольшую паузу, а потом снова наведаться к Фирсу. Ду­маю, через пару дней этот долбогрыз будет сговорчивей.

И четверка счастливых приятелей разошлась к разным подъездам длинной многоэтажки…

Прижимистый Фирс после этого случая действительно стал сго­ворчивей, но перед этим, сволочь, успел на­царапать заявление в от­де­ление милиции. Легавые дважды прислали то ли опера, то ли сле­дака – тот мирно и без особых надежд на успех бе­седовал с какими-то со­мни­тельными свидетелями, и даже с тремя пар­нями из банды: с Бри­тым, Клавой и Валероном. Они же, за­годя сгово­рившись, спо­койно стояли на своем: знать, мол, ничего не знаем, спали без задних ног и ничего не видели – родители могут подтвер­дить. Так и отбыл мужи­чок в гражданке из микрорайона Сол­неч­ный не солоно хле­бавши.

А зараза Фирс, матерно повздыхав и исплевав пол отремонтиро­ванного ларька, дней через пять сам нашел Бритого.

– Ладно, хрен с вами, держи, – пробурчал он недовольно, про­тя­гивая Сереге двадцать тысяч, – надеюсь, мой новый ларек не пе­ре­вернется набок.

– Точняк – не перевернется. Мы об этом побеспокоимся, – рас­плылся боксер в широченной улыбке и попрощался с владельцем взя­того «под охрану» объекта ровно на неделю.

Через неделю торгаш должен был выложить очередную два­дцатку – не столь великие деньги по сегодняшним меркам, однако ус­пешное на­чало процессу обогащения стартовало.

Спустя двое суток под вторым ларьком, хозяин которого – хохол Визглявых прославился неимоверной жадностью, бабахнуло само­дельное взрывное устройство. Незатейливую штуковину из спичек, охотничьего пороха, проводов, батарейки и старого будильника соби­рал начитавшийся боевиков и детективов Па­лермо. Заряд он поста­рался рассчи­тать таким образом, чтобы не причинить вреда моло­денькой продав­щице. Говоря языком настоящих профессионалов: это была шу­мовая мина, доработанная обычным часовым механизмом. И грохнула эта мина так, что перепуганную, но целехонькую девчонку отпаи­вали ва­лерьянкой врачи скорой помощи. А потом она наотрез отказа­лась вставать за прилавок, пока хозяин не уладит дела с бан­дитст­вующими «минерами». Других охотников за­менить девицу в та­ких взрывоопасных условиях не сыска­лось, и пришлось Визглявых идти на поклон к Бритому.

Третий ларек, обустроенный воедино с автобусной останов­кой, «случайно» затопило. Палермо присматривался к нему пару дней, на­резая преогромные круги вокруг, пока в голову не пришла удачная мысль. Будка зани­мала «выгодное» рас­положение – стояла в кювете, немного ниже на­сыпи проло­женного из го­рода шоссе; сбоку к шоссе полу­кольцом примыкала второстепенная дорога, обра­зуя этакое замкнутое про­странство в низменности. А сзади, метрах в двадцати от ларька, очень кстати нахо­дился канализационный люк местного «Во­до­канала». Дело было обстряпано в считанные минуты: под покро­вом ночи здоровяк Бритый снял тяжелую крышку; Валерон улегся рядом с люком и све­тил фона­ри­ком, а Клава спустился вниз и открыл испо­линский вен­тиль какого-то крана. Внутри заклокотала вода, за­полняя узкие подземные магистрали, а через полчаса, не найдя боле свобод­ных полостей, бурные по­токи хлынули через край и ровнехонько по­неслись к уродливому тор­го­вому соору­жению. Продавец мирно дре­мал, пока уровень воды не достиг его расслабленного тела. Потом он отважно сражался за спа­сение еще не погибшего товара – закидывал размокшие коробки на верхние полки стеллажей, орал дурным голо­сом редким прохожим, требуя куда-нибудь позвонить… Да было уж поздно.

Четвертый и все последующие торгаши соглашались платить дань банде изобретательных и нахрапистых юнцов безропотно.

* * *

– Как вы попали в спецназ? – включив диктофон и поднеся его поближе к майору, задала она свой первый вопрос.

– Просто. Как большинство других офицеров. Окончил Рязанское училище, послужил в десантуре, подал рапорт…

– Давно воюете в Чечне?

– Почти всю вторую кампанию. С небольшими перерывами.

– С чем связаны перерывы? Ранения?..

– В основном…

– А где-то за пределами Чечни воевать приходилось?

– Нет, – помедлив, словно размышляя о вариантах ответа, сказал высокий, черноволо­сый, ладно сложенный мужчина.

– Давайте поговорим о причинах этой войны.

Он медленно повернул голову в ее сторону. Его глаз за темными оч­ками видно не было, но девушка-журналистка догадалась, сколь ве­лико в них недоумение по поводу прозвучавшей фразы.

– Хорошо, – передумала она, – давайте сформулируем вопрос иначе. Как лично вы относитесь к происходящему здесь?

– Никак. Это моя работа, за которую я получаю деньги.

– То есть вас не интересует, кто принимал решения, и что за этим стояло…

– Я уже ответил, – холодно произнес спецназовец.

Не прошло и двух дней после возвращения его группы с грузин­ской границы, как пришел срочный вызов в штаб бригады. Толком не отдохнувший, не выспавшийся Белозеров примчался, словно на по­жар, ошибочно посчитав вызов стартом новой операции. Однако в ка­бинете, помимо комбрига сидела эта дамочка – дожидалась, страстно желая взять интервью у какого-нибудь героя чеченской войны.

– Вот, один из самых достойных представителей героической профессии, – порекомендовал пожилой вояка и, пожимая руку во­шедшему майору, попросил: – Павел Аркадьевич, не откажите нашей гостье – уделите полчаса.

В другой ситуации Палермо послал бы девицу куда подальше, да комбрига – прямого и честного мужика уважал, и обижать не хотел. Потому пробурчав что-то в ответ, повел журналистку в курилку, рас­положенную в тени раскидистого граба. Уединившись с ним на ла­вочке, та прежде сдержанно поблагодарила за согласие побеседовать, пре­дупредила о своем «отнюдь не простом отношении к чеченской войне» и объяснила, что данное интервью послужит основой заду­манного ею грандиозного очерка…

– Много ли чеченцев лишились жизней, благодаря вашим уси­лиям? – озвучивала она все более провокационные вопросы.

– Не считал.

– Но ведь у каждого из убитых вами и вашими людьми остались семьи, дети…

– Плевать мне на их семьи. У моих бойцов тоже есть дети. На войне существует только одно правило: не убьешь ты – убьют тебя.

Девушка выразительно кивнула, отведя взгляд в сторону. А он, для чего-то нацепив перед началом разговора темные очки, продол­жал незаметно разглядывать ее…

Во-первых, бескомпромиссность и категоричность суждений ба­рышни весьма удивляли и озадачивали.

Во-вторых… Молодая журналистка была чертовски привлека­тельна. Черные джинсы и свободный тонкий джемпер с глухим во­ротником не могли скрыть великолепной фигуры. Красивое лицо не портило ни чрезмерно серьезное выражение, ни отчетливо читав­шееся на нем непонимание поступков и мировоззрения сидевшего ря­дом мужчины. Грудной голос не звучал раздраженно или грубо от сквозившей неприязни…

А в-третьих, в какой-то момент ему показалось…

– Значит, вы всерьез полагаете, что чеченскую проблему спо­собны разрешить исключительно жестокость, кровь и насилие? – не унималась девица, нахально приближая к его лицу миниатюрный диктофон.

– Не о мирном населении речь. А терроризм заслуживает адек­ватных действий, – поморщился офицер.

– Вы всегда находите время, чтобы разобраться перед убийством: кто маячит в прорези прицела – мирный человек или боевик?

Ее вопросы уже не на шутку раздражали широкоплечего муж­чину, да раздражение усмирялось и не выплескивалось наружу по од­ной странной причине. С каждой минутой разговора со стройной длинноволосой девушкой, Павел все боле утверждался в нежданно пришедшей на ум догадке...

Глава 5

– Сколько их?

– Трое. Два мужика и баба.

– Кто они?

– Журналисты. Один из мужиков похож на оператора.

– Камера?..

– Да, в правой руке. Две сумки на ремнях с какими-то причинда­лами, а на левом плече тре­нога.

– А баба – не та ли журналистка, которой я по просьбе комбрига вчера давал интервью?

– Совершенно верно, Павел Аркадьевич – та самая.

– Вот как?.. Это несколько меняет дело, – нахмурился Белозеров. – И как же они угодили к ним в лапы?

– Более идиотской ситуации не бывает, майор! Чеченцы перехва­тили переговоры штаба бригады с одним из блокпостов по радио. Ну а потом… Потом дело техники – уп­редили и устроили засаду на до­роге.

Пожилой подполковник какого-то маловлиятельного Департа­мента ФСБ, по случаю оказавшийся в этот час старшим от «конторы», продолжал обиженно выговари­вать, морща лоб и роясь при этом ко­ротким мизинцем в ухе. Он пых­тел сигаретой и нервно расхаживал вдоль длинной лавки, слегка сгорбившись и пригнув голову, чтоб не касаться провисшего «потолка» курилки – пыльной маскировочной сетки. Десятки солнечных пятен самых при­чудливых форм, прорыва­ясь сквозь полинялую сеть, плясали и стре­мительно бегали по его об­рюзгшему телу, облаченному в наглаженную камуфлированную форму…

– …Уж сколько бьемся с этими армейскими разгильдяями, а воз и ныне там! Ну, непременно отыщется какой-нибудь пехотный ум­ник!.. Двадцать раз воспользу­ется кодовыми таблицами, а на двадцать первый обязательно попрет в эфир открытым текстом…

Майор Белозеров сидел на другой лавке – той, что была врыта в светлый грунт под прямым углом к первой. В начале беседы он ощу­тил острое желание стрельнуть у подполковника сигарету да как сле­дует затя­нуться густым табачным дымком. Затянуться так, чтобы хоть мысленно унестись отсюда подальше…

Он собрался бросить курить и снизил дневную норму сигарет до минимума. Сейчас страдал от от­чаянного желания на­плевать на табу и, дабы перебить это желание, закинул в рот две подушечки же­ва­тельной резинки. Уловка отчасти помогла – он забыл о привычке и стал безмятежно рассматри­вать светопреставление на комуфляжке фээсбэшника, да изредка вы­тяги­вать из него значимые для предстоя­щей операции детали. Тот об­стоя­тельно отвечал, однако, приглядыва­ясь к визави, все боле убеждался: известный в штабе группировки спецназовец, не пи­тает иллюзий от­носительно положительного ис­хода дела.

Не прошло и трех дней после возвращения Белозерова с группой из при­гра­ничного с Грузией высокогорного района. Он не успел даже тол­ком отоспаться; не успел насладиться вкусом нормальной, горячей пищи; не ус­пел привести себя в порядок – нижнюю часть лица до сих пор покры­вала густая щетина. Какую задачу он выполнял в горах со своими ор­лами, не знал даже подполковник – секретность, сопровож­давшая всю операцию от старта до финиша, была беспрецедентной. Впрочем, та­ким же беспрецедентным было и равнодушие к судьбе трех журналистов, написанное на уста­лом лице майора и отчетливо сквозив­шее в его голосе и жестах.

Однако, узнав, что к боевикам угодила и та въедливая баба, что пытала его в тени граба до идиотизма прямолинейными вопросами, отношение Палермо к происшествию слегка переменилось…

«Как же меня все это достало!.. До блевотины, до желания вре­зать в челюсть! Каждодневные приказы, ди­рективы, вводные… Ваши покрасневшие от исполнительности саль­ные рожи; демагогия с кипу­чим бездельем, – сонно про­вожал Палермо спину офицера безопасно­сти со стекавшей по ней ярко-желтой рябью; потом наблюдал за его воз­вращением, за уст­ремлявшейся вверх по груди и плечам солнеч­ной мозаикой… И спрашивал про себя: – А куда ж смот­рела твоя доблестная служба, когда жур­налисты запрашивали разре­шение на въезд в зону боевых действий? Почему их не сопровождали твои люди? Почему опас­ность, навис­шая над их головами сейчас, не про­считывалась тобой на­кануне?..»

– …Вот этот фофел из штаба бригады и выложил все до единой карты, – приглушенно, с оглядкой по сторонам сокрушался подпол­ковник, – обстоятельно об­рисовал детали такому же трепачу как и сам: маршрут, время, со­став… Ну да я раз­берусь с обоими мерзав­цами! Это уж я обещаю!..

– На чем уехали писаки? – монотонно интересовался майор.

– На «уазике». Трех журналистов сопровождали водила и стар­лей…

«И «прослушка» гроша ломанного не стоит! Чем занимался отдел «Л», призванный следить за эфиром и пресекать открытые пе­рего­воры? – слегка прищурив серые глаза, невозмутимо рас­смат­ривал он возрастного служаку. – Один из абонентов сидел в командно-штабной машине, стоящей в пяти метрах от вашей конторы. Сидел и преспо­койно бакланил в эфир на хо­рошем русском языке! А теперь вот ты прибежал ко мне; жалуешься на «фофелов»; просишь срочной по­мощи…»

– Когда, по вашим расчетам их перехватили?

– Где-то часик назад... – потерянно остановился посреди курилки подполков­ник; застыли на его камуфлированной куртке и солнечные пятна.

«Какая прелесть. Хорошо, что не вчера… – усмех­нулся Белозе­ров. – Твоих журна­листов, уважаемый чекист, за этот часик могли за­трам­бовать живьем под метровым слоем земли. Могли свя­зать и, рас­поров брюхо, понемногу и не торопясь скармли­вать внут­ренно­сти со­бакам – так, чтоб работники средств массовой информа­ции са­мо­лично лице­зрели процесс животной трапезы. Могли просто и неза­тейливо рас­крошить им головы камнями иль прикладами – вариа­ций на данную тему существует множество. Гуманностью ме­стный со­циум отнюдь не страдает. И ты это знаешь, подполковник. Знаешь, а приезжаешь ко мне спустя целый час!»

– Каким образом к вам поступила информация о захвате? – ров­ным тоном спросил он.

– Девка… То есть… журналистка успела связаться по мобиль­нику со своим редактором. А уж тот перезвонил в нашу структуру.

С минуту Белозеров сидел в задумчивости. Отныне его не инте­ресо­вала игра ярких всполохов на одежде подполков­ника, не интере­совал и сам подполковник. Лишь нижняя челюсть иногда маши­нально совер­шала плавное движение вниз и вверх. Вниз и вверх…

– О чем еще происходил базар? – наконец очнулся он от разду­мий.

– Что? – не понял пожилой офицер.

– У вас есть распечатка переговоров двух связистов?

– Э-э… Со мной нет. Но я помню их короткий разговор едва ли не дословно. Они болтали о журналистах… о маршруте их движе­ния… А потом… – он снова наморщил лоб, ладонь пару раз ширк­нула вдоль глубоких борозд, – потом наш связист проговорился об артистах…

– Каких артистов? – медленно поднял бровь майор.

– Так шантрапа ж понаехала из столицы! Как их, господи?.. А, вспомнил: фабрика звезд! В нормальных-то городах их, видать, не особо жалуют, так здесь несколько концертов намерены дать.

– Где именно?

– Э-э… В Ханкале. На аэродроме и в комендатуре.

Спецназовец улыбнулся. Впервые за всю беседу с фээсбэшником в его глазах появился азартный блеск; обрадовался нежданной пере­мене и подполковник…

– Так вы поможете? – с оттенком надежды спросил он.

– У журналистов остается один шанс. И тот мизерный, – резко поднялся майор и направился к выходу из курилки. – Едем в штаб бригады.

– Едем… – пожал плечами специалист в области безопасности и торопливо зашагал за молодым человеком.

По их спинам желтыми ручьями потекли вниз игривые лучи, а когда маскировочная сеть осталась позади, на плечи обоих об­рушился водопад яркого света…

* * *

– Понимаем ваше беспокойство, понимаем!.. Не волнуйтесь – скоро по­едете дальше. Вас, наверное, уже заждались поклонники и на аэро­дроме, и в комендатуре… – широко улыбнулся подполковник ФСБ, проходя мимо группы молодых людей, обосновавшейся вместе с ве­щами на территории штаба бригады.

Он был не прочь поболтать, поддержать упавший дух «фабри­кантов», да майор, слегка сбавивший темп возле артистического «та­бора», настойчиво потянул за рукав – к стоявшим за углом здания двум командно-штабным машинам с вознесшимися высоко в небо те­лескопическими антеннами…

– Вы уж извините нас, мы скоро все уладим, – раскланялся фэ­эс­бэшник и кинулся догонять молчаливого спутника.

– Ну, наконец-то, нашего дядю прошибло на позитив! – надменно процедила юная темноволосая фурия, проводив косым взглядом уда­лявшихся офицеров. Висевшая на фурии красно-черная футболка превосходила ее миниатюрную фигурку размеров на десять-двена­дцать…

– А по мне хоть все три дня, указанные в договоре, на этой лу­жайке просидеть… – лениво потянулась симпатичная длинноволосая блондинка, привалившись спиной к объемной, мягкой сумке.

– Мы концерты должны отрабатывать, а не на травке задницы плющить! – зло сплюнул на ухоженный солдатами газон высокий длинноволосый юноша в светлых джинсах с множеством узких гори­зонтальных дыр. Поправив модные солнцезащитные очки, ехидно до­бавил: – Иначе плакали ваши бабосы, забитые в этих дого­ворах!..

А майор через пару минут уже нависал мускулистым торсом над поникшим моложавым сержантом срочной службы, сидевшим у ра­ции в душном, ме­таллическом кунге автомобиля.

– И запомни, – говорил он быстро и отчетливо, – ты должен бак­ланить со своим корешком с блокпоста с той же непринужденностью и беззаботностью, с которыми выдавал информацию о следовании по этой трассе журналистов. Усек?

Испуганный сержант, поначалу решивший, что командир особой группы спецназа прямо сейчас изобьет его до полусмерти за выход в эфир открытым текстом, быстро кивал и был согласен на все.

– Где, по-вашему, произошел захват? – обернулся спецназовец к подполковнику.

Тот наклонился над картой, поелозил пальцем по значительному участку извилистой красной линии:

– С абсолютной точностью на этот вопрос не ответишь… Вот где-то тут.

Майор щелкнул авторучкой, отсек искомый участок двумя ма­ленькими крестиками и спрятал карту в набедренный карман. И вновь его колю­чий и требовательный взгляд уперся в затылок молодого свя­зиста, за­тем скользнул по его мелко дрожащим пальцам…

– Успокойся, сержант. Тебя, разумеется, накажут за допущенное нарушение. Однако жизни не лишат, не кастрируют и из страны не вышлют. Соберись и выходи на связь – мы понапрасну теряем время.

– Понял… Понял, товарищ майор!.. – прошептал бледный сроч­ник и дважды кашлянул в кулак. Водрузив на голову гарнитуру и не­много приободрившись, поднес микрофон к губам: – «Кефаль», от­ветьте «чинаре». «Кефаль», вас вызывает «чинара»…

* * *

Челюсти спецназовца перемалывали жвачку нехотя и лениво, но действия были легки и стремительны – время здорово поджимало. С той же решительной поспешностью после разговора сержанта с дале­ким блокпостом он вызвал к штабу двенадцать человек из своей ко­манды. Лишь после этого покинул ГАЗ-66, щурясь от яркого солнца, обошел стоявшие рядком легкобронированные тягачи МТЛБ и на­помнил подполковнику:

– Только теперь уж будьте любезны, обеспечить надлежащий режим секретности переговоров по радио.

– Обещаю, Павел Аркадьевич – приму все меры! – тряс головой и промокал платком шею служака из ФСБ. – По­верьте: вариант быст­рого освобождения живых и здоровых журнали­стов меня устраивает в тысячу раз больше, чем зуботычины от сто­личных комиссий и взы­скания от на­чальства. Обеспечу полную скрытность действий!

– Ну, положим, живых и здоровых я вам не обещал, – остудил его пыл спецназовец. – Гарантированно могу привезти остывшие тела. Хотя… было бы жаль ее.

Подполковник нервно сглотнул и просипел:

– Чем еще могу быть полезным?

– Когда подойдем к эстрадной шпане, сделайте испуганное лицо…

Команда «фабрикантов» уже нервничала. Незапланированная за­держка в крохотном городке по дороге к двум войсковым соедине­ниям, где планировалось дать концерты, затягивалась. Пожилой под­полковник предложил переждать за­минку под пологом большой квадратной палатки. Длинноволосый юноша в драных джинсах и фу­рия в платье-футболке прошлись до предложенного при­станища, да тут же воротились, морща конопатые, без грима носы – в палатке ки­сло пахло резиной, было пыльно и душно. Потому и пари­лись на юж­ном солнце второй час кряду. А па­латку «оккупировали» звукоопера­торы, гримеры, костюмеры и про­чий, не болеющий звезд­ным недугом люд.

– Иде-ет, наше пузатое сокровище!.. – протянула фурия, завидев подполковника, семенящего за молодым майором.

– Мы все уладили! – объявил фээсбэшник, не дойдя до «звезд» десяти шагов, а, приблизившись, таинственно понизил голос: – Дальше ехать без вооруженного сопровождения опасно! По­едете под усиленной охраной специального подразделения. Это про­фессионалы высочайшего уровня.

– Да вы что?! У вас и такие есть? – картинно округлила глаза все та же девица.

– Имеются, – успокоил подполковник, не распознав подвоха.

Вторая, пряча улыбку, отвернулась, а длинноволосый юнец – то ли поздний сынок, то ли ранний внучек известной певицы, тонко за­голосил, подбирая с травы сумку с личными вещами:

– Ой, ну, слава богу! А то без них бы мы описались со страху прямо в автобусе!..

Однако, шагнув к раскрытой автобусной дверце, юнец неожи­данно столкнулся с майором. Ранее, в окружении миниатюрных ху­деньких девиц, мальчишка казался высоким, статным, с развитой спортивной фигурой, однако сейчас, стоя перед широкоплечим мус­кулистым офицером, вдруг пре­вратился в щуплого доходягу. Все за­мерли, ожидая чего угодно: ру­коприкладства, ничем не прикрытой ярости, нецензурного потока…

В полном безмолвии спецназовец дожевал резинку и вынул ее изо рта. Загорелая крепкая рука с закатанным до локтя рукавом ка­муфляжки аккуратно сняла с лица артиста модные темные очки. Дру­гая основательно прилепила белый комок к одному из стекол. Затем с той же педантичностью майор вернул очки на лицо «фабричной звезды» и негромко, но так чтобы слышали все, посоветовал:

– Туалет за углом штаба – рекомендую перед поездкой лишнее слить. Отъезд через три минуты.

В это время к лужайке уже подкатывал бэтээр; на броне сидели хорошо экипированные бойцы спецназа, и майор отправился им на­встречу. Подполковник же, глядя на потянувшийся к автобусу граж­данский люд, проворчал:

– Надо бы надеть на них бронежилеты. А то ведь и не ведают, во что встряли…

– Что это он себе позволяет?! – пробурчала фурия, подходя к длинноволосому приятелю.

Тот отковырял от очков жвачку, зло отшвырнул ее в сторону и хотел выкрикнуть что-то обидное вслед офицеру, да завидев, как он ловко поймал брошенный таким же здоровяком автомат, как одним движе­нием всадил в него черный магазин, как натянул на ладони ко­роткие кожаные перчатки и… передумал.

– Осталась минута, – бесстрастно объявил майор и вслед за шес­теркой своих людей поднялся в салон автобуса.

Взрослый состав прибывшей певческой группы уже сидел в мяг­ких кресалах; большинство примеряло бронежилеты, подтягивало и регулировало плечевые и поясные лямки. И лишь капризная «дет­вора» все еще что-то из себя строила…

– Заводи, – глянув на часы и усаживаясь на переднее сиденье, скомандовал Белозеров водителю

Тот послушно запустил двигатель…

– Стас, Анжела! – закричали сердобольные подружки, – ну да­вайте же быстрее!

Однако длинноволосый с фурией неторопливо засте­гивали сумки, явно провоцируя майора.

– Поехали, – откинулся он на спинку сиденья.

Водила пожал плечами, выжал сцепление, воткнул передачу и, плавно тронул, на ходу закрывая высокую дверь.

– Эй-эй-эй! Товарищи военные!

– Остались же люди!

– Остановите автобус!.. – дружно зашумел народ в салоне.

Водитель трусовато посматривал на главного спецназовца, а тот, казалось, вот-вот прислонит голову к высокой спинке и закроет в по­лудреме измученные бессонницей глаза…

– Да что ж вы делаете, в конце концов?! – раздался рядом возму­щенный голос какой-то женщины, скоренько пробравшейся вперед по узкому проходу меж кресел. – Вы разве не видите – люди отстали?

– Эти люди не выполнили мой приказ, – спокойно объяснил офи­цер.

– Какой приказ?.. Они же не военные! – изумленно и на высо­кой ноте вопрошала тетка.

– В зоне боевых действий вы обязаны беспрекословно подчи­няться приказам отвечающих за вас офицеров. Вас инструктировали, не так ли?

– Нам раздали какие-то памятки, но никто о подобном не гово­рил…

– Советую почитать на досуге. Там встречаются полезные соче­тания букв.

– Э-э… Ну а как же быть с теми?.. С отставшими?.. – расстроено промямлила женщина.

– Их подберет бэтээр. Потрясутся полчаса на броне – в качестве наказания.

И он снова погрузился в свои мысли, мгновенно позабыв о бу­зивших на задних сиденьях артистах…

* * *

Родители Павла немало удивились появлению сына с объ­емными пакетами в руках.

– Что это у тебя? – спросила мать, застыв в дверях зала.

– Новая одежда, – слегка смутившись, отвечал он. – Мы нашли с друзьями неплохую работу, сегодня получили первую зарплату.

– Работу? – вскинул брови, подошедший с кухни отец. – Что же ты раньше ничего не говорил?.. И какую же, если не секрет?

– Так… Некоторая помощь мелким коммерсантам в организации охраны, сделок и товарооборота. Вот держите, на продукты или еще куда.

Повзрослевший сын протянул несколько оставшихся крупных купюр. Мать то ли с недоверием, то ли с робостью взяла их; вопроси­тельно взглянула на мужа…

– Тебе ведь еще нет восемнадцати – не возникнут ли из-за этой ра­боты проблемы в школе?.. – растерянно молвила она.

– Не должно, – доставая из паке­тов джинсы, импортный костюм­чик, парочку светлых сорочек и мод­ные туфли пожал плечами он. – Времени на уроки хватает, оценки у меня нормальные, вы же в курсе…

Они действительно были довольны его успеваемостью. Органи­зовав после «гибели» аквариума доставку станка для школьной мас­терской, отец теперь регу­лярно и запросто захаживал к директору. В разговорах же с ним не­изменно интересовался успехами сына. И тот каждый раз выдавал весьма лестные оценки в адрес Павла, не забывая похвалить младшего Белозерова и за при­мерное поведение. Одним словом, причин для недоволь­ства, а тем паче для скандала по поводу установившихся деловых от­ношений с наводнявшими Горбатов и микрорайон Солнечный дельцами от торговли у супругов Белозеро­вых не было.

– Смотри, Павел, – всего-то и сказал, возвращаясь на кухню, отец, – ты человек взрослый, к тому же не глупый. Надеюсь, не встрянешь в авантюру.

– Поверь нам, – в полголоса добавила мать, помогая сыну приме­рить новую одежду, – лучше получать копеечную, как у твоего отца на за­воде зарплату да оставаться честным перед собой человеком, чем…

Договорить она не успела – в залу вернулся глава семейства.

– Хорош, пострел, хорош, – удовлетворенно буркнул он, осмот­рев сына, облаченного в костюм.

– Я пройдусь, – юркнул в коридор довольный Пашка.

– Ты опять допоздна? – крикнула вдогонку мать.

– Не знаю. Наверное…

– Повзрослел. Возмужал, – улыбнулся отец, когда хлопнула входная дверь.

Мать вздохнула, мимолетно оглядывая свое постаревшее лицо в зеркало:

– Да… Уж и ругать-то его как-то стало… неудобно. И девочка, небось, есть. Зазноба сердечная. Не успе­ешь оглянуться, скажет: же­нюсь…

Палермо догадывался о неуемном азарте, внезапно проснув­шимся в заросшей к середине зимы волосами голове Зубко. Не­смотря на ежемесячную коррекцию дани от коммерсантов в сторону увели­чения, денег ему и компании уже не хватало. Все двенадцать ларь­ков микрорайона Солнечный исправно и в срок платили, а за­просы бан­дитской поросли день ото дня росли. В подвальчике уже пару недель мерно гудел импортный холодильник, в котором не пере­водились хо­рошие продукты с разнообразной выпивкой, но Бритому этого каза­лось мало… «Лимит исчерпан», – обмол­вился как-то бок­сер, изыскав невероятно мудреную для своих ушиб­ленных мозгов фразу. Откры­тия новых торговых то­чек до весны не предвиделось, вот и вздума­лось главарю посягнуть на более лакомый кусок – ог­ромный магазин, владельцем которого чис­лился регулярно наезжав­ший из Москвы де­лец Доронин.

Мирные переговоры с делягой положительного результата не дали, потому изыскивать иной способ воздействия Бритый опять по­ручил Белозерову. Тот ворчал, догадываясь, что без крышевания в ны­нешнее лихое время не обходится ни один серь­ез­ный предпринима­тель; да и Клава пытался урезонить давнего приятеля: мол, появился в Сол­нечном беспредельщик по фамилии Хлебопёков, мотавший срок на зоне и не так давно освободившийся. Однако стра­тегией надлежало ведать предводи­телю банды, равно как и разрули­вать потом ошибочность некоторых ее на­правле­ний. Павел ж обязан был разрабатывать детали, заниматься техниче­ской сторо­ной. Что с успехом и делал…

Заглавную роль получила Юлька. Пока парни будут зорко сле­дить за обстановкой вокруг и прикрывать от нелепых случайно­стей, девице предстояло на минуту задержаться у машины Доронина и пре­творить в жизнь задуманное Белозеровым.

Спустя полчаса Май­ская бодро вышагивала по залитому январ­ским солнцем обледеневшему асфальту, неся на плече невзрачную сумочку с двумя баллончиками внутри. Поравнявшись с внедорожи­ком, сто­явшим на обочине против мага­зина, она замедлила шаг, вы­хватила баллон с краской и начала выво­дить на невидимом из окон супермар­кета левом борту какие-то сло­веса. По­кончив с писаниной, присела возле грязной выхлопной трубы и вы­удила на свет божий баллон №2. Когда монтажная пена переко­че­вала внутрь глуши­теля, девушка гля­нула на Валерку, болтавшегося у автобусной оста­новки и, тотчас ис­чезла в зарослях за дорогой…

На черном борту джипа ярко-желтой краской было выведено: «Я бессовесно обворовываю жителей Горбатова. Московский милио­нер Доронин». В словах «бессовестно» и «миллионер» троечница Май­ская сделала по ошибке, но проходившие и проезжавшие мимо жи­тели поселка Сол­нечный внимания на эти ляпы не об­ращали. Вчи­ты­ваясь в смысл, они повторяли прочитанное, скалились, тыкали в до­рогое авто пальцами и громко ржали. Вскоре возле джипа со­бралась приличная толпа гогочу­щих горожан; из магазина выбежал встрево­жен­ный владе­лец. Увидав «художества», попытался сте­реть обидные фразы, да краска на­мертво легла на по­лированный лак. Тогда за­прыг­нув в са­лон, Доро­нин стал с остерве­нением вертеть ключом за­жига­ния и слушать хо­ло­стое верещание стартера. Так про­должалось, по­куда на­прочь не из­дох аккумулятор. Толстосум с пере­кошенным от злобы лицом еще долго метался вдоль дороги, пока не сговорился с води­лой какого-то тран­зитного Ка­мАЗа. Под выкрики и улюлюканье толпы грузовик мед­ленно потащил размалеванный американ­ский «уа­зик» к ближай­шему СТО.

А на следующий день главную роль получил Валерка Барыкин, занимавшийся пулевой стрельбой в тире аж где-то на другом конце Горбатова.

Ненавистный внедорожник с заново выкрашенным левым бортом стоял на прежнем месте – на обочине, метрах в пятнадцати от сияв­шего огромными стеклами супермаркета. И с самого утра подле ино­марки дежу­рил бело-си­ний «жигуль» с двумя нанятыми для охраны сотрудниками милиции. Палермо посовето­вал Бри­тому сделать кон­трольный звонок моск­вичу: не доз­рел ли, не передумал?

Но нет, – Доронин матерился куда сильнее, посылал гораздо дальше и, оставаясь непреклон­ным, грозил расправой…

– Давай, Валерон. Настал твой черед, – распорядился Белозеров.

Вся компания за исключением удачно отработавшей накануне Юльки, обосновалась в голых посадках, густо произраставших за до­рогой – на противоположной от магазина стороне. Снег лежал светло-серыми островками лишь на самом дне низины; крутой склон обо­чины был покрыт темной прошлогодней листвой. Начинало смер­каться. С одного боку это было на руку – их вряд ли заметят, но с другого – скоро не станет видно и джипа…

Ганджубас сидел метрах в тридцати правее, Клава занял позицию левее. Палермо прикрывал тылы, а Бритый тор­чал рядом со стрел­ком, мешая ему сосредоточится…

Прежде, чем выбрать огневую позицию, Валерон придирчиво примеривался, что-то высматривал, водил из стороны в стороны го­ловой… Наконец, удовлетворенно молвил:

– Стрелять буду с этой точки. Отсюда видно все четыре колеса.

Это совершенно не походило на зачетные стрельбы, на соревно­вания. Лежа на склоне придорожной канавы, дозволялось подставить под мощную ор­топедическую руко­ять и левую руку – так проще удерживать цель; разрешалось передох­нуть – отсутствовал лимит се­кунд на выстрел. Вот только зрители здесь позволяли себе сопеть стрелку в самое ухо!

– Серега, отодвинься и не задевай мое плечо, – проворчал Бары­кин, в третий раз поднимая длинный ствол спортивного пистолета к небу. – И ветку отогни так, чтоб она не маячила в поле зрения!

Зубко безропотно подчинился: отодвинулся, переломил ручищей доставшую ветку и даже перестал дышать, словно не Валерону, а ему предстояло сделать четыре точных выстрела…

Ладная и любимая «эмцэшка» сидела в руке прекрасно. Она срослась с ладонью, стала ее продолжением – повторяла любое, самое неприметное ее движение. Да, Валеркин тренер был прав, советуя: «Наблюдая мишень сквозь прорезь прицела этого нового спортивного пистолета, не следует управлять мышцами руки напрямую. Необхо­димо всего-навсего подумать о перемещении и нужная коррекция произойдет сама собой».

– Справа едет грузовик, – тихо подсказал Бритый.

Стрелок отлично слышал ехавший по дороге грузовой автомо­биль. Все им было многократно учтено: и боковой ветер, и большее чем в тире расстояние. Он терпеливо дожидался, когда грузовик по­равняется с ментовской машиной, и шум движка достигнет макси­мального значения – малокалиберный пистолет стрелял негромко, да ушлый прохожий или сидящий в машине легавый в момент рас­по­знает знакомый звук. А кроме угрозы быть обнаруженным, сущест­во­вала еще опасность ненароком кого-нибудь подстрелить. За внедо­рожником светились огромные окна магазина, внутри которого бро­дили толпы покупателей. Не приведи господь, случится рикошет!

Наконец по дороге, подпрыгивая на ухабах и гремя раздолбан­ным кузовом, пронесся ЗИЛ. Пистолет издал резкий щелчок, и Бри­тый зашарил по черной листве в поисках такой же черной гильзы…

Пуля точно ковырнула землю перед передним колесом, и джип слегка осел на спущенной резине.

– От она! Нашел! – приглушенно возопил радостный вожак, по­казывая гильзу, – ну, чё, Валерон, попал?

– Обижаешь, начальник…

Вторично пистолет щелкнул через минуту – иномарка лишилась еще одной камеры, когда мимо с ревом проносилась «девятка» с под­раненным глушаком. Менты все так же расслабленно слушали му­зыку в своем драндулете, а призер чемпионата России по пулевой стрельбе хладнокровно прак­тиковался в меткости на импортной и от­нюдь недешевой резине…

Литой обод последнего колеса коснулся промерзшего грунта, ко­гда надвигавшиеся с востока фиолетовые сумерки, окончательно за­владели небом над городом. Все пятеро парней собрались на проти­воположном склоне – подальше от дороги и бесследно раствори­лись в темноте…

– Мне пора, мужики, – на ходу торопливо прощался Валерон, маскируя полами куртки объемную рукоятку торчавшего за поясом пистолета, – скоро тренер подъедет за оружием.

– Вот держи, – протянул пачку купюр Бритый. – Передашь ему тридцать штук, как и договаривались. И пусть помалкивает…

– Да что он, кретин по-твоему, чтоб балаболить об этом?! Он сейчас первым делом ствол в пистоле заменит, и похеру ему бал­ли­стическая экспертиза, если до нее дойдет, – буркнул тот и, пожав руки друзьям, осторожно двинулся к ближайшему десятиэтажному зданию. Отойдя шагов на двадцать, обернулся и приглушенно напом­нил: – Про гильзы не забудьте!..

Палермо махнул вслед уходящему товарищу и негромко обмол­вился:

– Звонить лучше завтра с утра, Сейчас Доронин, увидев че­тыре пробитых колеса, рвет и мечет. А до утра остынет и станет сго­ворчи­вей… Верно, Серега?

– Угу, – боднул тот узколобой головой прохладный воздух. – Куда гильзы-то стреляные деть? Проглотить что ли?..

Белозеров незаметно вздохнул, дивясь заторможенности това­рища: «Ведь и вправду проглотит – как семечки…»

– Положи их на трамвайные рельсы и иди спокойно спать, – мол­вил он, хлопая его на прощание по мощному плечу.

Глава 6

Автобус мерно покачивался на неровностях южного асфальто­вого шоссе. Слева изредка появлялся Терек, в слабой ряби безветрен­ного дня отражавший клонившееся к закату солнце и несший свои воды к Каспийскому морю. Полтора десятка гражданских пассажиров и семеро спецназовцев ехали на юго-запад – туда, где все еще было неспокойно, где время от времени гремели взрывы и трещали авто­матные оче­реди, где по-прежнему брали людей в заложники…

Для эстрадного люда эта поездка казалась очередным утомитель­ным вояжем, трехдневной командировкой, за которую обещаны не­плохие деньги.

Опасность?.. Риск?..

Да, где-то там, на северных склонах Боль­шого Кавказа все еще тлеет война, но маршрут их короткой поездки по лагерям войсковых соединений тщательно прорабатывался в высо­ких штабах, сверялся со спецслуж­бами. Наряды на заградительных кордонах предупреж­дены; вон и ох­рану дали – семерых неулыбчивых амбалов в наворо­ченной амуниции и с каким-то странноватым, продви­нутым оружием. А сердобольный подполковник даже приволок бро­нежилеты, до сих пор валяющиеся где-то в середине салона…

И верно – в тяжелую одежку, нашпигованную титановыми пла­стинами, из многочисленной команды «фабрикантов» решились обла­читься лишь двое взрослых мужиков из обслуги да женщина – мать троих детей. Остальные – кто с отвращением, кто с насмешками, кто под предлогом несусветной тяжести защитного обмундирования, от­казались воспользоваться черными жилетами. Так и лежали они бес­форменной гор­ой на двух, пустовавших ранее креслах.

Майор выглядел очень уставшим. Те шестеро бойцов, что ныне ехали с ним в автобусе, не были задействованы в секретной горной операции. Обессиливших, измотанных людей он приказал не трогать – позволил отдохнуть. Только трудяга Бивень сам вызвался руково­дить второй шестеркой. Его несгибаемый, надежный сержант… Па­вел же, отгоняя сонливость, то вспоминал хо­лодные изнурительные ночевки в горах, то дивился тупости и жадно­сти руководства страны, то в мыслях мате­рил ко­мандование группи­ровки. Если бы представил что-то другое: уютное жилище, теплую ванну, чистую постель – ус­нул бы непре­менно под мерный гул автобусного движка.

В те­чение получасовой поездки он ни разу не оглянулся на своих людей, не сказал ни единого слова, и даже не пошевелился. Двое из ко­манды устроились в задней части салона – на послед­нем ряду глубо­ких сидений; двое за спиной шофера; двое за угрюмым коман­диром. Устремив равнодушный взор вперед – на серую ленту шоссе, моно­тонно бегущую навстречу, офицер раздумывал о чем-то далеком и не связанном с этой поездкой…

«До чего же все надоело! Война, потоки лжи, грязь, жестокость, воровство, кровавые деньги… Человеческая жизнь, что разменная монета. Писаки ездят ежедневно – строчить репортажи. Скалозубые англичане, быстренько «забывшие» об Ольстере, доездились, доза­щищались в репортажах чеченских «повстанцев»!! Отрезали борода­тые «повстанцы» одному башку, так нет же – опять прут один за дру­гим! Сеятели заокеанской демократии!.. – неприметно усмех­нулся молодой человек и почесал облаченной в перчатку ладонью об­рос­ший щетиной подбородок. – Сколько я не был в отпуске? Месяцев двадцать, двадцать пять? Или дольше?.. Никуда не годится – нервы вот-вот начнут сдавать. Зав­тра же подам рапорт и… уеду куда-нибудь к южному морю. И наплевать мне на этих журналистов, артистов и прочий розово-го­лубой бомонд. Как наплевать на политиков, выдаю­щих с регулярно­стью кошачьих родов новые национальные идеи, – спецназовец заки­нул в рот оче­редную пару белоснежных подушечек и тяжело вздох­нул – мысли опять повернули к войне: – Один алкаш страну на весь мир позорил и не мог в коротких трезвых перерывах с Дудаевым до­говориться! Ду­даев – советский генерал, неглупый чело­век. Про­сился, рвался на прием в Кремль – разрешить самые злобо­дневные вопросы по взаи­моотношениям Чечни и России. Куда там! Когда же нам водку хле­бать декалитрами?! А сколько жизней спасли бы за сто­лом перегово­ров!.. Господи, сколько же я не был в от­пуске?!»

Впереди показался блокпост. Водитель выключил скорость, и ос­тавшееся расстояние автобус катился по инерции. Осторожно пре­одолев «лежачего полицейского», машина замерла возле трех воору­женных автоматами солдат.

– Всем оставаться на месте, – не оборачиваясь, приказал майор.

Кто-то жалобно проверещал:

– А в туалет?..

– Вам давали время перед отъездом. Прошло всего полчаса.

– Но если мы оказались такими вот уродами, и нам вдруг захоте­лось! – не унимались позади офицера.

– Сейчас подвезут вашего коллегу в темных очках – у него были по этому поводу какие-то соображения, – поморщился спецназовец и кивнул водиле: – впусти-ка бойца.

В открытый проем легко и по-хозяйски запрыгнул сержант-кон­трактник и тут же напоролся на тяжелый взгляд офицера. Служивый узнал его – лицо мигом обрело сосредоточие и учтивость, уверен­ность с беспечностью исчезли…

– Старшего ко мне, – процедил майор.

– Есть! – коротко ответил тот и, втянув голову в плечи, шмыгнул из салона.

Лейтенант – старший дежурного наряда, выскочил из-за нагро­мождения бетонных блоков, на ходу оправляя форменную куртку, и через несколько секунд предстал пред грозными очами.

– Лейтенант Кудинов, – залихватски козырнул он.

– Где твой болтун?

– В данный момент занят приборкой служебного помещения. На­казал я его, товарищ ма…

– Слабо наказал. Это тебе нужно мести пол, если не в состоянии заставить солдата четко выполнять приказ. Ко мне его с оружием.

Неказистый паренек лет девятнадцати-двадцати бежал к автобусу так, словно от скорости зависело, насколько суровой последует кара за болтовню в эфире открытым текстом.

– Связист, товарищ майор. Рядовой Воробьев, – доложил лейте­нант, стоя на ступеньку ниже провинившегося паренька.

– Он поедет с нами; посмотрю, что за фрукт. Не понравится – суну под пули. Покажет себя молодцом – привезу живым. А ты, – стрельнул он взглядом на молодого лейтенанта, – про рацию на бли­жайшие два часа забудь. Вспомнишь о ней в самом крайнем случае – если мимо твоей бетонной хижины проедет Бен Ладан. Уяс­нил?

– Так точно!

Сзади почти вплотную к автобусу подрулил бэтээр. С брони спрыгнули спецназовцы, помогли опуститься на землю двум отстав­шим артистам. Покачиваясь, неверной походкой те прошли вдоль бе­лого автобусного борта и поднялись по ступенькам в салон. И парень, и девица скрипели от бессильной ярости белыми зубками. Покосив­шись на майора, длинноволосый фраер открывать рот поостерегся, а фурия, плюхнулась на свое место и, поправляя разметавшиеся по го­лове темные волосы, поворчала:

– Я давно догадывалась, что у всех вояк вместо извилин – окопы в пол­ный рост…

Автобус медленно вывернул влево и, оставляя за собой темный смрад, разогнался до прежней скорости; бэтээр с экипажем и второй шестеркой головорезов остался дожидаться ус­ловного сигнала. Лей­тенант с двумя подчиненными долго глядели на корму светлого «Мерседеса», покуда тот не исчез за плавным поворо­том дороги.

– Да… Попадись такому под горячую руку!.. – тихонько вздох­нул срочник, – и пошлют до дому извещение о твоей «героической» погибели.

– А ты не попадайся, – посоветовал сержант-контрактник. Од­нако былой нахрапистости в голосе и в лице поубавилось.

– Постараюсь… А правду говорят, что у бойцов его подразделе­ния не бывает дисциплинарных взысканий?

– Правду, – кивнул лейтенант. – Одни благодарности, медали и ордена. Взысканий нет.

– Разве такое возможно?..

– У него в команде свой «Дисциплинарный устав», – уважи­тельно отвечал моложавый офицер. – Рассказывали: надевает трени­ровочные пер­чатки, выходит один против трех разгильдяев и… начи­нается мочи­лово без поддавков с обеих сторон. Потом этих троих уносят, и пару дней они отлеживаются. Вот такая метода воспита­ния…

– Ни хрена себе, – пробормотал юный срочник. – Слава богу, что мы служим под вашим началом, товарищ лейтенант!

Сержант на миг прикрыл глаза, встряхнул головой и поежился. Кажется, мнение молодого солдата он полностью разделял.

* * *

Зубко не давал расслабляться. Начиная с октября, Белозеров ис­правно ездил с ним на тренировки в спортзал, от­куда возвращался еле живым. Интенсивные занятия боксом, а затем и каратэ, дали быстрый и хороший ре­зультат – парень заметно оброс мышцами, раздался в плечах, пере­стал бо­яться ударов и боли; в намечавшихся драках гла­варь наме­ренно отво­дил ему одну из первых ролей.

Членство в банде Бритого придавало Павлу сил, уверенности в себе. Изредка пятеро парней сходились в кулачных боях про­тив вновь зарождавшихся группировок – дома в Солнеч­ном росли и заселялись, народу понемногу прибывало. Самые отвяз­ные свер­стники решались устанавливать свои законы, перечили мо­лодой банде, заби­вали стрелки. Дважды вся компания метелила при­шлых с Молочки – со­седнего с Солнечным поселка. Приходилось ставить на­глецов на ме­сто, показывать «кто в доме хозяин». В этих «боях мест­ного значе­ния» мужал и Бело­зеров. Теперь уж вряд ли его привел бы в смятение вид перочинного ножа, вряд ли напугал бы пе­ревес про­тивников. Пашка учился держать удар и ненавидеть врагов; по­стигал нюансы уличных драк и становился жестче; приноро­вился на время отклю­чать за­машки потомственного интелли­гента и позабыл про свою из­вечную мягкоте­лость.

К тому же за ним закрепилась стойкая репутация мозгового цен­тра ор­ганизованной группировки: парни во главе с Бритым относи­лись к Палермо уважительно, к мнению, каким бы оно ни было, не­пременно прислушивались. Впервые за семнадцать лет он ощутил себя нуж­ным человеком; впер­вые увидел, насколько люди дорожат его умом и сооб­разительностью, насколько ценят его слова. Потому-то, получив приказ загорев­шегося уве­личить доходы группировки главаря при­ду­мать, как надавить на треклятого москвича, размышлял, извора­чивал мозги, позабыв обо всем на свете…

После обстрела машины господин Доронин наконец-то согла­сился поговорить с Зубко об условиях дальнейшего сотрудничества. Соблюдая меры максимальной предосторожности, Серега встретился с москвичом в укромном местечке. Приятели подстраховывали своего лидера, но владелец магазина вел себя сдержанно и корректно – ран­деву прошло без сюрпризов. Ка­жется, продырявленные пулями ко­леса джипа, заставили Доронина пере­смотреть скеп­тическое отноше­ние к возможностям молодой банды, стоящей за не­многословным, уз­колобым амбалом.

Не сказав на переговорах ни «да», ни «нет», владелец супермар­кета испросил у Зубко небольшую отсрочку с целью «изыскания фи­нансовых резер­вов» для оплаты новой «крыши». Наивный боксер, беспрестанно по­тираю­щий тыльной стороной ладони свернутый на­бок нос, со­гла­сился…

«Да, переговоры с толстосумами тебе даются тяжело, – подумал тогда Палермо. – Не твое это, Серега. Не твое…»

А через несколько дней грянул гром.

Взъерошенный и чем-то озабоченный Клава нашел своих друзей прямо в школьном коридоре, а не дожидался их, как обычно у вы­хода, на крыльце.

– Братва, – тихо проговорил он, – там, у лестницы Хлебопёк де­журит с двумя гоблинами. Не иначе, как нас дожидается…

– Хлебопёк? – наморщил узкий лоб Бритый. – А чё за дела-то у него к нам?..

– Хер его знает, – пожал плечами Юрка. – Мож через окно дер­нуть с другой стороны?

Зубко покачал головой:

– Не. Тут мы хозяева, а не он.

И двинулся к выходу…

Прямо у школы компания действительно столкнулась лицом к лицу с Хлебопёком. Парень с мощной шеей, проглядывавшей сквозь открытый ворот ко­роткой кожаной куртки, стоял в окружении двух телохранителей. По комплекции, росту и ширине плеч он был срав­ним лишь с Бритым и Клавой. Дружки выглядели подстать – на­глые улыбочки на круглых, довольных рожах; надменные взгляды, лениво скользившие сверху вниз; увесистые кулаки, спря­танные в карманы курток.

Банда Бритого не была готова к такому повороту – все пятеро обескуражено притормозили в начале спуска по крутой лестнице. Па­лермо вновь почувствовал забытый холодок трусоватой оторопи, сда­вивший грудь…

– Вперед, вперед!.. Какого хрена здесь топтаться?! – негромко забубнил Серега Зубко, проталкиваясь меж приятелей к лестнице. – Если да­дим слабину – нам трандец. За мной!..

«А вот в этом, Серега, тебе равных нет», – по достоинству оценил поведение вожака Белозеров, делая следом шаг. После слов и реши­тельной походки Бритого, товарищи дружно опомнились, и вся ком­пания двину­лась вниз по ступеням; троица Хлебопёка тронулась на­встречу. Внизу, у основания лестницы две груп­пировки молча со­шлись и остановились друг против друга. Мимо поспешно шныряли школьники, их родители и учителя, с мол­чаливой боязливостью не поднимая глаз и «не замечая» спонтан­ной бан­дитской разборки.

– Ты что ли Бритый? – смачно сплюнув на утоптанный снег, во­прошал Хлебопёк.

– Ну, я, – отвечал Серега, нагло отправляя свой пле­вок сле­дом.

– Джип хозяина супермаркета – твоя работа?

– А с чего это я должен тебе отвечать? Ты не опер ли случайно из мен­товки?..

Палермо с приятелями видел, как напрягся Бритый, как разду­лись его большие ноздри, слышали хруст суставов сжатых до боли кулаков…

– Не опер, – наигранно подмигнул дружкам Хлебопёк. – Так ты, значит, не в курсах кто я?

Дружки встали вровень со своим предводителем, но и Палермо с Клавой сделали по шагу вперед. Теперь трое стояли против троих, а позади Бритого наличествовал еще и резерв – Вале­рон с Ганджуба­сом. Оставшаяся на последней ступеньке Юлька в расчет, конечно же, не шла.

Решительность молодой бандитской поросли не поубавила пыла Хлебопёка с бойцами, а скорее позабавила их, заставила показать сверкавшие золотом коронки. Мощные челюсти пришлых бан­дитов не­престанно работали, перемалывая жвачку; налитые кровью глаза от недосыпанья или чрезмерного употребления алкоголя, каза­лось, были неподвижны и могли смотреть лишь туда, куда поворачи­вались го­ловы.

– Если ты, сявка, не знаешь в лицо местных авторитетов – долго не прожи­вешь, – зловеще пообещал недавно мотавший срок. – В по­следний раз спрашиваю: хозяина магазина ты побеспокоил?

– Ну, скажем, я, – вызывающе протянул Серега. – Чё дальше-то?

– Х-хе, – опять прищурился Хлебопёков и тронул пальцами свою покрасневшую на морозце порванную мочку уха. – А вот чё… сроку тебе, пионер, сутки. Либо возместишь ему убытки, либо все пятеро – трупы.

– Языком-то во рту не полоскай, долбогрыз, пока второе ухо не оторвали. Ты мне не указ, понял? – совсем осме­лел Бритый и, входя в роль, поинтересовался: – Где и ко­гда забиваем стрелку?

– Борзый щенок!.. – вновь сплюнул тот, усмехаясь. – Значит, от­казываешься… Тогда на се­верном пустыре у ТЭЦ-5. Через два дня. Ровно в четыре.

– По сколько человек с каждой стороны?

– По трое.

Глава 7

Если бы в автобусном чреве находились только хмурые спецы, по­давляющие обычного человека одним до жути невозмутимым ви­дом, провинившийся связист, пожалуй, не сдержался бы – закатил ис­те­рику или, разбив головой окно, сиганул бы рыбкой в неизвестность. Этот вариант представлялся ему более подходящим, чем трястись не­известно куда!..

Но, слава богу – в креслах помимо вооруженных угрюмых мужи­ков сидело десятка полтора людей штатских. Граждане беззаботно пере­говаривались; улыбались; вертели головами, обозревая местные кра­соты. Цветастая, яркая и подчас вызывающая фасоном одежда, так не похожая на военную; умиротворенная речь, безбоязненное поведе­ние и громкий смех, напоминавшие о далекой мирной жизни – успо­каи­вали и придавали мальчишке уверенности. Нет, не должны эти не­раз­го­ворчивые ребята переломать ему ребра за нелепую оплошность, за разговор по рации без использования кодовых таблиц. Не ста­нут здоровяки спецназовцы калечить его при таком скоплении жен­щин и смазливых девушек. Упоминание же грозным майором о ка­ких-то пу­лях было скорее профилактической мерой.

Произведя свой наивный анализ, солдатик в застиранной фор­мяшке ненадолго приободрился, приосанился. Осторожно обернув­шись, встретился взглядом с красавицей блондинкой; покраснел, за­ерзал на сиденье. Изрядно томившие душу неприятности сразу утра­тили остроту, остались за одним из дорожных поворотов…

Однако плечистая фигура восседавшего рядом майора вновь за­крыла собой белый свет.

– Не вертись, а то башка раньше времени отскочит, – пробурчал он, не поворачиваясь к соседу.

Связист послушно замер; незаметно вздохнул, ощутив жесткое возвращение с небес и, принялся гадать, куда и для чего этот лихой мужик, слава о смелости и сумасшедшей решительности которого давно облетела многие местные гарнизоны, везет его с собой…

А командир спецназовцев скоро опять забыл о тщедушном па­реньке, о нагнавших автобус «фабрикантах», о цели сегодняшней по­ездки. Взгляд легко скользил по серой асфальтовой ряби, усталые мысли сонно потекли в проторенном направлении…

«На смену клоуну пришел будто бы нормальный человек – не ал­каш, не лицемер. Но не без любви к театральным жестам: «Навсегда покончим с терроризмом!.. Мочить в сортире!.. Наведем в Чечне по­рядок!..» Понятия не имею, чем занимаются его бывшие коллеги – всего-то и подсунули Хаттабу армейский сухпай с «начинкой»… Мы же не получили ни одного конкретного приказа!! А давно могли бы хлопнуть и Брата-гинеколога, и Раба Владыки! До кого угодно могли бы добраться! Ан нет, – кому-то они нужны живые, действую­щие, творящие зло… Черт бы их всех побрал – что-то я становлюсь свар­ливым – рановато!

Нет, определенно пора в отпуск – навестить моих старых дру­зей…»

* * *

Зима выдалась бесснежной, теплой и се­рой. Широкое – почти в три кило­метра русло Волги долго не замерзало, а, покрывшись в де­кабре нетолстым льдом, все одно обнаруживало об­ширные промоины на из­гибах. Из-за открытой воды, над равниной правобереж­ной излу­чины, застроенной тесными кварталами и окаймленной с запада хол­мами, так и осталась стоять неприятная прони­зывающая влажность; на го­род часто опускались туманы, съедающие остатки снега; из тя­желого сизого неба летела мелкая изморось. В последние дни января зима напомнила о себе: ударил мо­розец; с бескрайних степей левого берега подул не­прият­ный холод­ный ветер. Но окончательно темную мед­ленную реку лед так и не сковал…

К трем часам банда была готова к отправке на стрелку. Бритый загодя смотался в спорт-школу, а Юрка Клавин обошел несколько знакомых каратистов – оба навербовали небольшой резерв из крупно­габаритных и умелых бойцов на тот случай, если коварный Хлебопёк нарушит уговор. С десяток че­ловек согласились приехать за полчаса до назначенного срока и, в случае чего, помочь проворными, мощ­ными кулаками.

Пятерых парней вызвался подкинуть до пустыря на «восьмерке» один из Серегиных приятелей. Юльку на опасное дельце ре­шили не брать и, не смотря на бурные девичьи протесты, друзья захлопнули перед ее носом дверцу и так забитой под завязку легковушки.

Машина прибыла на пустырь в половине четвертого. Остальное подкрепление отчего-то запаздывало…

Друг Зубко остался у машины, а сам предводитель банды с двумя помощниками прошелся по огромной площадке, выбирая подходящее для драки местечко. Относительно ровный пустырь, примыкавший к ТЭЦ, был отделен от овражистой пустоши рядом колючей проволоки – видно когда-то тут собирались что-то пристраивать, да оставили за­тею – позабыли или не хватило денег. Границей же между пусты­рем и сооружениями служил бесконечный бетонный забор, вдоль ко­то­рого тянулась дорога из Солнечного. Словом, место выглядело за­брошен­ным и безлюд­ным – знал Хлебопёк, где забивать важные стрелки.

Битый, Клава и Палермо еще разок огля­дели диспозицию и, по­еживаясь от холода, молча закурили. Валерон с Ганджубасом в это время проникли за колючку и обшаривали юго-западную границу пустыря, за которой вдали зажигались огни микрорайона. В сплошь покрытой клочковатым кустар­ником пересеченной местности про­жженный Хлебопёк мог легко упрятать десяток-полтора запасных бойцов, что стало бы самым неприятным сюрпризом сегодняшней стрелки. А мог поступить и гораздо проще. Достаточно было подъе­хать на двух-трех машинах вовремя, пока не подтянулся «резервный полк» Зубко и Клавы, да имея солидный перевес, покалечить до неуз­наваемости пятерых зарвавшихся школяров. А заодно и того, что сло­нялся у «восьмерки»…

В общем, пока надежа зиждилась на желании Хлебопёка соблю­дать им же обозначенные условия.

Стрелки часов показы­вали без четверти четыре. Короткий зим­ний день угасал – сумерки по­немногу сгу­ща­лись, окутывая скучной, бесцветной мглою исполинские сооружения ТЭЦ и сам город, еще разли­чимый на фоне протяженной лысогорской воз­вышенности.

Не обнаружив неприятеля, Валерон с Ганджубасом перебрались поближе к стоявшему в сторонке автомобилю. А трое пар­ней, курив­ших на месте будущего ристалища, продолжали молчать – все уже было сказано накануне…

Ситуация складывалась тра­гичной и… удивительно простой. Трагичность заключалась в том, что каждый из них, обдумывая пред­стоящую стрелку с топтавшим зону уголовником, не очень-то пред­ставлял, каким образом им удастся выбраться из тупика. А тупик был налицо – Доронин, оказывается давно обзавелся крышей в лице Хле­бопёка и небось, уже выставил за порчу джипа неправдоподобно ог­ромный счет. Разу­меется, прибавив к нему жуткий «моральный ущерб». Вся эта сумма множилась Хлебопёком на два, а то и на три, приобретая совсем уж астрономический вид. Срок для расплаты, эта сволочь, конечно же, даст не реальный. К тому же поставит на счет­чик… И чем же им придется расплачиваться? Даже если свершится чудо, и удастся собрать дань со всех ларьков за полгода вперед, все одно не хватит.

Здесь трагизм положения достигал апогея и уступал место про­стым, незатейливым действиям. И первым из них являлась сего­дняш­няя драка, в которой любой ценой нужно было брать верх. Да­лее, если случится победить, предстоит по горячим следам и столь же ре­шительным образом вытеснять Хлебопёка отовсюду, где он ус­пел за­крепиться и прорости своими погаными корнями. Иначе, отды­шав­шись, зализав раны и заново набрав силу, тот изловчится, извер­нется и жес­токо отомстит.

Но все это, возможно, случится потом…

А сегодня необходимо выстоять и победить!

До окраины микрорайона она добралась быстро и без проблем – сумерки еще дозволяли разбирать дорогу, а обледеневший асфальт под ногами был относительно ровным. Полосатые трубы ТЭЦ, пря­тавшие свои верхушки в тяжелых облаках, не казались из Солнечного столь уж да­лекими. Но, оставив позади последние многоэтажки, Май­ская внезапно осмыслила сколь непросто будет преодолеть огромную, пересечен­ную овражками и заросшую кустами пустошь.

Искоркой мелькнуло сомнение: а не отправиться ли в обход нор­мальной наезженной дорогой?

– Нет! – прошептала она, мотнув головой.

Во-первых, бетонка делает огромный крюк. А во-вторых, идущая по обочине одинокая девушка – лакомая добыча для пьяных мужиков и частных таксистов. Темный вечер и безлюдье – что еще нужно для таких делишек?..

И с решительною быстротою Юлька двинулась напрямки по коч­коватому грунту, спотыкаясь и петляя меж низкорослых де­ревьев, пе­репрыгивая через ямы и горки повсюду разбросанного му­сора.

Пройти предстояло километра два. Девчонка не была избалована ездой на транспорте и легко преодолела бы это расстояние минут за пятнадцать-двадцать. Однако потемневшее небо насилу освещало путь, и идти приходилось с каждой минутой медленнее…

Скоро окон­чательно исчезли контуры гигантских строений, к подножию которых она торопилась; на их месте, где-то высоко над землей осталась лишь россыпь ярко-красных огней, да тусклые пятна желтого освещения, тлевшего у основания зданий.

Не разглядев торчащего из земли булыжника, Майская запнулась и упала, больно стукнувшись обо что-то коленкой и перепачкав руки. Тихонько ругнувшись, встала; сморщив носик, потерла ушиб и по­хвалила себя за предусмотрительность: ближе к вечеру она надела старые джинсы, а обулась в едва живые крос­совки. И пошла, прихра­мывая, дальше на красные огни, пытаясь до­гадаться о положении стрелок на циферблате маленьких часов…

А было уже чуть больше четырех.

Вдруг боковое зрение уловило странность, происходящую много левее – по бетонке, идущей к ТЭЦ, неслась целая кавалькада машин.

– Одна, вторая, третья, четвертая… – считала Юлька, незаметно прибавляя шаг.

Лучи автомобильных фар прыгали по плоской и казавшейся из­далека идеально гладкой дороге, задевали длинный бетонный забор и серые служебные здания, бросали блики на голые деревца. Скоро де­вушка различила пустырь, куда повернули машины – до цели похода ос­тавалось метров шестьсот, не больше.

Четыре легковушки поелозили по тонкой желтой полосе и встали вряд, дружно разогнав темноту впереди себя; в пучках света стали появляться фигурки людей, идущих к центру прямоугольной пло­щадки. Майская знала: Бритый с Клавой договорились о по­мощи, но сколько человек подъедет, когда и на чем – не ведала. Воз­можно, это подоспели знакомцы, а возможно и нет…

Между тем на пустыре что-то затевалось.

Она перестала смотреть под ноги и не отрывала встревоженного взгляда от небольшой горстки парней, напротив которой медленно разрасталась группа, числом ее гораздо превосходящая.

Девчонка снова оступилась, когда на середину выдвинулись двое – по одному от каждой группировки. Прижав руки к груди, она стояла на коленках и ждала, что же последует дальше…

А дальше эти двое сцепились в драке, до краев наполненной жес­токостью, бранью и кровью. Юлька подхватилась и побежала, не раз­бирая того, что выплывало из кромешной тьмы навстречу. Вот уж весь пустырь как на ладони, вот и лица видны, различимо написанное на них зверское озлобленье. Вот она узнала дерущихся и… в тот же миг вреза­лась в натянутую проволоку. Порвав куртку и в кровь расца­рапав лицо, девушка остановилась, нашла руками острые колючки, схвати­лась ря­дом и широко раскрытыми глазами стала наблюдать за едино­борст­вом Бритого и Хлебопёка…

Отсидевший на зоне Хлебопёк был старше, наглее и, несомненно, имел богатый опыт всевозможных потасовок. Но главные его козыри стояли плотными рядами позади, перемалывая мощными челюстями жвачку и ожидая команду «фас». Конечно же, уголовник преотлично знал, с кем имеет дело, потому всерьез сегодняшнее событие не вос­принимал и ехал сюда за тем, чтоб раз и навсегда поставить на место и научить зарвавшихся пацанов относится с почтением к уголовным авторите­там. И поначалу его напор, как будто обескуражил, ошело­мил моло­дого противника – Бритый чаще отступал, отвечал редко и с робо­стью. Однако через пару минут преимущество Хлебопёка сошло на нет – бой выровнялся. А скоро у топтавшего зону уже ничего не скла­дывалось и не срасталось.

Совершенно не напрягаясь и работая вполсилы, Бритый красиво уходил от ударов, четко и быстро встречал противника и грамотно, смело атаковал. Удары его увесистых кулаков приходились то по корпусу, то в голову не столь проворного Хлебопёка. Нижнюю часть лица уголовника заливала кровь, а пару раз он едва не ковыр­нулся с ног, после отменно проведенных Серегой серий. Когда же проку­рен­ные легкие под отбитыми ребрам вместо чистого дыхания стали из­рыгать отрывистые хрипы, а преимущество Зубко не вызы­вало со­мнений, он обернулся к дружкам, и сейчас же к центру рва­нули три здоровяка. Один успел наброситься на Серегу, но перед двумя дру­гими выросли Клава с Палермо.

И все началось сначала…

Отвлекшись от пустыря, Майская посмотрела по сторонам. Ухо­дящие в темноту нити колючего заграждения казались бесконечными; куда следовало идти в поисках прохода, она не представляла. Потому осторожно перебирая руками, двинулась вправо, наблюдая за дракой и шепча:

– Держитесь, мальчики!.. Пожалуйста, держитесь!..

И мальчики держались.

Бритый опять неспешно давил соперника изрядной техникой и силой поставленного удара; Юрка Клавин упо­вал на скорость и не­ожиданность атак; не взирая на габариты и воз­раст сво­его врага, не собирался отступать и подвижный, резкий в движениях Павел. Сло­вом, они пока не сдавались. Но вопрос заклю­чался в том, сколь долго они сумеют продержаться? Минут пять… Или десять… Не больше, ведь на смену этой тройке придет другая – свежая. Или накинется вся орда сразу.

А что произойдет затем?..

Об этом Юлька не хотела и думать. Вместе с Хлебопёком на пус­тырь пожаловало не менее пятнадцати гоблинов, и если в ближайшие минуты не появятся Серегины и Юркины друзья, то стрелка за­кон­чится для компании плохо. Очень плохо!..

Идя вдоль проволочного забора, она немного отдалилась от рис­талища, и все же до слуха долетали глухие звуки ударов, хрипы, ру­гань, стоны.

Девушка заметила упавшего незнакомого парня – то Клава заста­вил врага согнуться, а затем безжалостно добил. Из толпы кто-то ри­нулся заменить упавшего, и сразу же донесся чей-то вопль – на ко­рячках ползал соперник Палермо. Через минуту плашмя на спину рухнул следующий – отличился Зубко.

И вдруг…

Правая ладошка Майской сорвалась вниз, не найдя за очередным деревянным столбиком опоры – продолжения проволоки. В тот же самый миг все переменилось и на пустыре – невозмутимая доселе толпа отморозков дружно хлынула в центр; в чьих-то руках блеснула цепь, кто-то взмахивал битой, кто-то просто бешено орал и молотил конечностями. Туда же бросились и трое «резервистов» Бри­того: Ва­лерон, Ганджубас и владелец «восьмерки».

Не думая о воз­можных последствиях своего поступка, кинулась сквозь найденный проход к пустырю и Юлька…

* * *

Майор очнулся от гнетущих воспоминаний, развернул карту и, осве­жив в памяти местность, окружавшую на разноцветной бумаге при­личный по длине участок дороги, отсеченный крестиками, стал осмысленно посматривать вперед и по сторо­нам…

«Подъезжаем. Где-то здесь. Да-да, все верно – начинается плав­ный изгиб шоссе, а вот и край треугольного лесочка, уходящего вер­шиной в лощину меж невысоких гор».

– Сбавь чуток скорость, – приказал он водителю и передернул за­твор автомата.

Его люди, словно по команде, также приготовили оружие, не привлекая при этом внимания гражданских попутчиков; мальчишка-связист насторожился, испуганно захлопал ресницами и осторожно опустил на авто­мате перево­дчик огня вниз.

Однако дорога пока оставалась пустынной. Ровный гул мощного дви­гателя; шелест резины об асфальтовое покрытие; все те же задири­стые голоса «фабрикантов», кажется, решивших перекусить и рассла­биться алкоголем…

Но вот на «хвосте» автобуса повис «жигуленок», и один из бой­цов, словно повинуясь мысленному приказу майора, незаметно дер­жит на прицеле его пассажиров и водителя.

Легковушка резко по­шла на обгон, и уже сидящий слева спец на­блюдает за ней, чуть ото­двинув занавеску и поводя автоматным ство­лом.

Настала очередь того, кто находится на переднем сиденье – ав­томобиль мог резко вильнуть вправо и начать торможение, принуж­дая автобус к оста­новке. Автомат командира все так же лежит на ко­ленях, и лишь пра­вая рука, обхватившая ствольную коробку, напря­глась, готовая в лю­бой миг развернуть оружие на девяносто градусов и послать в цель сквозь стекло десяток пуль…

Но нет. «Жигули» резво умчались вперед, и спустя пару минут едва различимое пятнышко легковушки почти достигло бугристого горизонта. Боле никого на шоссе видно не было.

И вдруг через минуту…

– Опять деньги клянчат, «операторы машинного доения», – про­ворчал водитель, вглядыва­ясь вдаль.

Впереди, примерно в километре, на правой обочине стояли менты. «Жигуль», явно превысивший разрешенные на трассе «90», их отчего-то не заинтересовал, а вот, шедший на семидесяти автобус, вызвал какие-то вопросы – один из двух служивых по-хо­зяйски взмахнул «волшебной» палкой и, отступив на шаг назад, впе­рился взглядом в темноту за огромными лобовыми окнами…

Глава 8

Водила соскочил с последней ступеньки на пыльную обочину и, на ходу извлекая из нагрудного кармана документы, побрел к вла­дельцу полосатого жезла. Тем временем от милицейской «Нивы» к автобусу направился второй страж порядка с погонами прапорщика. Придерживая болтавшийся за спиной укороченный «калаш», он под­нялся в салон, но пробираться между кресел не захотел – остановился в начале узкого прохода. Изучив тяжелым взглядом при­тихших пас­сажиров, с тем же пренебрежением осмотрел и тщедуш­ного маль­чишку в камуфлированной форме, одиноко сидящего в пер­вом ряду кре­сел.

Усмехнувшись, спросил на плохом русском:

– Пачему одын охраняешь стоко артысты, а?

Смущенно и запинаясь, тот поправил ремень зажатого меж коле­нок автомата и про­лепетал:

– Да это… До-дорога-то вроде… Безопасная.

– Э-э, бэзопасная!.. Многа ты знаешь! – оскалился мент. Затем, высунув голову в дверной проем, что-то выкрикнул по-чеченски и добавил по-русски: – Паехалы, Аслан, артысты ждут! Они, навэрно, торопятся.

Он шагнул в глубину салона и, оказавшись вровень со связистом, остался стоять лицом к пассажирам. Водитель поспешно занял свое место, и возле него, уцепившись за поручни, застыл тот самый Аслан.

– Там впэрэды идет бой, – скудно объяснил суть происходящего напряженно молчавшим пассажирам прапорщик. – Мы поможем обэ­хать другой спокойный дарога.

При этом укороченный автомат отчего-то переместился из-за его спины под правую руку; ствол, покачиваясь, зловеще «обозревал» маленьким отверстием обалдевших работников эстрады. Никто из них не стал задавать вопросов, никто не осмелился возражать.

Третий чеченский милиционер включил мигалки на крыше «Нивы» и потихоньку тронул влево. За ней и автобус пересек встреч­ную полосу; плавно покачался на мягких рессорах, съезжая на неров­ную грунтовку. Взревев движками и медленно проплыв пару сотен метров, оба авто нырнули в редколесье, оставив у первых деревьев облачка полупрозрачной, желтой пыли…

Через четверть часа небыстрого движения по извилистой дороге, редколесье сменилось густой растительностью, в салоне стало темно – вечернее солнце ни единым лучиком не пробивалось сквозь толщу зеленевших крон. Мальчишка связист все время нервничал, а стоило салону погрузиться в полумрак, как он и вовсе задергался, завертел по сторонам головой на тонкой шее. Оглядываясь назад, видел такие же взволнован­ные, напряженные лица. Встречаясь взглядом с очаро­ва­тельной блон­динкой, опять краснел, не зная, как ответить на отча­ян­ные вопросы широко открытых голубых глаз: кто эти люди и куда нас везут? И со­всем потерялся, когда стоявший рядом прапор вдруг вы­хватил из его рук автомат. Связист вцепился было в приклад своего оружия, да получил увесистый удар по руке…

– Пусть пока здес повисит, – закидывая «Калашников» на плечо, проворчал чеченский мент и отправился по проходу к сидящей в оди­ночестве блондинке…

Тогда юнец, для чего-то привстав с кресла и обернувшись, не­ожиданно громким фальцетом крикнул:

– Товарищ прапорщик, а это… Он заряжен, между прочим… Будьте поосторожней!

– Э-э, пашёл, сасунок… – вскинул тот в негодовании руки.

Девица была уже близко. Чеченец навис над ее креслом, с похот­ливой улыбкой что-то зашептал, тронул предплечье, прошелся ладо­нью по груди и вдруг замолчал, замер… потом скри­вился и страшно оскалил зубы – из спины его торчал чистенький, без единой капельки крови, кончик матово-белого лезвия. Через се­кунду лезвие исчезло, мент на ослабевших ногах за­валился на блон­динку. А та молчала, вы­катив от ужаса глаза – чья-то сильная рука в короткой перчатке, про­сунув­шись меж спинок кресел, плотно зажимала ей рот.

В пустующем проходе одновременно показались двое бойцов. Согнувшись пополам, они бесшумно преодолели не­сколько метров. Первый одним движением пристегнул наручником к поручню левую руку мента, торчавшего около водителя; второй так же быстро завла­дел правой кистью; в спину чеченца уперся толстый ствол бесшум­ного «вала».

– Не дергайся, – приказал первый, прячась за него.

– Или умрешь собачьей смертью, – тихо добавил второй, присев у ступенек.

– Я из милиции, – испуганно прохрипел чеченец, – документы вот тут… в кармане…

– Мы слышали там, на дороге, Аслан… что тебе сказал покойный прапор. Чуток знакомы с чеченским. Так что не дергайся, абориген.

И воля покинула его – в тот же миг чеченец сдался, ослаб; голова поникла, ко­лени в ногах затряслись, а тело обмякло. Если б не наруч­ник, на­крепко при­ковавший левую руку к стальному поручню под по­толком, «оборо­тень» в погонах определенно б свалился на пол.

– А ну стой, как стоял! – встряхнул его один из спецназовцев, – и улыбаться не забудь, чтоб дружок в «Ниве» плохого не заподозрил.

Майор вновь восседал во втором ряду кресел – тело мертвого прапор­щика он швырнул в проход подобно мешку, набитому мусо­ром и, прихватив оба автомата, вернулся на место. Бедная блондинка, ка­жется, лишилась чувств, да командиру отряда специального назна­че­ния было не до жалости и сантиментов. Оружие он молча передал связисту и достал из кармана портативную переносную рацию. Ко­ротко переговорив с Бивнем – старшим второй шестерки, остав­шейся с бэтээром у блокпоста, занял позицию для следующей атаки.

Его локальный конфликт еще только набирал силу…

* * *

Получив по радио условный сигнал от командира, экипаж бэтэ­эра занял свои места; шестерка спецназовцев привычно расположи­лась на броне. Стальная многотонная машина взревела дизелями и, оставив у нагромождения бетонных блоков облако черного дыма, помчалась по шоссе, заставляя шарахаться к обочине встречные лег­ковушки.

Бивень сидел ближе к покатому носу и, разглядывая местность, проплывавшую по левому борту, всю дорогу заученно твердил:

– Край треугольного лесочка, уходящего в лощину меж при­плюснутых высоток. Мля, никогда не любил запоминать длинные предложения!.. Край треугольного лесочка, уходящего в лощину меж…

Спустя минут десять-двенадцать пейзаж показался ему сопоста­вимым с продиктованным по рации описанием.

– Оно! – спохватился он и с размаху саданул каблуком тяжелого армейского сапожка по крышке водительского люка.

БТР сбросил скорость; сидящие на броне стали искать следы съезда автобуса на обочину. Однако следов не было, как не было и ничего похожего на проселочную грунтовую дорогу.

Сержант громко свистнул, и бэтээр послушно застыл, прижав­шись к краю дороги.

– Вертай взад, тракторист! Проскочили… – повелел спецназовец басом.

Две первые пары колес заелозили по плохому асфальту, развер­нулись влево; транспортер пропустил прошелестевшую мимо ино­марку и рванулся вычерчивать полукружье. Теперь все смотрели вправо…

Скоро, полоснув рукой воздух, один из бойцов прокричал:

– Глянь туда – на край лесочка!

– Похоже! – ответил таким же громким криком сержант.

– А вот и следы мерса!

Каблук опять прогрохотал по люку, изрядно осыпая водилу пы­лью и кусками налипшего на подошву грунта.

– Вертай вправо! Держи к тому редколе­сью, – скомандовал Би­вень, а, вспомнив о просьбе майора поторопиться, добавил: – Гони, пацан, как вчера за водкой летел!! Мля…

* * *

– Долго еще? – не глядя на пленника, спросил майор.

Тот запоздал с ответом, за что немедля получил увесистый удар – стоявший сзади спецназовец коротким движением руки въехал по его правой почке. Мент изогнулся, повиснув на поручне. Из глубины са­лона раздался громкий судорожный всхлип – должно быть нервы од­ной из женщин сдали от непредсказуемости, от жестоко­сти происхо­дящего.

– Ну?.. – невозмутимо продолжил допрос офицер.

– Нет, недолго… минут десять, – отдышавшись, шепотом доло­жил чеченец.

– Сколько в лесу твоих друзей?

– Тринадцать, – с послушной поспешностью отвечал он.

– Журналисты живы?

– Да.

– Кто из амиров тебе платит?

– Сначала платил Шарипов… Юнус Шарипов.

– Шарипов мертв, – бесстрастно возразил старший команды.

– Да-да, погиб. Часть людей после его смерти ушла из банды. По домам, кто куда… А мы втроем… В общем сотрудничаем с оставши­мися. Они теперь сами по себе – никому не подчиняются.

Майор усмехнулся, продолжив мысль за пленника:

– Лишились вы, бедолаги, халявных баксов. Зарплата в милиции смешная, а жить хочется хорошо. И не завтра, а сегодня. Верно?

Чеченец замялся, потерянно жуя губами…

– Потому и похищаете людей, чтоб сдирать с их родни вы­купы, Отстегнет родня бабки – отпус­тите. Не отстегнет – одному для науки и острастки следующих башку срежете, остальных продадите в раб­ство за кордон – на коноп­ляные плантации. В любом случае свою вы­году поимеете. Верно, абрек?

И снова тот промедлил с ответом, а через секунду извивался, корчился от боли…

– Чем вооружены? – поглядывая в окно, монотонно продолжал мрачный, с много­дневной щетиной на щеках офицер.

– Ав… Автоматы… И… Снайперка. Одна снайперка. Ну, там… гранаты, пяток пистолетов…

– Гранатометы?

– Нет, ни одного! – испуганно замотал головой милицейский, шумно выдыхая воздух.

А в глазах майора внезапно блеснул азарт, губы тронула улыбка. Он выудил из кармана заветную темно-зеленую косынку, сложил вдвое и начал повязывать вокруг головы, скрывая под тонкой мате­рией нижнюю часть лица. Этот своеобразный ритуал его бойцы давно и привычно воспринимали как команду: «всем готовность №1»…

– Пора, – кивнул он тому, что стоял на ступеньках. – Водила – дверь!

Дверь чуть осела и с тихим шипением ушла назад. Боец выглянул наружу и, почти не прицеливаясь, выпустил две пули в стекло задней дверцы мили­цейской «Нивы». Скорость передвижения ав­томобилей по ухабистой лесной дороге была невысока. После при­глушенных хлопков «вала» русский внедорожник прока­тился по колее с десяток метров, однако, в ближайший поворот не вписался и, несильно тюк­нувшись носом в толстый древесный ствол, замер с заглохшим двига­телем.

Следом тормознул и автобус.

– Останешься здесь. Отвечаешь за пассажиров и водилу, – под­нялся с кресла офицер.

– Есть, товарищ майор! – выпалил связист.

– Своих не выпускать, чужих расстреливать без предупреждения. Доведется палить через окна – будь поаккуратней – лицедеев не за­цепи.

С этими словами офицер покинул вслед за бойцами салон. А дальше последовало слаженное действо сотрудников спец­наза, похо­дившее со стороны на театральное представление – точно камерная труппа талантливых артистов привычно разыгрывала хо­рошо отрепе­тированную сценку.

Двое из группы майора извлекли из «Нивы» тело с продырявлен­ной, окровав­ленной спиной, швырнули его в высокую траву под бли­жайшим кус­том. Другая пара занималась пленным. Продажного мента подвели к вездеходу, грубо впихнули в водительское кресло и замк­нули бол­тавшийся на левом запястье наручник на рулевом ко­лесе; сами бойцы устроились сзади. Последняя пара спецназовцев и вовсе исчезла из поля зрения, зато послышалась возня сверху – кто-то забрался на ав­тобусную крышу.

Потом все стихло. Трое людей в военной форме бесследно рас­творились в лесу; две плечистые фигуры с автоматами виднелись сквозь стекло задней двери «Нивы»; а двое, должно быть, распласта­лись на крыше.

Милицейский автомобиль вернулся в наезженную колею и поти­хоньку поехал дальше. Тронул за ним и автобус…

Сидящие у левых окон «фабриканты» с ужасом проводили ос­тавшийся под ветвями разлапистого куста труп милиционера. Одна рука его была неестественно вывернута назад, лицо утопало в густой траве; из-под задранной правой брючины торчала длинная стопа в приспущенном сером носке; слетевший ботинок валялся рядом. По обращенной кверху белой ладони уже ползали какие-то черные насе­комые, над окровавленной рубашкой кружили вездесущие мухи…

А взгляды тех, кто обосновался по правому автобусному борту, нет-нет да на­тыкались на тело милицейского прапорщика, так и ос­тавленное лежать в проходе. И на его рубашке зияла дырка посреди рас­плывше­гося пятна, а из-под груди по полу растеклась огромная лужа, протя­нувшаяся черным глянцем едва не до водительского места.

Потом пассажиры невольно стали посматривать вперед – к са­мому первому ряду кресел, где еще три минуты назад находился не­многослов­ный взыскательный офицер. До самых выдержанных, са­мых стойких пассажиров добралась догадка: его появление в качестве сопровож­дающего вовсе не было случайным, а череда страшных со­бытий, развивается не спонтанно, и не так, как задумано чьей-то злой и бес­совестной фантазией. Нет. Все рассчитано и происходит со­гласно воле именно этого человека.

Сейчас его место занимал щуплый молоденький солдатик – не­усидчивый от напряженья, бледный от страха и взъерошенный от безвестности. Казалось, крикни над его оттопыренным ухом, и ли­шится мальчишка чувств. Однако никто отныне не помышлял о на­рушении запретов, озвученных ранее майором. И даже фурию с длинново­лосым типом бросало то в жар, то в холод при воспомина­нии о своем дерзком поведении – оба сидели, вжавшись в спинки кре­сел и намертво вцепившись пальцами в подлокотники. Офицер со своими людьми исчез, да мелкая вина перед ним вдруг почудилась преступлением, и тяжкое ожидание кары рисовало несусветные ужасы: будто под кустами у следующего поворота могут ненароком остаться и их бездыханные, окровавленные тела…

* * *

Плача, она вытирала руками слезы, размазывая по щекам грязь, ползала на четвереньках от одного приятеля к другому и, обнимая по очереди, твердила:

– Мальчики!.. Как хорошо, что вы живы. Дорогие мои маль­чики!..

Да, они, слава богу, были живы. Знакомые спортсмены подза­держались, но все ж подос­пели вовремя – две битком набитые ими ма­шины влетели на пустырь, когда Майская со страшным визгом подбе­гала к эпицентру сражения. Боксеры и каратисты повыскаки­вали из салонов и, не мешкая, кину­лись на выручку компании Бри­того…

Спустя несколько минут наступила развязка – Хлебопёка с гоб­линами оттеснили к четырем машинам, а потом уж свистели и улю­люкали вслед поспешно уезжавшим бандитам.

Больше всех досталось красавчику Ганджубасу. Он отлеживался посреди пустыря и даже не пытался встать. В драке Ванька участво­вал не дольше минуты, да успел огрести с десяток мощных ударов – кровь обильно сочилась из носа; левый глаз начинал заплывать; ка­жется, были здорово отбиты почки…

Валерон и Палермо сидели на земле недалеко друг от друга. И они выглядели не лучшим образом: Барыкин держался за правую руку, по которой звезданули бейсбольной битой; Белозеров плевался кровью и осторожно ощупывал припух­шее ухо.

Владелец «восьмерки» кое-как доковылял до машины и, прива­лившись боком к багажнику, никак не мог достать из кармана клю­чей.

Клава в третий раз попытался встать, да опять покривился от боли в бедре.

В строго вертикальном положении пребывал один Бритый. По­шатывался, матерно бубнил, но упрямо стоял. Этого крепыша не су­мела сбить даже та кодла, навалившаяся на него перед приездом под­моги.

– Чё, Серега, поедете с нами или отлежитесь? – участливо спро­сил его один из боксеров.

– Езжайте, мы немного попозже. На «восьмерке»… – тяжело дыша, отвечал тот

– Тогда бывайте, – хлопнул дружан по его ладони.

– Пока… Спасибо, мужики!..

– Не стоит. Зови, если чё – поможем.

Две легковушки, основательно просевшие под весом накаченных молодцов, неторопливо поехали в сторону города.

– Ну, как ты, Ваня? – послышался Юлькин голос.

– Нормально, – отозвался тот и негромко уточнил: – Лицо мое, небось, на баклажан похоже?

– Нет, не похоже. Хорошее лицо. Немножко глазик пострадал, но это ничего – пройдет. Ты вставай, Вань. Нельзя долго лежать на хо­лодной земле.

Она помогла ему встать, подвела к машине; потом вернулась за следующим. Но парни уж и сами, кряхтя и охая, поднимались.

Скоро все шестеро, прижавшись друг к другу в тесном салоне «восьмерки», возвращались в Солнечный. Единственная девушка си­дела на коленях у парней. Какое-то время в машине стояла гробовая тишина.

Затем Палермо мрачным голосом сообщил:

– Я знаю, почему гоблины Хлебопёка разбежались.

Никто не спросил почему, но все обратили к нему взгляды…

– Это Юлька диким визгом их напугала. У меня так до сих пор одно ухо заложено.

Первой тихо прыснула Майская. За ней хохотнул Валерон. Третьим завибрировал фирменным смешком широколицый крепыш Клава. Из угла салона раздался судорожный ик раненного Ганджу­баса. Улыбнулся, глянув в зеркало, владелец «восьмерки». И, нако­нец, последним громогласно заржал Бритый.

Три оставшиеся минуты недолгой поездки они все от души смея­лись…

Поздним вечером «штаб-квартира» походила на лазарет. Сначала Юлька работала снабженцем – сгоняла домой, забежала к подруге, добыв марганцовку, йод, перевязочный материал. Затем превратилась в меди­цинскую сестру, заботливо обработав и перевязав раны каж­дого. А в довершении сходила за пивом и соорудила подобие ужина.

Музыку никто не включал – настроение у всех было из­рядно по­давленным. Странно, вроде бы одержали победу в первом столь гран­диозном по масштабам побоище, а муторность с беспокойством не оставляли их души…

Когда вкус пива стал противен, а тишина окончательно доконала, Палермо подошел к пыльному магнитофону и, вогнав в него кассету с надписью «Кино», нажал клавишу «воспроизведение». Из двух дина­миков до­неслись вступительные аккорды «Кукушки». Никто не воз­разил, ни­кто не попросил Белозерова сделать потише – все замерли, внимая любимому певцу, повторяя про себя давно выученные ку­плеты…

– А давайте дадим клятву, – вдруг предложила Майская тихим проникновенным голосом.

Ее не спросили, о какой клятве идет речь – верно и сами догада­лись. Но она уточнила:

– Такую клятву, чтобы на всю оставшуюся жизнь!.. Чтобы нико­гда, ни за что, ни за какие деньги не предавать друг друга! Чтобы как сегодня – один за всех, а все за одного! Чтобы…

От переизбытка нахлынувших чувств Юлька едва не задохну­лась; глаза наполнились слезами, губы дрожали. Однако все это про­исходило не от алкоголя – за вечер единственная девушка едва пригу­била стакан с пивом. Так же как и парни, она не знала чего ждать от дня завтрашнего. Не догадывалась, чем закончится проти­во­стояние с коварным Хлебо­пёком.

Но ей-то уж точно можно было б не волноваться. Ан нет!.. По щеке поползла одна слеза, по другой вторая; тонкие пальцы нервно заскользили по вискам.

Пятеро парней озадаченно смотрели на худую девчонку. Ситуа­ция выглядела и смешной, и трагичной. В их возрасте какие-либо клятвы представлялись нелепостью, забавными отголосками детства. И в то же время…

– Юлька права, – первым по­дал голос Палермо. – Сегодня нас объединяло одно общее желание – победить. Но никто не знает, какие чер­вяки заведутся в голове у каждого через год, пять или десять. Мы должны дать друг другу слово.

– Я не против, – кивнул Валерон.

– Да и я тоже, – сверкнул здоровым глазом Ганджубас, со зло­стью свора­чивая огром­ный косяк.

– Ну чё, Бритый? – с невеселой ухмылочкой молвил Клава, – мы с тобой в пионерах не состояли. Так чё ж, на старости лет будем клятвы читать?

Но Зубко не собирался иронизировать по данному поводу. Что случится в ближайшем или необозримом будущем, его беспокоило мало – боксер жил днем сегодняшним и редко простирал помыслы с грезами далее следующей недели. А день сегодняшний принес собы­тие, явившееся для него едва ли не глав­ным испытанием за девятна­дцать лет, и победа в этом испытании была одержана благодаря под­держке друзей. Этих друзей в том числе. Посему он готов был их от­благодарить, а заодно лиш­ний раз заручиться поддержкой. Пусть даже в такой – по-детски наивной форме…

– Не читай, если шибко старый стал. И умный, – пробурчал он, отворачиваясь от сверстника, – а я как все. Раз народ решил, значит, так надо…

Через минуту все шестеро стояли вокруг стола под яркими лу­чами электрической лампы. Юлька ощущала себя главным режиссе­ром предстоящего действа и, вытряхнув на стол из пачки несколько сига­рет, сосредоточенно говорила:

– Мы все должны закурить. А пить сейчас не надо.

Ганджубас уже дымил огромным косяком, остальные взяли по сигарете, послушно подпалили их, затянулись раз, другой, третий…

– Повторяйте за мной, мальчики, – взволнованно прошептала Майская.

И они разноголосым хором стали вторить:

– Каким бы отвратительным ни оказался день следующий… Как бы плохо ни пришлось в будущей жизни… Какими бы сладкими не были обещания врагов…

Худенькая девчонка на пару секунд прервалась, подбирая слова для продолжения, сделала неглубокую затяжку и, выпустив кверху тонкую струйку табачного дыма, оценила величину тлеющего между тонких пальцев окурка. Парни машинально делали то же самое…

И снова подвальный тупичок огласил дружный торжественный хор:

– Клянусь никогда не предавать своих товарищей! Клянусь, что ни взглядом, ни словом, ни поступком не причиню друзьям своим вреда или подлости. Клянусь всегда служить им надежной опорой и верным союзником! Клянусь!..

Лампочка опять заметно помутнела в клубах сизого дыма…

– Если же я нарушу эту священную клятву, пусть плоть мою со­жрут крысы в таком же подземелье и останки мои никто не отыщет вовеки веков!..

Завершив устную часть клятвы, Юлька многозначительно вытя­нула вперед левую руку с еще не потухшим бычком. Словно под воз­действием гипноза молодые люди поступили так же, и точно так же вслед за Майской медленно сдавили окурки сжатыми в кулаки ла­до­нями…

Никто не закричал от боли; все терпеливо перенесли этот стран­ный ритуал, в одночасье придуманный Юлькой. Сама же она, не­много постояв с побелевшим лицом, вдруг просияла и победно взгля­нула на друзей. Окурок на медленно развернувшейся ладошке уже не дымил, а перепачканная пеплом кожа под ним и на пальцах поти­хоньку взду­валась волдырями…

Глава 9

Лес впереди заметно просветлел, а сверху послышался какой-то слабо различимый дробный стук по металлу, перемешанный со зво­ном. Автобус двигался медленно, да остановился все одно резко – нос клюнул, длинное тело покачалось и замерло; водитель с провор­но­стью ящерицы сиганул вправо и распластался на полу. А мелодичный звон, разбав­ленный гулкими хлопками, стал интенсивней.

Внезапно где-то рядом громко бахнул выстрел, следом прогре­мела оче­редь, вторая. Потом еще, но чуть дальше… На двух оконных прямоугольниках появились круглые отверстия и паутина трещин, по креслам, полу и обшивке прошур­шали крохотные осколки стекла; кто-то взвизгнул, закричал; все ра­зом пригнулись…

Лишь солдатик-связист, облеченный обязанностью защиты пас­сажиров и поддержания порядка, стремглав прошмыгнул по проходу. В руках он держал автомат и беспрестанно озирался. Сквозь огром­ные лобовые стекла он видел милицейскую «Ниву», застывшую впе­реди – метрах в пятнадцати; обе задние дверки ее были распахнуты, салон казался пустым. К правому борту автобуса, закрывая обзор, вплотную подступали деревья. Зато слева отлично просматривалась небольшая поляна, на дальнем краю которой под сенью густых крон стояла парочка военных «УАЗов»; чуть дальше сливались с «зелен­кой» камуфлированные па­латки; над одной торчала высо­кая антенна.

С той стороны и доносилась громкая стрельба…

Звон сверху прекратился, две тени скользнули с крыши вниз, и пропали – ни одна ветка не вздрогнула, ни один куст поблизости не шелохнулся. По всей вероятности, операция развивалась строго по плану, разработанному майором – выстрелы в ответ на приглушенные хлопки редели и отдалялись, поляна и лес вокруг оставались пус­тыми, безжизненными.

Вскоре все стихло. Бой случился каким-то странным, молниенос­ным, и совсем не похожим на те, что происходят на экранах телевизо­ров – с грандиозными разрывами, взметающими к небу огненные шары; с криками раненных; с горами трупов. Мальчишка решился подобраться к окну и выглянуть – удостовериться в наличие хотя бы парочки мертвых бандитов, а заодно осмотреть подходы к авто­бусу слева. Пригнувшись, он сделал шаг в сторону, медленно прибли­зил лицо к стеклу…

И вдруг прямо перед его глазами возникло нечто страшное, в первый миг едва не заставившее вскрикнуть. Снаружи, в долю се­кунды – словно черт из табакерки, выросла фигура какого-то муж­чины. Вставший в полный рост незнакомец, смотрел на молодого солдата. Смуглая прокопченная кожа, всклоко­ченные грязные во­лосы, оскал злобной улыбки и сверкающий безум­ной жес­токостью взгляд. И все это в тридцати сантиметрах. Если б не стекло, протяни руку и…

Связист в ужасе отпрянул – мужчина был не из тех, что ехали вместе с ним в автобусе. Нащупав пальцем спус­ковой крю­чок, маль­чишка полос­нул короткой очередью ниже окна – чужак ус­пел уж скрыться из виду.

И сразу выглянул – никого.

Опоздал…

Неожиданно грохнуло слева – раздался удар по корме, через пару секунд уже по пра­вому борту кто-то врезал прикладом в стекло.

Стоя в проходе, солдатик пугливо обращался то в одну, то в дру­гую сторону, выставляя перед собой автомат. Вот где-то рядом – в метре, раздался шорох, точно кто-то крадется. Он резко развернулся и… с облегчением вздохнув, ослабил палец на крючке – на корточках в про­ходе сидел мужчина из труппы «фабрикантов» и передавал на­зад черные броне­жилеты…

– Дверь! Кто-то крадется к двери! – вдруг шепотом прокричал один из пассажиров.

И верно – сверху донизу стеклянная дверь, с каким-то жалким черным поручнем по диагонали, выглядела самой сомнительной пре­градой для пожелавших проникнуть внутрь. С какой целью проник­нуть – в этот миг связисту было безразлично. Обзавестись ли для на­дежи очередными заложниками, дабы беспрепятственно вы­браться из кровавой переделки; завладеть ли автобусом или же вы­пустить всем кишки… Ему было не до решения сложных загадок. Он просто бо­ялся! Смертельно боялся этих непрошенных и невидимых гостей, как и боялся не выполнить приказ грозного и молчаливого майора.

И чего страшился больше – не ведал сам…

Несколько передних рядов сидений пустовали. Между ними ле­жал лишь водила, затравленно выглядывавший из-под обхвативших голову рук. Солдат повел автоматным стволом и выпустил несколько пуль немного правее двери – именно там могли сейчас находиться че­чены. Но не попал – в ответ прогрохотала длинная очередь, разнесшая не­сколько стекол; разбившая пластик на потолке, багажных полках и вспоровшая пару мягких спинок. Юный служака отлетел с прохода в кресло и ответил беспорядочной пальбой. Автомат его исправно из­рыгал свинец с клочками дыма; гильзы летели веером вправо, покуда не закончились патроны в рожке. Рука кинулась шарить по поясу, где висел подсумок, а из темнев­шего леса опять шарахнули по окнам. Прилично шарахнули и, не по­лучив ответа, затихли…

Взгляд солдатика прилип к светлому пятну двери, а трясущиеся пальцы никак не желали справиться сначала с клапаном подсумка, потом с туго сидевшими внутри магазинами. В салоне было тихо. Только судорожные всхлипы изредка доносились сзади. На­конец, один из тяжелых рожков поддался – послушно скользнул вверх, и маль­чишка, поспешно выудив его, поднес самую драгоцен­ную на войне вещь к пустому оружию…

Вдруг в дверь что-то резко и громко ударило.

От силы удара ­качнулся автобус, от грохота испуганно вскрик­нули и завыли жен­щины, а от неожиданности выскользнул из рук и поскакал по полу ав­томатный рожок. Кто-то крошил огромной дуби­ной дверное стекло, и вновь чумазая рука свя­зиста беспомощно ша­рила в подсумке.

Но теперь связист с леденящим душу ужасом сознавал, что не успе­вает…

* * *

Метрах в двухстах к югу от поляны четверо спецов внимательно следили за лесом, обратившись взглядами в разные стороны. Двое стояли подле командира, а тот нависал над парочкой связанных бан­дитов – одиннадцатым и двенадцатым. Десять трупов в беспорядке валялись по лесу, аккурат от поляны с палатками до этого укромного, глухого местечка. Последний – тринадцатый провалился как сквозь землю, потому и стояли в круговом дозоре бойцы, не зная, откуда эта сволочь заявится.

– Что ж, молчание – золото, – проворчал майор, прислушиваясь к лесным звукам. – Правда, золото бывает разным: одним расплачива­ются за информацию; другим красят полумесяцы на могилах. Итак, вопросы те же: где журналисты? И куда девался ваш тринадцатый?

Чеченцы упорствовали.

– Если я сам отгадаю ответы – вы не доживете до рассвета.

И этот довод действа не возымел.

– Отлично, – распрямился старший команды и кивнул на моло­дого парня: – Этот, помнится, только матерился по-русски, когда его брали. Верно?

– Точно, командир, – отвечал ближайший здоровяк с повязанной на голове банданой.

– Старик-то, небось, лучше язык знает. Тогда начинай с мо­ло­дого…

Пока один конец веревки летел сквозь листву и обвивал ближай­ший горизон­тальный сук, другой уж петлей одевался черноволосому пареньку на шею. Оба горца были бледны, но держались – молчали.

– Вира, – дернул бровью майор.

И боец, похожий на коня-тяжеловоза, с удивительной легкостью подтянул капроновую веревку. Ноги молодого бандита сначала рас­прямились, вытянулись, заскользили носками по траве, не желая рас­ставаться с твердой опорой… Но тщетно – бугай перехватил ве­ревку и поднял тело выше. Теперь чеченец легонько покачивался и выпу­ченными глазами смотрел в никуда…

В это время от поляны донеслась короткая серия выстрелов, а се­кунд через десять протрещала еще одна.

– А вот и тринадцатый объявился, – прошептал офи­цер. – Майна.

«Недовешанный» кулем рухнул на траву, «па­лач» быстро осла­бил веревку, стянувшую горло.

– Ладно, второй вопрос снимается. Но остается первый и глав­ный: где журналисты?

Тот хватал ртом воздух и полминуты не мог говорить.

– Ты заставляешь меня терять вре-емя, – недовольно протянул майор, вслу­шиваясь в перестрелку на поляне.

– Командир, надо бы мальцу нашему помочь, – шепнул кто-то сзади. – Вдруг не справится, а там люди.

– Не справится – убьют. Но до этого, полагаю, не дойдет – бэтээр наш тарахтит, слышишь? Вира!

Но едва веревка натянулась вновь, как парня истерично, с обиль­ными слезами прорвало:

– Там! Иды трыста мэтров туда! В зэмлянке они сидят связаные!..

И второй бандит, дозрев, порывался о чем-то рассказать, дабы заработать снисхождение. Однако русский офицер, потеряв всякий интерес к пленным, бро­сил:

– Расстрелять обоих. И не забудьте вложить оружие в их развя­занные руки…

* * *

К Международному женскому дню синяки с лиц парней сошли, а травмы и ссадины на телах зажили. Только у одного Валерона остава­лось напоминание о той драке у ТЭЦ – на кости правого предплечья врачи обнаружили трещину и руку почти на месяц упаковали в гипс. Вздыхая и сокрушаясь, парень продолжал ездить в тир. Учиться стре­лять левой рукой тренер запретил, повелев дожидаться снятия гипса, потому Барыкин, усаживался неподалеку от огневого рубежа и просто смотрел, как общаются с оружием и стреляют другие.

Все остальное складывалось превосходно: Хлебопёк исчез, точно прова­лился сквозь землю от стыда за позорное поражение; перепу­ганный господин Доронин отныне платил немалую мзду; опьяненный побе­дой Бритый строил планы по увеличению банды до двадцати бойцов. А позже собирался и вовсе поставить «под ружье» человек три­дцать-сорок – примерно таковая численность требовалась по его расчетам, чтобы взять в оборот и удерживать на коротком поводке практически все торговые предприятия Солнечного.

Деньги в общаке с некоторых пор не переводились, посему Зубко решил отметить праздник с размахом и не в душном, пахнущем влажной пылью подвальчике. Сейчас им вполне было по средствам снять на целый день банкетный зал какого-нибудь роскошного ресто­рана в центре; однако, подумав и посовещавшись, они решили по-другому… Клава испросил у знакомцев пассажирскую «га­зель»; Ганджубас с Палермо под руководством Юльки сходили на рынок – запаслись всем необходимым. И в одиннадцать часов чудес­ного мар­товского денечка микроавтобус покатил в сторону Атама­новки – не­большого села, расположенного на живописной возвышен­ности в пятнадцати километрах от города…

Задняя часть салона была забита сумками, свертками, пакетами. Здесь же покоились складной столик, связка шампуров, два сверну­тых покрывала. Весь недолгий путь компания шумно веселилась, а Юлька, ощу­щавшая себя именинницей, цвела и сияла. Лишь одна­жды, сидевший за рулем Клавин, обернулся к друзьям и оза­даченно бросил:

– От самого Солнечного, долбогрыз, на хвосте сидит. Чё ему надо?..

Толпа глянула в стекла задних дверей – за «газелью» ехал ста­ренький жигуль. Справа находился какой-то парень, а вот баранку крутил бородатый дед.

– Дачники, – расслабленно объявил Валерон, поправляя лежащий под сиденьем сверток. – Всходы озимых едут проверять.

И салон микроавтобуса вновь огласился смехом…

Скоро Юрка повернул влево и потихоньку повел машину по сы­рой грунтовке, переползавшей через кювет, а затем исчезав­шей в раз­рыве посадок.

– Все, дальше не поеду – застрянем, – объявил он, тормознув у прозрачной березовой рощицы.

Плавно огибая оконечность рощицы, и уходя куда-то вправо, грунтовка и впрямь превращалась в сплошное месиво, осилить кото­рое могла лишь гусеничная техника.

Щелкнул замок сдвижной двери. Народ высыпал наружу, жму­рясь от яркого солнца, огляделся по сторонам и залюбовался просы­павшейся ото сна природой. Теплая и бесснежная зима готовилась сдать свои позиции в считанные недели. Земля оттаивала под лучами солнца, становилась мягкой, насыщалась влагой. Погибавшая и те­рявшая яркие краски холодной осенью раститель­ность, вдруг ожила, потянулась к свету молодыми зелеными ростками. Невесть откуда появились несметные стаи голосистых птиц, перелетавших от одного перелеска к другому. Отовсюду тянуло волнующими весен­ними запа­хами.

От шоссе они отъехали недалеко – метрах в ста пятидесяти, шурша колесами по асфальту, изредка проносились автомобили. На ровном взгорке чернела Атамановка; от рощицы к крайним деревен­ским домам, петляла меж беспорядочно разбросанных полей темная тро­пинка…

Спустя полчаса на углях рядом с весело полыхавшим костром источали аппетитный запах куски сочного свежего мяса, нанизанные на шесть шампуров. Неподалеку стоял низенький раскладной столик, уставленный бутылками и отличной закуской. Бритый пожелал вы­пить до готовности шашлыка, разлил по пластиковым стаканчикам хорошего вина, заставил всех оторваться от дел, замолчать.

– Я, братва, полагаю, – начал здоровяк, держа в огромной лапище посудинку, – раз сегодня восьмое марта, значит, мы должны первым делом поздравить нашу единственную…

– И неповторимую, – вставила Юлька.

– Да. И неповторимую женщину.

– Девушку, – опять поправила она.

Зубко хмыкнул и полез рыться за пазухой… Смущенно протянув Майской темную коробочку, легко согласился:

– Ладно, девушку…

– Это мне?! – прошептала она.

– Тебе. Мы тут сложились… В общем от нас всех.

В торжественной тишине Юлька робко взяла футляр, осторожно открыла и… прикрыв рот ладошкой, в искреннем изумлении округ­лила глаза. На лиловой бархатной подушечке лежал ювелирный гар­нитур: красивые золотые серьги и такое же необыкновенное, массив­ное колечко. Раньше ей нечасто доводилось принимать в подарок и копеечную пластмассовую бижутерию, а тут вдруг разом сверкает красноватым отливом столько настоящего золота!..

Она кинулась обнимать своих мальчиков, и те, не успев опусто­шить стаканов, расплескивали вино на землю и глуповато улыбались в ответ на ее радостные поцелуи.

– Мальчики, ну как же я вас всех люблю! Мальчики!.. Я даже не знаю, как вас отблагодарить!..

– Стриптиз в подвале на столе станцуешь? – шутливо спросил Ганджубас.

– Точно, как пару недель назад?.. – хохотнул Клава.

– А чё, мне тоже понравилось, – поддержал Бритый. – Особенно то, чем этот стриптиз закончился…

– Господи, да конечно станцую! – чуть не плакала от умиления Юлька.

Однако планы на ближайшую ночь внезапно нарушил встрево­женный голос Палермо:

– Парни, к нам гости.

Он смотрел на дорогу, и все повернули головы туда же. С ас­фальта на грунтовку одна за другой съезжали четыре легковушки. Кажется, это были те самые машины, на которых Хлебопёк с гобли­нами приезжали к пустырю…

Глава 10

К поляне майор отправился последним. Впереди медленно шест­вовали его бойцы, помогая передвигаться троим освобожденным журналистам. Двое мужчин и молодая женщина – та самая, что брала у него интервью, вероятно, не ус­певали толком отслеживать стреми­тельно менявшейся вокруг обста­новки. Они подавленно мол­чали, плохо соображали и абсолютно не ориентировались в простран­стве. Гражданские мужики нервно затя­гивались сигаретами, а по лицу женщины, кажется, текли слезы. Ря­дом ковыляли и двое военнослу­жащих, уехавших с представителями прессы от штаба бригады…

Удивительно, но почти никто в этой эпопее не пострадал. Лишь старлей, захваченный вме­сте с тремя гражданскими, держался за опухшее и посиневшее от побоев лицо, да один из спецназовцев на ходу самостоятельно бинтовал себе руку выше запястья – пулей вскользь шибануло по мышце.

Во время недолгого пути от землянки, майор внимательно погля­дывал на журналистку. Почему-то позабыв о смертельной уста­лости, он пристально изучал ее походку, фигуру. Еще тогда – под сенью мо­гучего граба, почудилось, будто видел и хорошо знал ее раньше. Те­перь вот нарочно приотстал, пристально рассматривал и те­р­ялся в до­гадках…

– Успели? – спросил офицер встречавшего у края поляны сер­жанта – старшего второй шестерки.

– Тютелька в тютельку, – отвечал тот невозможным басом. – Я выслал пару человек вперед, они и завалили обнаглевшего примата.

«Обнаглевший примат» лежал с окровавленной, изуродованной пулями головой прямо у разбитой автобусной двери. Рядом валялась огромная дубина – двухметровый деревянный сук, с помощью кото­рого тот со­бирался прорваться в салон, а чуть подальше – потрепан­ный «калаш».

– Тут это… Хе-хе… Грозный перец с блокпоста засел в «Мерсе­десе» – никого не пускает ни туда, ни сюда. Ссылается на вас, – с дья­воль­ской усмешечкой проронил двухметровый Бивень. – Ну, мы с ре­бятами решили не наказывать его до вашего прихода.

– Правильно решили. Пусть поживет…

Мальчишка связист гордо сидел на водительском месте; автомат покоился на огромном руле. Завидев подошедшего майора, он вско­чил и нажал на приборной доске какую-то красную кнопку – изуве­ченная дверь с торча­щими из металлической рамы обломками стекла со стоном и скрипом отползла назад.

– Товарищ майор, ваше приказание выполнено, – гордым воплем отрапортовал солдат.

Командир группы спецназа поднялся в салон, посмотрел на при­тихших людей и сказал мягким, отнюдь не военным голосом:

– Сейчас из салона уберут труп. Самое страшное для вас позади. Мы поедем обратно ровно через пятнадцать минут, поэтому просьба: далеко в лес не заходить.

Пассажиры очнулись, зашумели, на некоторых лица появились вымученные улыбки. Как только два бойца вытащили из автобуса мертвое тело, все устремились по свободному проходу к выходу…

– Ты вот что, засранец… Ты о своих подвигах пока не кричи – благо­дарности от меня не дождешься!.. – наклоняясь к связисту и пропуская на­род, приглушенно вещал офицер. – Это ведь ты с таким же приятелем-недоумком им зава­руху устроил! А ну как я сейчас объявлю, кому они обя­заны этим приключением?..

– Не надо, товарищ майор! Пожалуйста!..

– Не надо?.. То-то же, птица говорун! Думай впредь…

И вдруг осекся, сызнова узрев через лобовое стекло девушку. Поляну заливал солнечный свет, да и журналистка стояла, подняв лицо к небу – верно, радовалась свободе и благодарила бога за спасе­ние. Да, так и есть – не обознался!.. С момента их послед­ней встречи прошло двенадцать лет; ее внешность слегка изменилась. Да и майор уж давно не походил на юношу…

И все же ему страсть как не хотелось быть узнанным. До того не хотелось, что пару раз порывался сызнова обвязать лицо темно-зеле­ной банданой. Потому быстро и решительно отвернулся от окна…

Последним салон покидал длинноволосый тип. Спустившегося вслед за ним офицера почему-то привлекла странная походка моло­дого певца. Присмотревшись, он не сдержал улыбку – задница «звездных» штанишек усеянных модными дырками была насквозь мокрая…

* * *

Бывшая заложница вновь пристально посмотрела на майора, пы­та­ясь припомнить, где и когда с ним встречалась. Однако недавний шок, полученный от непосредственного контакта с чеченскими бан­дитами, от двухчасового пребывания со связанными руками в лесной землянке, еще напоминал о себе – мысли в голове путались, пальцы подрагивали, беспрестанно хотелось курить… И невозможно было докопаться до анналов памяти, чтобы получить намек или крохотную подсказку о личности, которую напоминал этот жесткий грубоватый солдафон.

Она вновь упросила его уделить ей полчаса времени – погово­рить, ответить на ряд возникших вопросов. Или оттого, что где-то в глубине души страстно хотелось-таки вспомнить, где и когда его встречала…

Угрюмый спецназовец долго не соглашался, но все ж, сдался под неистовым напором. Они опять уединились в курилке под грабом, и теперь уже девушка с удивлением обнаруживала растущее с каждой минутой раздражение. То ли оттого, что не могла сопоставить с кем-то этого рослого, плечистого мужчину, то ли от вызывающе равно­мерного движения его тяжеловатой челю­сти, месившей во рту жева­тельную резинку. Недовольство множилось и понемногу приоб­ретало форму все более заносчивых и провокаци­онных вопросов…

– Прошу не думать обо мне, как о шкодливой гимназистке, полу­чившей наглядный урок, – негромко выговорила она, приготавливая блокнот и ручку. – Я никогда не приму жестокости, и те два часа, про­веденные в плену у бандитов, лишь утвердили мою позицию.

– Вы чеченам-то успели рассказать о своих взглядах? – усмех­нулся он.

– Не успела.

– Жаль. Вот они повеселились бы… Признаться, мне глубоко безразлична ваша позиция – я получил приказ освободить троих за­ложников и выполнил его.

– А те тринадцать, оставшиеся на поляне?.. Жалость ни разу не тронула вашу душу?

– Те тринадцать никогда не были воинами. Они родились тру­сами, трусами и умерли.

– То есть сострадания, жалости, раскаяния вы, как и положено офицеру спецназа, не ис­пытываете, – выбирая самую суть ответа, строчила она в блокноте.

До того как угодить в заложницы, журналистка пользова­лась диктофоном; теперь приходилось работать по старинке – с по­мощью шариковой ручки и блокнота, преподнесенными ей в качестве суве­ниров командиром бригады.

– Нет, не испытываю, – спокойно отвечал майор.

– И как же это происходило – там, в лесу?

– Обыкновенно. Они пытались скрыться, мы этому препятство­вали.

– То есть?..

– Вы не знаете, как охотятся хищники?

– Ну, почему же, слышала. Обычно они подкарауливают жертву или преследуют ее до той поры, пока она не лишится сил.

– Верно. Вот и мы подкарауливали и преследовали. Все просто, – даже вспоминать не интересно. Они нас не видели, поэтому отсту­пали, разбегались, и стреляли, куда попало.

– А вы, вероятно…

– Именно так, как вы думаете. Мы боеприпасы расходовали эко­номно – каждую пулю аккуратно и точно посылали в цель, – отчека­нил он и, словно в подтверждение сказанному с характерным гром­ким звуком выплюнул жвачку.

Девица проводила взглядом белый комочек, описавший дугу и плюхнувшийся в самый центр ржавого, наполненного мусором и окурками диска от колеса какого-то здоровенного автомобиля.

– В цель… – задумчиво вторила она, прикрыв на несколько се­кунд глаза и успокаивая нервы.

– И тут вы правы, – улыбнулся молодой человек, поправляя на лице темные очки. – Самой заме­чательной целью является человече­ская голова. Чтоб наверняка.

Она помолчала, тронула кончиками пальцев виски и, снова при­нялась быстро писать. Пока мысли ложились ровными строчками на бумагу, он продолжал изучать ее сквозь темные стекла очков…

Из трех спасенных его командой заложников два мужика-теле­журналиста вы­разили желание отменить незадавшуюся командировку и немедля ре­тироваться восвояси – в Санкт-Петербург. А эта настыр­ная молодая особа – жур­налист из какой-то провинциальной газеты, придя в себя от недолгого пребывания в «ранге» заложницы, захотела ос­таться и дописать заду­манный очерк о войне на Северном Кавказе. И продолжить работу решила опять-таки с общения с майором спец­наза. Да, он не соглашался, но она напо­ристо уговаривала, упо­минала о какой-то гражданской совести, при­звала на помощь подпол­ковника ФСБ, и даже пожаловалась коман­диру бри­гады, возле штаба которой они сейчас и сидели. В конце концов, офи­цер уступил, снова нацепив для чего-то перед «допро­сом» темные очки…

– И все же, – закончила конспектировать девушка, – почему вы не попытались хотя бы кому-то из них сохранить жизнь? Почему вме­сте с двумя милиционерами – пятнадцать трупов?

– Потому что в нашей стране все продается и покупается. Живые потом оказываются на свободе. Кто-то, отсидев за свои преступле­ния всего год-два, а с некоторых снимают наручники прямо в зале суда. Если вас интересуют расценки на подобного рода решения су­дей­ских, то…

– Ясно, – не дослушала она. – Короче говоря: вы убивали, чтобы позже, так сказать, не пришлось…

– Охотиться на них снова, – закончил он за нее. Подпалив сига­рету, вздохнул: – Вы прекрасно могли бы сочинить это интервью без моего участия. Не понимаю, для чего я теряю время.

– Мне нужна ссылка на первоисточник, – деловито ответила она, пе­реворачивая страничку.

Белозеров удивленно качнул головой…

– Вы использовали артистов вместо наживки? Как… рыбак при ловле рыбы, не так ли? – последовал следующий вопрос интервьюера.

– Бог с вами!.. Как можно!? – пустил он над ее головой струйку дыма.

Она оторвалась от блокнота и впервые посмотрела на него с ис­коркой надежды…

– Как птицелов, – сбил он щелчком с сигареты пепел.

– Птицелов?.. В чем разница?

– Рыбацкая наживка обречена на погибель, птицелов же ставит ря­дом с силками клетку с живой птицей. С живой после и уносит.

Не поверив ни единому слову, девушка размашисто то ли под­черкнула, то ли зачеркнула какую-то сочиненную ранее фразу.

– Скажите, а кто разрабатывал эту операцию?

– Никто. Импровизация. На разработку не хватало времени.

– Хороша импровизация, – в который раз не удержалась она от ком­мен­тариев, – рисковать столькими жизнями!..

– Риск присутствует всюду, а уж в зоне боевых действий без него просто никуда.

– Ну, ведь можно же было как-то обойтись без участия этих де­тей! Им же по семнадцать…

Теперь он не дослушал ее:

– Разумеется. Мы могли попариться в баньке и отоспаться, пока сведения о заложниках дойдут до Москвы; потом денька три попить пива, пока там примут решение и поставят о нем в известность. Уж не знаю, остались бы вы к тому времени живы, но то, что каждый из тех пятнадцати, которых мы завалили, поимел бы вас раз по…

– Давайте обойдемся без фантазий и подробностей на вольные темы, – встала она, захлопнув блокнот.

– Мне они безынтересны. Вы спросили о другом варианте – я от­ветил, – так же поднимаясь со скамейки, равнодушно отозвался майор.

– Благодарю за бездарно потраченное время, – холодно произ­несла моло­дая женщина, собираясь покинуть тенистое местечко под раскиди­стым грабом. Однако, вспомнив о чем-то, остановилась, вновь раз­вернула блокнот: – Едва не забыла… Мне нужна пустая фор­маль­ность. Не сочтите за труд, продиктуйте вашу должность, фа­ми­лию, имя, и отчество. Звание, если не ошибаюсь – майор.

Он замялся:

– Это имеет значение?

– А-а!.. – понятливо закивала она, – ну, слава богу – все стано­вится на свои места. А то я уж за вас перепугалась. Думаю: рубит че­ловек правду-матку о собственной маньячной жестокости и не пони­мает оплошности. Тут командир бригады шепнул по секрету, будто до­кументы на вас наградные в столицу из штаба Группировки на­медни уходят. Не на простую медальку документы, а на высшую на­граду России!.. Так не подпортить бы этим интервью портрет бу­ду­щего ге­роя.

Спецназовец пульнул окурок в урну – теперь настал его черед не поверить ни одному слову собеседницы.

– Ладно уж, не переживайте, – смилостивилась она. – Я оставлю вашу колоритную личность в очерке безымянной.

– Мне безразлично кем ты выставишь меня в очерке, – ус­тало усмехнулся мужчина.

Направляясь в сторону штаба, журналистка обернулась и высо­комерно бросила через плечо:

– Мы с вами уже на «ты»? Не надолго же хватило вашей вы­держки и воспитания. И откуда только такие «герои» берутся? Знать бы, где вас выращивают…

– В тех же местах где и тебя, Леди Фи. В Горбатове…

Она резко остановилась, точно натолкнувшись на невидимую преграду; постояв немного в нерешительности и присматриваясь к майору, неуверенно шагнула обратно – к нему. Тот снял очки и на­смешливо взирал на бывшую одноклассницу…

Девушка медленно подходила и замерла в двух шагах – там, где застало неожиданное, поразительное открытие. Грудь ее высоко под­нялась глубоким вдохом; глаза живо заблестели; свободная рука не находила места…

– Давненько не виделись. Здравствуй, Ирина, – тихо сказал он.

* * *

Оценив обстановку и безвыходность положения, Бритый проро­нил:

– Юлька, Валерон, сматывайтесь!

– Мы никуда не пойдем, – твердо сказала Майская. – Мы же да­вали друг другу клятву!

– Вы вчетвером, что ли останетесь против целой кодлы?! – под­держал ее Барыкин.

Но главарь прикрикнул:

– Быстро, я сказал! Нам вчетвером проще будет махаться, чем за Юлькой смотреть, да за тобой – инвалидом приглядывать!

– Но куда же мы…

– Бегите в Атамановку. Там заплатите любому барыге, он вас до города в пять минут добросит. Валерон, позвонишь в мой спортклуб, и все объяснишь, номер знаешь...

Автомобили остановились, не доехав до бивака метров пятиде­сяти; из салонов с неторопливой вальяжностью появлялись от­морозки Хлебопёка. Одним из последних на жидкую мартовскую грязь ступил и сам поверженный в недавней стрелке предводитель. Банда в пол­тора десятка голов медленно двинулась на команду Зубко…

Валерка метнулся к «газели» выхватил из-под сиденья какой-то сверток и хотел его распотрошить. Но почему-то передумал и оклик­нул застывшую, словно изваяние Майскую:

– Юлька, очнись!

Оглядываясь на оставшихся внизу друзей, они то бегом, то быст­рым шагом поднимались по тропинке к Атамановке. Никто из незва­ных гостей за ними не увязался – видно Хлебопёк в первую голову возжелал свести счеты с Бритым. Остальные его интересовали мало.

Отдалившись от компании шагов на двести, Барыкин с Майской ра­зом останови­лись – драка на краю прозрачной рощицы вспыхнула сразу, без пере­говоров, подготовки и условий. На пятачке между «га­зелью» и дого­равшим костром в одно мгновение образовался движу­щийся ком из человеческих тел. Валерон заскрежетал зубами, а Юлька тихо заплакала, глядя, как эта живая масса быстро поделилась на четыре части.

– Мы не успеем, – надсадно подвывала она. – Они убьют их! Убьют! Мы не успеем…

Стоявший рядом парень и сам уж постиг бесполезность наме­ре­ний мчаться в город, или пытаться куда-то звонить прямо из ближай­шего села. Перевес банды Хлебопёка был столь очевидным, столь по­давляющим, что надеяться на чудо не приходилось – сегодня по­мощь ни за что не поспеет ко времени. Чудо случилось бы, если друзьям удалось про­держаться еще ми­нуту-две.

И не сговариваясь, Майская с Барыкиным двинулись обратно – сначала медленно и нерешительно, а потом все быстрее и быстрее. Одной рукой девушка вытирала слезы, другой бе­режно прижимала к груди недавно полученный подарок.

А молодой человек разворачивал сверток…

Позади на тропинке остался лежать целлофановый пакет, следом в лужу упала одна газета, кусок от другой… В руке Валерки блеснул тот же пистолет странной формы, которым он дырявил ко­леса джипа – с коротким магазином перед спусковой скобой и огром­ной деревян­ной рукоятью.

Не замечая приготовлений спутника, Юлька вдруг сдавленно вскрикнула и побежала – там, около «газели», уже доби­вали ее дру­зей, лежащих в грязи, на земле.

– Стой! – закричал Барыкин.

Но было поздно – она врезалась в кого-то из гобли­нов, оттолкнув его от бездвижного тела Палермо. И в тот же миг те, кому не хватало пространства вокруг четверых поверженных противников, накину­лись на новую забаву. Стая гогочущих самцов подхватила девицу, стала рвать на ней одежду, поволокла к машинам…

Майская исчезла из поля зрения Валерона, и это было даже к лучшему – теперь ее худенькая фигурка не мешала, не маячила перед целями на линии огня. Не сбавляя темпа ходьбы, он поднял пистолет и… выругался – стрелять с левой руки оказалось чертовки неудобно, не­привычно.

– Юлька права… Мы дали клятву!.. – прошептал Валерка и мето­дично, с интервалом в два шага стал нажимать на спусковой крю­чок…

Очень долго он не мог вспомнить того, что с ним произошло; не мог определить скорости течения времени; не в состоянии был разо­брать лиц, иногда нависавших над ним. Сознание покидало, оставляя один на один с липкой черной пустотой, потом медленно возвраща­лось, дразня светлыми пятнами пробуждения, далекими звуками, го­лосами.

Окончательно открыв глаза, Белозеров увидел голубое небо; по­нял, что жив; ощупал землю, потом себя… Грудь отдавала бо­лью при каждом вдохе; все тело ныло, как одна большая ссадина; го­лова рас­калывалась, точно на лоб давила пудовая гиря.

Он кое-как поднялся, сел…

– Палермо! – вдруг возник перед ним Валерон, – наконец-то, хоть ты очухался. Плохо дело, Палермо! Вставай!..

Но встать он не сумел – ноги не держали, перед глазами плыли круги…

– Ладно, посиди пока, – произнес друг, – и послушай… Ты слы­шишь меня?

Павел слабо кивнул.

– Плохи дела, – повторил тот, – я, кажется, убил Хлебопёка. И еще четверых завалил – здорово подранил, того и гляди подохнут. Остальные сбежали, по­прыгали в машины и смотались. Боюсь, сейчас менты приедут, и нач­нется раскрутка…

Только сейчас Белозеров огляделся по сторонам – неподалеку неподвижно лежало четыре человека; еще трое стонали и ворочались; немного дальше на четвереньках ползала Юлька, и что-то разыски­вала в грязной прошлогодней траве. Стонали гоблины – кто-то дер­жался за грудь, кто-то за живот; их руки были перепачканы в крови. Хлебопёк лежал рядом с Бритым. Но если Зубко дышал – грудь еле заметно вздымалась, то не­навистный уголовник уткнулся лицом в черную жижу и признаков жизни не подавал.

– Чё делать-то теперь? – потеряно вопрошал Барыкин.

– Как он у тебя оказался? – указал Пашка глазами на пистолет.

– Да вот взял у тренера… Думал: постреляем по бутылкам в честь праздника.

– Знаешь… Ты давай это… Хватай Юльку, и оба дергаете в го­род, – встал он, опираясь на плечо товарища. – От оружия нужно по­скорее избавиться.

– А вы?

– А что мы?.. Мы не видели, кто стрелял. И ничего не знаем – вы уехали в город до драки…

Они направились к Майской; по дороге Палермо подобрал ее юбку, теплую кожаную куртку. Валерка поднял девушку с земли.

– Я потеряла ваш подарок, – всхлипывала она, – вот… только одна коробочка осталась…

Они с жалостью смотрели на полураздетую девчонку, на просту­павшие синяки на ее бедрах, на испачканные подсыхавшей грязью руки, лицо… Она сняла с себя остатки изодранных в клочья колготок, машинально натянула юбку, накинула куртку и, увлекаемая под руку Валероном, пошла, покачиваясь по тропинке вверх.

А Белозеров еще долго перемещался от одного товарища к дру­гому, приводил в чувство, вытирал их лица от крови. У него была уйма времени, чтобы убежать, уехать, скрыться; но все они давали клятву. Ту смешную, наспех придуманную Юлькой клятву. Поэтому бросить их, думая о себе одном, он не имел права.

И когда две скорых в сопровождении трех милицейских машин неслышно скользнули с асфальта на проселок, сердце его не зарабо­тало чаще – он уже подготовился к самому худшему…

Глава 11

Неудобства плацкартного вагона не имели значения – он так долго не был в отпуске, столько времени прожил в казармах, палат­ках, а то и просто под открытым небом Кавказа, что тяжелый воздух, резкие запахи, храп и ежеминутное хождение пассажиров по узкому проходу представлялись вполне комфортными условиями.

Он наконец-то получил отпуск. Командир бригады, к которой временно прикомандировали отряд его крепких парней, не стал долго возражать – по­хоже, усталость и опустошенность, написанные на лице майора, дей­ствовали лучше всяких убеждений и просьб. И вот, спустя десять дней после освобождения журналистов, заветный отпу­скной билет аж на шестьдесят суток свободы, ти­шины и покоя, лежал, согревая сердце, в нагрудном кармане гражданского пиджака…

За пару дней до отъезда Белозеров наведался в госпиталь к То­поркову – в команду пришло известие, будто врачи опасаются за пол­ное восстановление мышечных связок правой ноги, перебитых про­клятым оскол­ком, и прочат лейтенанту службу в штабах, а не в осо­бой группе спецназа. Белозеров посидел с молодым офицером, ста­рался поддер­жать – ведь как ни крути, а именно он предот­вратил ги­бель группы и провал операции. Мальчишка виду не пока­зывал, но был страшно расстроен предвари­тельным диагнозом воен­ных докто­ров. Запальчиво тряся коротко под­стриженной головой, со­бирался звонить в штаб ПУрВО – просить у дядьки содей­ствия. Про­щаясь, они обменялись номерами сотовых телефонов, и госпитальную па­лату Палермо покидал с тяжелым сердцем, словно предчувствуя, что не увидит боле Топор­кова среди подчиненных…

Молодой мужчина сидел на нижнем боковом месте душного плацкартного вагона и смотрел на проплывающие вдалеке цепочки огней. Соседи давно улеглись; за­брался наверх и затих мужик, полдня сидевший напротив, одолевав­ший вопросами, целую вечность мусо­ливший вареную курицу, а по­том столько же цедивший два стакана чаю.

За окнами стемнело, в ва­гоне стало тише, уютней.

Он не хотел раскладывать полку, ложиться – знал: не суждено уснуть от будоражащих мыслей; от стука колес, несших его в родной город; от нахлынувших воспоминаний…

Перед глазами стоял образ Ирины Филатовой – первой и, пожа­луй, един­ст­венной до сего времени любви. До их случайной встречи в Чечне он не часто предавался связанным с ней воспоминаниям – по­лагал, дев­чонка давно уж замужем, стала счастливой матерью и поза­была о ми­молетном романе в начале выпу­скного класса. Но десять дней назад в тени под грабом вдруг вы­ясни­лось его заблуждение. Они просидели на лавочке до позд­него вечера, до наступления темноты. Рассказы­вали друг другу о себе, мол­чали… Изредка, когда профес­сиональная напористость и пытливость журнали­стки сме­нялись мяг­кой скромностью той, на­стоящей Ирины, Павел вдруг снова оказы­вался в далекой юно­сти, снова ощущал про­сыпав­шееся чувство, долго дремавшее в ук­ромных закоулках души.

Она еще не успела побывать замужем – после окончания фил­фака Горбатовского университета пару лет проучилась в аспирантуре, по­том бросила, посчитав это делом скучным и несерьезным. Слу­чайно устроилась в редакцию новой, встающей на ноги газеты и… с тех пор не мыслила для себя иной работы.

Одна картинка сменялась в воображении дру­гой, од­нако мысли неизменно возвращались к Ирине. Белозеров вспоминал свое ко­рот­кое пребывание в следственном изоляторе после убийства у про­зрач­ной рощицы Хлебопёка; припоминал нервную лихорадку неведе­ния перед первым допросом – он не знал где Вале­рон, где Юлька; что го­во­рили другие… Палермо довольствовался лишь словами Барыкина, что дескать от пуль, выпущенных из спортивного пистолета, скон­чался один Хлебопек, а чет­веро его дружков серьезно подранены… Но терзания прервал ноч­ной приход в камеру охранников, получение под роспись ранее отобранных личных вещей, емкое и неожиданное «свободен»… И тут же в памяти звучали тихие слова журна­листки Фила­товой, приоткрывавшие давнюю и непостижимую тайну быст­рого и чудесного освобождения – отец ее, тогдашний первый го­род­ской проку­рор, неведомо почему приложил к этому не­мало сил.

«Ну, надо же!.. – грустно усмехнулся он в вагонном полумраке. – А я считал ее папашу законченным сатрапом…»

Потом с протяжным вздохом Палермо восстановил в памяти тя­желый раз­говор с родителями, состоявшийся той же ночью, и реше­ние, вы­зрев­шее у всех троих только ранним, промозглым утром. По­винуясь этому решению, они собрали необходимые Павлу вещи и от­прави­лись на вокзал. А через час он уже трясся в похожем плацкарт­ном ва­гоне в сторону Рязани – к милой старой бабушке, беззаветно любив­шей единственного внука. Там, под ее теплой опекой и мягким по­кровительством пред­стояло подготовиться и сдать экзамены за курс средней школы.

И та дорога была такой же бесконечно мучительной; ночь он не спал – мучили мысли об оставленных в беде друзьях; из холодного мрака, как и сегодня печально смотрела, будто прощалась навсегда Ирина…

* * *

Ирина Филатова стала его соседкой по парте в выпускном классе новой школы микрорайона Солнечный. Неприступная и гор­дая де­вушка, с холеной и почти идеаль­ной с точки зрения любого маль­чишки внеш­ностью. За свою непри­ступность с надменностью, скво­зившие в общении с одноклассниками, Фи­ла­това получила про­звище «Леди Фи». Не собиралась она, похоже, об­щаться и с но­вень­ким – тот пред­принял пару безуспешных попыток заговорить, да на­рвался на леде­нящее равнодушие – девица отворачива­лась и делала вид усерд­ного внимания педагогу.

Молчаливая, полная достоинства соседка училась весьма при­лежно и уж никак не хуже Белозерова, и тем удивительнее стало ее не­ожиданное обраще­ние за по­мощью. В один из дней после прозве­невшего звонка в каби­нет стре­мительной походкой во­шел математик – строгий препод в оч­ках, гроза недоучек, лентяев и любителей спи­сать. И в этот миг Фила­това вдруг робко прошептала, избегая обра­щения по имени:

– Ты не мог бы показать решение задачи?

Палермо изумленно глянул на одноклассницу – пряча взгляд, та заметно нервничала…

– Из домашнего задания? – так же тихо спросил он.

– Да, – неприметно кивнула она. От былой надменно­сти и при­вычной заносчивости, казалось, не осталось и следа.

– Конечно, какие проблемы…

Павел незаметно пододвинул к ней раскрытую на нужной стра­нице тетрадь. Ирина бы­стро забегала взглядом по строчкам, мимо­хо­дом сбивчиво оправдываясь:

– Понимаешь, просто алгебра с геометрией мне даются с тру­дом. Не то, что бы я в них ничегошеньки не соображаю, ну… как бы это объяснить… не мои это предметы, одним словом. Вот лите­ратура с русским – другое дело…

Вдруг услышав свою фамилию, она поспешно встала и направи­лась к доске…

Еще не понимая почему, Пашка изрядно нервничал и переживал за соседку до головной боли, до испарины на лбу. Но та, успев уло­вить суть, уве­ренно вывела решение задачи, грамотно сопроводив от­вет нужными пояс­нениями, за что и получила очередную пятерку.

Возвращаясь, она одарила юношу благодарной улыбкой, а сев рядом, шепнула:

– Спасибо.

После этого случая холодок, веявший от неприступной краса­вицы, стал понемногу исчезать. Она незаметно кивала Белозерову при встречах; на переменах по-прежнему сторонилась, как сторонилась и других, зато на уроках отвечала осторожным шепо­том на каждый его вопрос, на каждую фразу…

Через неделю он впервые отважился проводить ее домой, – де­вушка слабо протестовала, а потом уступила и быстрым шагом по­вела его по недостроенным улицам Солнечного. Позже про­гулки до ее подъезда стали обычным явлением. По дороге парочка часто ос­та­навливалась, словно ненароком продлевая минуты общения – рас­сматривала витрины недавно открытых магазинов, болтала о всякой всячине. Многоэтажка Ирины располагалась в самом конце микро­района, но Павел с удо­вольствием делал огромный крюк, наме­ренно укорачивая шаг, и Филатова, пряча улыбку, принимала эту игру…

Когда дружба меж ними окрепла, а неприкосновенных тем в об­щении осталось ничтожно мало, она будто случайно и вскользь пару раз заме­чала о нелепой странности пребывания Павла в компа­нии Зубко; о том, что ему вовсе не место среди туповатых драчунов и бу­дущих уголовников.

Изредка в минуты какого-то просветления мо­лодой че­ловек и сам дивился метаморфозам, творившимся в сознании. «Что общего у меня с громилой Бритым? С пэтэушником Кла­вой или нар­команом Ганд­жубасом?.. – корил он себя, с грустью осознавая пра­воту Фи­ла­товой. – Один Валерон раз в неделю высекает искру благо­разумия. Да и то ненадолго…» Однако ж, стоило ему вспомнить скуч­ное, вялоте­кущее однообра­зие жизни в центре города с единственным развлече­нием на футбольной площадке Детского парка, как внутри вырастал протест, унять который могло лишь удовлетворение ны­нешним по­ложением.

«А с кем же еще можно водить дружбу в моем новом классе? – ус­мехался он всякий раз, вдогон покидавшему мозги проя­сне­нию. – По­мимо Бритого, Валерона и Ганджубаса в классе наличествуют пя­теро па­цанов. И все они забитые, тщедушные, трусливые… Нет уж, выбор сде­лан – отсту­пать поздно!»

И снисходительно пропустив высказывания Ирины мимо ушей, он де­ликатно переводил беседу в иное русло – благо тем для разгово­ров у влюбленной парочки хватало…

* * *

Она здорово опаздывала со сдачей очерка.

Материал ждали в редакции еще утром, но образ беспощадного майора не удавался. Она множество раз перекраивала и переделывала его фразы, его слова и даже внешность, но ничего путного не выхо­дило – сердце противилось беспричинной жестокости человека, кото­рого в юности любила; а смягчать, «обходить углы», выдавать желае­мое за действительность, не позволяла твердость избранной жизнен­ной позиции.

Наконец, к одиннадцати вечера отыскалась золотая сере­дина, с горем пополам удовлетворившая профессиональную взыска­тель­ность, и в то же время не бросавшую тень на память о милом юноше, сидевшим рядом с нею за партой.

Она сварила кофе – за целый день не удосужилась ни разу поесть и, обжигаясь, выпила две чашки. Схватив дискету с распечаткой, вы­скочила из квартиры, застучала каблучками по ступенькам, на ходу раздумывая, где удобнее поймать машину…

Водила попался вредный – ехал в центр, но до нужного места де­лать крюк наотрез отказался. Рядиться Филатова не стала, согласи­лась выйти у Соборной площади, от которой предстояло бежать еще пять кварта­лов. Так и оказалась за полночь на темной улице.

Фонари не горели, зато пустынные тротуары кое-где освещались рекламой. Ни прохожих, ни машин вокруг…

От тихой пустоты де­вушке стало не по себе, и когда впереди по­казался тусклый квадратик окошка работавшего круглосуточно ларька, она возрадовалась и уско­рила шаг. В проеме окна заметила молодого паренька, глядевшего на нее странным, сочувственным взглядом.

Еще три квартала…

Добраться бы до треугольного скверика – он хорошо освещен, а от него уж рукой подать.

Но сначала предстояло миновать темный перекресток – к широ­кой Московской примыкал длинный извилистый переулок. Возле улицы пе­реулок был обычным: та­кие же неказистые здания с магази­нами и уч­реждениями в первых этажах, а дальше – в мрачной узкой глубине, начинались беско­нечные задворки позабытых и полуразру­шенных промышленных предпри­ятий. Ирина слышала не раз об этом глухом местечке – оби­таемых домов по­близо­сти не отыскать, нор­мальные люди ночью в этом пере­улке никогда не по­яв­лялись. К тому же город полнился слу­хами, будто где-то там – в тру­щобах од­ной из заброшен­ных, разворо­ванных фабрик, со старо­давних времен имеется ход в подзем­ные ка­такомбы. Никто тех лаби­ринтов отродясь не ви­дывал, да слухи упорно ходили и бере­дили до­верчи­вую фантазию здешних жителей.

Наперекор страхам она не стала переходить на другую сто­рону, а пошла напрямки – таким вот удивительным способом всегда преодо­левала слабость, про­блемы, неприятности…

Поравнявшись с холодным мраком, вдруг пожа­лела о своей ре­шитель­ности и ощутила леденящий ужас – даже самое на­чало пере­улка в ночные часы походило на бездонную, черную дыру, не имев­шую ни­чего­шеньки ви­димого или осязаемого. Сюда не про­никал с широкой улицы свет не­оновой рекламы, отблески яркой луны безна­дежно за­стревали и теря­лись в густых кронах лип и вязов. Мо­лодая женщина пошла еще быстрее; не утерпев, побежала; миновав страш­ное место, оглянулась и лишь тогда сбавила темп, вздохнула с облег­чением… Но в тот же миг непонятная черная тень мелькнула сзади, набросила на нежную шею что-то невидимое. Фила­това вскрикнула, выронила папку с очерком, да петля туго затянулась, не давая вздох­нуть, пара­лизуя волю и не позволяя сопротивляться. Кто-то сильный и не ве­давший жалости волок ее обратно – к пере­улку, в жуткую, ги­бельную темноту…

Палермо вздрогнул и услышал чей-то зычный голос. Подняв го­лову от сложенных на столике рук, огляделся по сторонам – по про­ходу шел проводник и объявлял о скором прибытии поезда в Горба­тов. Майор успокоился, унял неровное дыхание и, тряхнув головой, отогнал последние обрывки кошмарного сновидения. За окном уж рас­свело, поезд ехал мимо узнаваемых полустанков.

Допив начатую вчера бутылку минеральной воды, он вытащил из пачки сигарету и пошел в тамбур, отмечая про себя волнение от пред­стоящей встречи с матерью, верно уж приехавшей и ждавшей сына на вокзале…

* * *

Они долго стояли, обнявшись на перроне; затем нетороп­ливо шли по тоннелю к привокзальной площади. Она тихо рассказы­вала о скудных житейских новостях, расспрашивала сына об успехах и ук­радкой смахи­вала слезы. А он поражался густоте седины для ее пяти­десяти, и тому, насколько сдала его мать после смерти отца…

С момента отъезда из Горбатова в Рязань, более похожего на бег­ство, прошло двенадцать лет. С тех пор Павел несколько раз бывал в родном городе, однако появления, носили характер краткосрочных и суетных визитов. Останавливаясь у родителей в Солнечном, он пона­чалу отсыпался, вдоволь наговаривался с близкими, потом вы­бирался прогуляться по городу. Лишь однажды, после окончания Ря­занского училища, наведался аж на три недели. А через четыре года, став капи­таном, примчался, получив тревожную теле­грамму – отец лежал в больнице, и срочно требовались деньги на опе­рацию. Он привез все что сумел скопить к тому году, но этого оказа­лось мало, и они носи­лись с матерью по городу, обзва­нивали знако­мых, просили взаймы, собирали… Но не успели. Отец его – ум­ница, трудяга и бала­гур, умевший уладить любой чело­веческий кон­фликт, умер, так и не дож­давшись помощи хирурга.

Молодой человек собирался взять такси, да мать замахала ру­ками:

– Нет-нет, Пашенька, полно тебе! У нас такие несуразные цены! Дое­хать до Солнечного, что пароходом до Астрахани…

Улыбнувшись, он подчинился, и в непомерной тесноте они тряс­лись на знаменитых горбатовских ухабах долгих сорок минут. Мимо проплывали картинки просыпавшегося летнего города, и майор никак не мог разобрать, что же раздражает его в этих однообразных видах.

Дома, разогревая заботливо приготовленную жареную картошку с мясом – любимое блюдо сына, мать сетовала:

– Разруха, ей богу, прямо по Булгакову – того и гляди, посту­чится в дверь старуха с клюкой! Газ при большевиках горел не хуже веч­ного огня – десятилетиями, а сейчас гаснет, чуть не каждый квар­тал. Раньше отопительный сезон начинался по расписанию – пятна­дцатого ок­тября и аккуратно заканчивался пятнадцатого апреля. А сейчас видно всемирное потепление на мозги чиновников действует – мерзнем до середины ноября. Лифт месяцами не работает; свет под­станция от­ключает по два раза в сутки…

Он внимал и удивлялся, отчего же здесь – в мирном городе, не мо­гут навести элементарный порядок. Это там, в Чечне, где идет война, где гремят взрывы и кому-то выгодно всячески лихорадить жизнь республики, простительно терпеть временные невзгоды. Но кому вы­годен бардак в мирном Горбатове?..

– Ты ведь знаешь, мы с твоим отцом не совались в политику, ни­когда не кричали на демонстрациях, – мать поставила перед Павлом тарелку, пододвинула поближе бокал све­жего молока и села напро­тив. Вздохнула, пряча взгляд заблестевших слезами глаз: – Мы были обычными людьми, кото­рым всего-то и требовалось: стабильность, да уверенность в твоем будущем… А теперь, позови кто посерьезней – ей богу, пошла бы на баррикады!

Она вздохнула, сглотнув слезы возмущения, а он снова заду­мался…

Лишь вечером, когда праздничный ужин, устроенный сердоболь­ной женщиной по случаю приезда единственного сына, прервался странным визитом сотрудника милиции, Белозеров стал понемногу понимать причину удивления, граничащего с раздражением.

Часть II

Город смерти

Глава 1

14–15 июня

Молодая темноволосая женщина шла по сумрачным, плохо ос­вещенным город­ским улицам неторопливой и весьма неуверенной походкой. Раз­вязно покачивая бедрами, она выкидывала далеко впе­ред длинные и немного худоща­вые ноги, как это делают модели, плавно дефили­руя по уз­кому по­диуму. Не замечая луж и асфальтовых неровностей, она осту­палась; едва не падая, теряла равновесие, но тут же стара­тельно вы­правляла нетвердую походку, одергивала подол светлой юбчонки. Затем, мимолетно оглядевшись по сторонам, дави­лась ти­хим смеш­ком над собственной неловкостью и шлепала дальше деше­выми и давно поте­рявшими вид босонож­ками.

Вряд ли ее можно было назвать красивой. По крайней мере, сей­час. Сколько-то лет назад ее облик, вероятно, притягивал взоры и парней-сверстников, и зрелых муж­чин. Как знать, возможно, так и было!.. Но ныне даже термин «привлекательная» едва вязался с внешностью одинокой запозда­лой путницы. Так и не добрав к три­дцати годам поло­женного веса, она казалась ху­дой, длин­норукой и мосластой. Углова­тые ко­ленки смешно выпячи­вались из-под вызы­вающе короткой юбки; по бо­кам тон­кой шеи остро торчали ключицы; маленькая, неразвитая грудь под свободной блузкой была почти не­заметна. Из­рядное опья­нение до­бавляло сум­бура в движения; лицо сохранило от­тенки обаятельной детской про­стоты, но глупова­тая улыбка стирала и этот невинный штрих, делая вид великовозраст­ной девушки отталкивающим.

Модная походка не удавалась, да и заинтересованных зрите­лей, способ­ных оценить усердие, как назло не встречалось – улицы с про­спектами в столь поздний час подолгу оставались пустынны – редкие авто проносились мимо, не притормаживая. Два часа она с курьер­ской на­стойчивостью следовала по давно заученному маршруту, а пла­теже­способные мужики, способные запасть на ее худосочное тело, притормозить, пригласить в авто – словно вымерли…

Спустя несколько минут дамочка свернула с улицы Герцена и за­глянула в узкое окошко ларька на Московской, работавшего кругло­суточно, без перерыва и выходных дней. Внутри вяло хозяйничала сонная продавщица. Протяжно вздохнув, жрица любви купила чет­вертую за се­годняшнюю ночь банку деше­вого пива и направилась дальше.

Ничто этой ночью не складывалось. И даже наличие продавца жен­ского пола в одинокой торговой точке было совершенно не­кстати. Сменщиком в ларьке работал юный косоглазый паренек, и ко­гда ру­ши­лись последние надежды подце­пить «кавалера», худая жен­щина неиз­менно заканчи­вала «трудовую смену» на его жестком лежаке среди пыльных коро­бок, ящиков и упаковок. Иногда за пол­тинник, реже за пару ба­нок того же пива, а чаще просто так – для души или от безыс­ходно­сти…

Теплое пиво показалось отвратительным – она поморщилась, но через силу опустошила банку на треть и, решив дать прощальный круг не­удачной «охоте», сызнова побрела по замусоренному тротуару вдоль давно уснувших жилых домов.

Скоро впереди замаячил темный перекресток – к широкой Мос­ковской улице примыкал длинный извилистый переулок. Вначале пе­реулок был обычным и отчасти походил на узкую улочку: та­кие же неказистые здания с магазинами и учреждениями в первых этажах. А чуть дальше – в мрачной глубине проулок сужался до предела и на­чинались беско­нечные задворки ка­ких-то промышленных предпри­ятий. Жен­щина отчего-то побаивалась глухого местечка – обитаемых домов по­близо­сти не отыскать, нормальные люди ночью в этой улочке никогда не появ­лялись. К тому же город полнился слухами, будто где-то там – в тру­щобах од­ной из заброшен­ных, разворованных фабрик, со старо­давних времен имеется тайный ход в подзем­ные ка­такомбы. Никто тех лаби­ринтов отродясь не видывал, но слухи упорно ходили и бере­дили до­верчи­вую фантазию здешних жителей…

По давней привычке она собиралась перейти дорогу, дабы обойти злосчастный тупик и добраться до спасительного зеле­ного сквера (там уж не страшно!), да внезапно почувствовала неис­тово рву­щееся наружу пиво.

– Ну не терпеть же даме до дома! Ха! я и до скверика не дотер­плю!.. – в голос хохотнула «ночная бабочка», покачиваясь и сворачи­вая в кромешную тьму.

На какой-то миг ей стало не по себе – даже самое начало пере­улка в ночные часы походило на бездонную, черную дыру, не имев­шую ничего­шеньки ви­димого или осязаемого. Сюда не проникал с широкой улицы свет не­оновой рекламы, отблески яркой луны безна­дежно за­стревали и теря­лись в густых кронах лип и вязов. Однако миг сомне­ний и страхов был скоротечен – она сделала несколько корот­ких не­терпеливых шажков, остановилась и суматошно подняла подол юб­чонки…

– Бог помощь, – вдруг проскрипел кто-то рядом.

От неожиданности женщина шарахнулась в сторону и едва не упала, запутавшись в наспех приспущенном нижнем белье.

– Господи!.. – испуганно пролепетала она, – кто здесь?!

– Да не бойтесь, барышня, – мужской голос утерял противный скрип, стал немного мягче. – Охранник я. Из местных…

– Ой, господи, – повторила девица, ощупывая пло­скую грудь и пытаясь унять колотившее сердце. – Да разве ж можно так пу­гать! Я чуть не умерла со страху!..

Кажется, она хотела еще немного повозмущаться, да внезапно почувствовала шершавую ладонь, по-свойски обосновавшуюся на го­лой яго­дице. Только теперь она вспомнила, что так и стоит, за­дравши подол…

«А может хоть этот сойдет за клиента? – искоркой мельк­нуло ра­достное предположение, – на безрыбье и сторож с окладом сотню баксов – вполне желан­ный улов».

Неразличимый во мраке охранник приблизился вплотную – не­свежее дыхание окатило ее, казалось с головы до ног; но ни черт лица, ни роста, ни тем более возраста его разобрать было невозможно.

«Что за гадость он пил накануне?» – поморщилась она, немного от­вернув голову вбок. А тот нахально забрался под блузку, деловито ощупал ее грудь и, разочарованно хмыкнув:

– Худа… ешь, что ли мало?..

Та смиренно терпела изучение своего тела и только снисходи­тельно повела сухим плечиком. Его ладонь пустилась по животу, прошлась шер­ша­выми жесткими пальцами еще ниже…

– Самогоночки плохонькой хлебнул, – пояснил мужчина между делом, словно услышав немой вопрос и вдруг, точно вспомнив о чем-то важном, встрепенулся: – А закурить у тебя имеется?

– Имеется… – полезла она в сумочку. – Ладно уж, чего там?.. Мне иногда тоже при­хо­дится пить всякую дрянь…

Он схватил сигарету, как-то странно прикурил, отвернув от нее лицо и затем уж щелкнув зажигалкой; с шумным наслаждением вы­дохнул дым. Жадно затянулся раз, другой, третий… Постоял непод­вижно, издал стон наслаждения, выбросил короткий окурок и… снова занялся ее телом.

Грубоватые прикосновения невесть откуда взявшегося «уха­жера», как и резкий перегар не доставляли удовольствия, да оная де­таль отнюдь не являлась важной составляющей древней профессии. Много лет девица следовала нехитрому принципу: глав­ное, чтоб кли­ент не отличался скаредностью и не имел склонно­сти ко всякого рода жесто­ким извращениям. Все остальное, включая отвращение, следо­вало подавлять и терпеть, изображая на лице улыбку.

Все, кроме одного…

– Послушай, дорогуша, – уже без робости произнесла она, пере­минаясь с ноги на ногу, – мне срочно нужно по одному дельцу… в туалет, в общем. Я быстренько… А потом мы с тобой договоримся. Идет?

– Бог помощь, – повторил тот и отодвинулся на пару шагов.

– О господи!.. наконец-то… какой кайф… – присев, довольно бормотала женщина легкого поведения и через минуту объ­явила: – Ну, вот и все. Я готова.

– Не одевай. Зачем лишние вещи на теле? – пробурчал мужчина, когда она встала и принялась натягивать на бедра тонкие трусики.

«Странно, неужели он видит в такой кромешной тьме? Я вот ни черта не разберу – чернота вокруг как у негра в жопе! Или слух у него та­кой хороший?..» – подивилась дамочка. Однако практичного совета послушалась – кому-то из клиентов нравилось самим раздевать оби­тательниц ночных улиц, кто-то пред­почитал экономить время. Быстро сняв мизерный элемент нижнего белья, она спрятала его в бе­лую су­мочку, беспечно болтавшуюся на плече.

А затем принялась заученно озвучивать таксу:

– Я беру десять баксов за час. Если захочешь провести со мной всю ночь – сойдемся на тридцати. Сделаю все, что угодно, но только для одного. Групповуху не предлагать…

– Пойдем, – недослушав важную информацию, распорядился не­многословный охран­ник.

– Куда? – на миг опешила от удачи женщина.

– Тут рядом офис, который я охраняю. Не на асфальте же я буду тебя… раскладывать.

Довод показался убедительным, и она покорно двинулась следом за мужчиной, по-прежнему не видя его, а только слыша тяжелые шаги и чув­ствуя смрад прерывистого, нездорового дыхания. Должно быть, спутник слегка прихрамывал – звук обычного шага чередовался с шарканьем, точно он подволакивал ногу. Пару раз обо что-то спо­ткнув­шись, она крепко вцепи­лась в его локоть, да так и дер­жалась пока пришлось петлять по замысловатым за­коул­кам…

– Послушай, дорогуша, мне придется задержаться у тебя до утра, – одна в темноте я отсюда никогда не выберусь, – нарочито озабочен­ным тоном прошептала вскоре девица, лелея мысль заработать мак­симум по своей «тарифной сетке».

– Захочешь – останешься, – послышался равнодушный ответ и все та же излюбленная фраза: – Бог помощь…

– Я уже хочу…

Она продолжала изумляться спутнику. Тот уверенно продвигался по невидимой тропинке, изредка приказывал наклонить голову или же крепко брал ее за плечи и протискивал меж кирпичных стен, бе­тонных заборов, деревянных щитов или каких-то балок.

– А другой – нормальной дороги в твой офис разве нет? – с нот­кой раздражения спросила она, понимая, что светлая одежка безна­дежно испачкана о пахнущую плесенью каменную кладку.

– Есть. Но пришлось бы обходить еще дольше.

Женщина уже нервничала, и сквозь изрядный хмель с каждой минутой ночного путешествия по проклятому переулку на душе у нее становилось тревожнее и неспокойнее.

– Дорогуша, давай дальше не пойдем, – наконец взмолилась она, потеряв и счет времени блужданиям, и маломальское представление о месте нахождения.

А провожатый уж сам подхватил ее под руку и продолжал та­щить дальше – в невидимый кромешный ад…

– Пожалуйста, трахни меня прямо здесь и проводи обратно. Слышишь?..

И это предложение не возымело действа…

– Ну, хочешь, я все сделаю бесплатно? Все, что захочешь! Только для тебя! Умо­ляю, остановись!..

С минуту он не отвечал.

Но вот железная хватка мужской руки ослабла, шарканье шагов стало реже.

– Ладно, раздевайся, – опять противно проскрипел голос.

Непослушными от волнения руками та сняла с себя одежду, ко­торую охранник сразу же забирал и отчего-то бросал на землю позади себя.

– На колени, – скомандовал он обнаженной спутнице.

Женщина поспешно кивнула, понимая, чего от нее хотят, присела перед мужчиной, протянула вперед руки с тем, чтобы отыскать и привычно расстегнуть брючный ремень. Однако вместо брюк на не­знакомце оказались просторные легкие трико, подвязанные на поясе то ли струной, то ли куском проволоки. Когда эта странная подвязка была распутана, а трико легко со­скользнули вниз, в нос полупьяной девицы ударил тяжелый смрад… Она слегка отпрянула, и даже глаза ее невольно зажмурились от силы и резкости запаха гниющей плоти. Пальцы стали натыкаться на какие-то на­росты, глубокие борозды и шрамы, многие из которых покрывали струпья, а из других сочилась густоватая, липкая жидкость…

И чудовищная вонь, и тревожные импульсы, молнией долетев­шие от пальцев к сознанию, скоро воссоздали в воображении жен­щины ужасающую по своей уродливости картину, растворившую и уничтожив­шую последние надежды на благой исход позднего при­ключения. Тело ее сотрясла судорога, она громко вскрикнула и от­прянула назад.

– А вот это ты зря, – процедил мужчина и издал не­сколько пре­рывистых звуков, похожих не то на странный смех, не то на чахоточ­ный кашель. – Если б сдержалась, прикинулась довольной – ос­талась бы живой.

С этими словами он шагнул вперед, накинул на тонкую шею жрицы любви проволоку и сильным резким движением за­тянул петлю. Оторопевшая от шока жертва не сопро­тивлялась…

Через пару минут мужчина аккуратно собрал женские вещи, взвалил их бездыханную хозяйку на плечо и понес дальше в непро­глядную темноту. Вскоре в одном из цехов заброшенной фабрики он с грохотом откинул в сто­рону какой-то пыльный металлический хлам, открыл неприметный люк и исчез вме­сте телом мертвой женщины в недрах бесконечных подземных ка­та­комб…

* * *

Как в тумане Павел извинялся перед матерью, на ватных ногах спус­кался вниз по лестнице и, спотыкаясь, садился в машину…

Его долго везли на милицейском воронке через центр в убогое захолустье – туда, куда и в мыслях-то никогда не забредал. В самую преисподнюю. С тоскою во взгляде молодой мужчина смотрел через проржавевшую ре­шетку на такую же ветхую, ужасную действи­тель­ность, мимо кото­рой медленно катил, пыхтя и прыгая на кочках, ста­рый серый «уа­зик». Отвратительно и отталкивающе выглядело все: и местные дороги, и обшар­панные здания, и некрасивые, неухо­жен­ные улицы, и кривые полусгнившие деревья.

Сквозь нервную дрожь, не унимавшуюся от самого прихода опера, он постепенно дозрел и осмыслил причину обеспокоенности, терзавшей с той самой минуты, как ступил утром на горбатовскую землю: этот город, бывший всегда родным, вдруг в одночасье ока­зался чу­жим, чудовищным, агрессивным. Словно висела над ним, раскидав широченные крылья чья-то черная зловещая тень…

– Здравствуйте. Я заранее извиняюсь – данные у нас старые, дав­ненько не обновлялись… – по­казав удо­стоверение, негромко оправ­дывался стоявший в дверях чело­век в штат­ском. – Белозеров Павел Аркадьевич здесь еще проживает?

– Иногда проживает. Это я. Слушаю вас, – отвечал майор, удив­ляясь совпадению своего приезда, и визиту опера.

– Очень хорошо!.. Простите, что отрываю, – приметив накрытый стол за спиной рослого и широкоплечего мужчины, проговорил тот. – Нам нужна ваша помощь. Вы не могли бы проехать со мной? Дело не займет и часа…

Еще в прихожей, пока он шнуровал ботинки, незваный гость ко­ротко обри­совали суть, от которой все внутри похолодело. «Сон! – тут же вспомнил он страшное видение прошлой ночи, – неужели, это проис­ходило на самом деле? Неужели, это правда?! Не может быть!..»

Часом дело не обошлось – дорога только в один конец заняла пятьдесят минут. Вдоволь намучившись на узкой деревянной лавке, Палермо спрыгнул на землю, когда УАЗ остановился, и водила – по­жилой сер­жант милиции, отпер снаружи дверцу.

– Нам сюда, – пригласил опер, указав на металлическую дверь, ведущую в подвал.

Белозеров покосился на табличку со зловещей надписью «Морг» и стал спускаться следом по щербатым каменным ступеням.

– Труп был найден трое суток назад, – нехотя информировало «официальное лицо». – Нам частично удалось установить личность погибшей…

– Как это «частично»? – спросил спецназовец, морщась от непри­ятного сладковатого запаха.

– Один человек вроде признал эту женщину, но он не уверен. Мы взяли за основу его версию и стали разыскивать тех, кто когда-либо мог общаться с предполагаемой личностью. Вы, насколько нам стало известно, учились с погибшей в одном классе…

Они вошли в помещение морга с позеленевшими от плесени вы­сокими потолками; опер кого-то окликнул, но на зов никто не явился; только эхо дважды повторило звук. Палермо на се­кунду по­чувство­вал облегчение: возможно, не придется идти дальше, смотреть на труп, с болью в сердце узнавать знакомые, любимые черты…

Опер крикнул вторично, и через секунду послышались шаги – из-за центральной колонны вынырнул работник мрачного подземелья в бесцветном клеенчатом халате и повел их куда-то запутанными тем­ным ла­биринтами. Скоро они оказались в холодном помещении с оди­ноко горевшей пыльной лампочкой над входом. Провожатый щелк­нул выключателем, и у дальней стены вспыхнули два дополни­тель­ных огонька, вырвав из темноты тесный ряд обнаженных тел, ле­жав­ших на оббитом алюминиевым листом бесконечном столе.

Мысли в голове Павла хаотично метались. Сколько он пови­дал боли, жестокости, смерти, а здесь вдруг занервничал, заволно­вался… «А где же белые простыни?! Почему они лежат вповалку, едва не об­нявшись друг с другом?! Неужели нельзя как-то бороться с отврати­тельным едким запахом, обитающим здесь?! – резко вопрошал он не из­вестно у кого. А потом, опомнившись, с леденящим душу спокой­ст­вием за­дал мучительный и самый главный вопрос: – Господи, неу­жели мне никогда больше не увидеть Ирину живой?!»

По просьбе опера он подошел к столу.

– Взгляните внимательно на этот труп, – показал тот шарико­вой ручкой, чуть не ткнув колпачком в живот белевшего тела. – Не уз­наете ли вы эту женщину?

Белозеров посмотрел на указанного покойника, медленно про­шелся взглядом от ног до головы; немного задер­жался на лице… Сглотнув мешавший в горле ком, повернулся к офи­церу милиции, ку­савшему в ожидании ответа колпачок ручки.

– Записывайте, – негромко сказал он, одновременно ощущая и облегченье, и горечь: – Майская Юлия Владими­ровна. Тысяча де­вятьсот семьдесят пятого года рождения. Проживала по адресу…

Глава 2

15 июля

– Маньяк вытворяет бесчинства, – уверенно проинформировал водитель «уа­зика». – Шестой труп за семь месяцев этого года. И в прошлом – три или четыре женщины тем же методом жизни лишил. Поймать бы паскуду!..

Возрадовавшись обретению трупом имени, опер повелел сер­жанту отвезти Белозерова домой, сам же куда-то по­звонил и остался у морга дожидаться приезда другой ма­шины. Теперь майор спецназа сидел на мягком кресле справа от во­дителя и вспоми­нал последнюю встречу с Юлькой, состоявшуюся в далеком девяно­сто седьмом году – сразу после окончания им Рязан­ского десантного училища. Изредка буб­нивший под нос сержант не сбивал и не трево­жил ровного течения мыслей; бормотание ложилось вполне уместным фоном под су­мрач­ные краски, рисовавшие в воображении Павла со­временный Горба­тов.

– Бабы пропадают исключительно по ночам, в цен­тральных рай­онах города, – беспрестанно ворочал руль служивый, старательно объезжая вы­боины в асфальте. – Родня, значит, хватится, затеет вроде поиски: по больницам, по моргам… Опять же нам сообщат. А он, гаде­ныш хитрый – прячет и пользует ее до поры, – милицей­ский со­кру­шенно покачал головой, цокнул языком и об­ронил певуче: – Ну, на-а-адо ж такой падалью уродиться!..

В девяносто седьмом, Белозеров знал определенно: за массовую драку у села Атамановка Бритому с Клавой влупили по три года, и они уже вышли на свободу; Ганджубасу с Вале­роном дали по году условно и отпустили из зала суда. Юлька в ходе следствия побывала в числе обвиняемых, потом стала свидетелем, но в потерпевшую так и не превратилась, и два особо жестоких гоб­лина Хлебопёка, избивав­ших и насиловавших ее, за­служенных сроков не получили. Как бы там ни было, а причастность кого-то из команды Зубко к убийству, обвине­нию доказать так и не уда­лось…

Приехав в своем первом офицерском отпуске в Горбатов, он прошелся взад-вперед по Солнечному в новенькой лейтенант­ской форме с надеждой по­встречать кого-то из друзей или знакомых. Но тщетно – навстречу попадались сплошь чужие люди. В микрорайоне выси­лись новые дома, подросло це­лое поколение молодых пацанов, сим­патичных девчонок.

Пашка хо­тел наведаться к Филатовой и дошел до ее подъезда, но… Внезапно вспомнив о чрезмерно строгом отце, должно быть и в семье диктовавшем условия прокурорским тоном и предъявлявшем дочери грозные ультиматумы, передумал.

Выкурив в раздумье сигарету, на­правился в подвал…

Дверь на входе в их заветный тупичок стояла дру­гая – массивная, отделанная кожзаменителем, с каким-то фирменным замком. Однако ключ оты­скался в той же щели наверху, где обычно его и прятали. За­таив дыхание, Палермо вошел внутрь, включил свет и замер в немом изум­лении…

С минуту молодой лейтенант с открытым ртом рассмат­ривал их быв­шее пристанище. Грязный, пропахший цементом под­вальчик пре­вра­тился не то в гостиничный номер-люкс, не то в на­стоящую штаб-квартиру крутой бандитской группировки. Потолок и стены, ранее раздражавшие сыростью бетона, теперь сверкали глянцем пласти­ка, а пол блестел выложенной узорчатой плиткой. В углу за шелко­вой ширмой обитал новый удобный диван, а центр комнаты украшал тем­ной полировки стол, вокруг которого ровно стояли стулья с резными ножками и высоким спинками. У дальней стены мерно урчал крутой холодильник, на нем воз­вышалась микроволновая печь. Под потол­ком висел большой телеви­зор, а на полу у дивана змейкой извивался провод к телефон­ному ап­парату.

Пашка подошел к столу, потрогал теплое гладкое дерево, словно желая проверить, не мираж ли это. Коснулся чистенькой, аккуратно сложенной скатерти, лежавшей на краю круглой столешницы… Нет, все было настоящим, и даже телефонная трубка с готовностью про­пищала длинным гудком, когда он поднес ее к уху. Лишь тонкий слой пыли, особенно заметный на полировке темного дерева, насторажи­вал и придавал обстановке вид искусственной декорации.

Вдруг снаружи донесся слабый звук. Он обернулся и тотчас за­метил чей-то взгляд, внимательно наблюдавший за ним в щель между косяком и металлической дверью.

Следивший догадался, что замечен. Дверь медленно приоткры­лась, и к злющему взгляду раскосого незнакомца прибавилось «чер­ноокое» жерло пистолетного ствола.

– Мне нужен Бритый. Или Клава, – спокойно пояснил лейтенант.

Низкорослый казах молчал, не сводя с него глаз и не опуская оружия.

– Ты русский язык понимаешь? – переспросил Белозеров через минуту.

Ответа не последовало. Тогда он, незаметно ухватив рукой сло­женную скатерть, сделал шаг к двери… Однако тут же замер – раз­дался щелчок взведенного курка.

– Вот упрямый Тамерлан!.. – проворчал Павел, и резко метнул плотный матерчатый сверток прямо тому в лицо.

Сам же отпрыгнул сторону – на случай если тот решится вы­стре­лить; без промедле­ния двинул ногой по руке, а вторым ударом уло­жил казаха на пол. Через секунду тот пялился на свой же писто­лет, приставленный к центру узкого лба – меж раскосых глаз. А де­сантник с беспокойством посматривал за дверь – из подвальной тем­ноты вновь послышались звуки.

– Чё происходит, Японамать? – пробасил кто-то из темноты.

– Да вот, шакала поймал. Держу, не выпускаю, – нагло заявил лежащий на лопатках сын степей.

– Я вот те сейчас за шакала-то яйца вырву, – пообещал новоиспе­ченный лейте­нант, щелкнув его по приплюснутому носу, – отцом по­быть не уда­стся, зато глаза станут нормальными.

– Это чей я слышу голос?! – громко возопил Бритый, влетая в подвальчик. – Палермо!!

– Серега!!

Они крепко обнялись, а вскочивший на ноги «ловец шакалов» кружил по тупичку и восхищенно приговаривал:

– Так это и есть тот Палермо? Тот ваш умный Палермо?! Да, Се­рега?

– Тот самый, Японамать! – радостно подтвердил Зубко и грозно добавил: – Не Серега, а Сергей Васильевич. Сколько тебе повторять, бестолочь кустанайская?! А ну дуй бегом к Клаве и Ганджубасу. А Юльке и Валерону мы отсюда позвоним!..

* * *

– Он, значится, сначала придушит жертву легонько; затащит куда надо, снасильничает, ну и… как положено маньяку – поиздева­ется, – с чувством и расстановкой толковал сержант. Ловко прикурив сига­рету, выпустил дым в лобовое стекло, затем спохватился, вспомнив о пассажире, дружелюбно протянул пачку и продолжил сыпать под­робностями: – А потом р-р-раз струной-то горло и перехватит! Да со­жмет, паскуда, так, что кожа совместно с мышцами у бед­ной до по­звонков лопается. Видали, как у ентой-то последней, шея располосо­вана? Аж не понятно, чем голова за плечи уцеплена… Потом, падаль этакая, подбросит ее куда-нибудь, чтоб в логове своем похоронами не заниматься. Кажний раз труп на новом месте. Кажний раз! Вот и по­про­буй, вычисли гадину…

Водила протяжно вздохнул, выворачивая на прямое шоссе, со­единявшее центральную часть города с поселком Солнечный. Вино­вато покаялся:

– Оно, конечно, это… Пытались мы что-то делать. Патрульных машин вместо пяти, семь по ночам в рейды по центру запускали. Опять же, опера копошились, по информаторам шастали. Моего-то и в засаду разок зимой начальство загоняло – сидел, сердешный, про­статит свой морозил… Да разве поймаешь его без хороших собак-то следопытов? А у нас нынче ни хороших, ни плохих – всех прошлой зимой поморозили, голодом уморили. Последний кинолог уволился – в цирк пошел работать…

Майор внимал вполуха, а говорливому сержанту было безраз­лично. Пассажир не отвечал, но и рассу­ждениям не противился – гла­зел себе сквозь покрытое бисером дождевых капель стекло на огни редких светофо­ров да желтых уличных фонарей…

Каждый прибегавший в подвал приятель подолгу обнимал и тис­кал Белозерова, словно тот нежданно возвратился с того света. Юлька разревелась и потом весь вечер смотрела на молодого офицера го­ря­щими глазами.

– Палермо, бросай на хер свою службу! – орал басом Бритый, не таясь как в девяносто втором. – Пойдем ко мне этим… начальником штаба или заместителем по боевой подготовке! У нас тут целая армия – больше сотни бойцов могу под­нять по тревоге! Кого хошь за­ва­лим!..

– Не слушай его, Пашка, – улыбался Валерон – ладно скроенный и элегантно одетый франт. – Грубой организованной пре­ступности когда-нибудь наступит конец. Нашего Серегу посадят в клетку и по­везут как Емелю Пугачева в столицу…

Клава колдовал с бутылками:

– Палермо, я тебя угощу обалденным напитком! Водяра, жут­чайший абсент, три разноцветных ликера и мар­тини в придачу!.. Если все это слить в бутыль и затрамбовать промас­ленной тряпкой – «кок­тейль Молотова» у тебя в кармане. Метнешь в танк – сгорит дотла вместе с экипажем, царство ему небесное. Запомни это рецепт – на любой войне сгодится…

– Юлька, не хочешь вспомнить юность? – погладил Ганджубас Юлькину ножку и полез ей под юбку – к аппетитной попке. – Стан­це­вала бы на столе, а потом…

Раньше Майская отвечала на подобные выходки неизменным ве­селым кокетством, принимала игру и поддразнивала парней… Теперь равнодушно отошла на шаг, тихо сказав:

– Нет, мальчики. Вы уж извините – я не в форме.

– Парни, могу на эту ночь обеспечить каждому по элитной де­вочке, – не унимался Ванька, но народ его почти не слушал.

Юлька сооружала закуску. Но не суетливо, а со знанием дела. Про­дукты совсем не походили на те, коими перебивали отвратитель­ный вкус дешевого портвейна четыре года назад – ни бесформенной кол­басной нарезки, ни толстых хлебных ломтей, ни открытых кон­серв­ных банок… Деликатесы, многие из которых Белозеров нико­гда не пробовал, аккуратно раскладывались девушкой на отдельные таре­лочки; в движениях ее царила женственность, мяг­кость…

Зубко отпустил телохранителя со странной кличкой «Япона­мать», и в подвальчике остались лишь шестеро давних при­ятелей. Скоро они расселись вокруг стола, Клава разлил по бокалам свой фирменный коктейль. А лейтенант, прежде чем выпить за встречу, попросил слово.

– Братва, я чертовски рад вас видеть снова, но позвольте мне прежде… – произнес он, стыдясь отчего-то поднять глаза, – хочу, ко­роче, попросить прощение.

– За что? – подивилась в тишине Юлька.

– Я до сих пор не знаю, почему в ту ночь меня выпустили из СИЗО одного, без вас… но не в этом дело. Просто потом я дал сла­бину – уехал из города. Сбежал, бросив вас.

Несколько секунд все молча смотрели на него.

– Палермо! – вдруг сотряс стены подвальчика густым басом Зубко. – Чё ты мелешь, ей богу?! Какие на хрен извинения?! Скажи, чё ты то­гда мог предпринять? Ну, вышел ты раньше нас из камеры, уехал по своим делам… Ты же никого не вложил, не продал!

– У той рощи тебе досталось не меньше нашего, – проворчал Клава, покачи­вая в бокале янтарное содержимое. – А потом… Ну, от­пустили раньше – так зашибись. Повезло. Я тоже не считаю тебя ви­новатым.

– Брось, Паша, – негромко поддержал двух здоровяков Валерон. – Я ведь когда завалил насмерть этого долбогрыза, – совершенно пе­рестал соображать с перепугу. Хорошо, ты тогда очнулся и велел де­лать ноги. Иначе взяли б меня с пистолетом, и… сидел бы до сих пор с номером на робе!..

Окончательно разрядил обстановку Ганджубас. Подбросив на ла­дони темный шарик величиной с вишню и зачем-то понизив голос до шепота, он предложил:

– Братва, у меня имеется настоящий опиум – торкает пяти­балльно! Давайте раскурим трубку мира!..

* * *

– Так она, стало быть, не родственницей вам доводилась? – по­любопытствовал на прощание водитель «уазика».

– Нет, – ответил майор, покидая неудобную машину и припеча­тывая к ее боку дверь.

Он попросил остановить за пару кварталов от дома – захотелось пройтись, подышать свежим воздухом, не взирая на шелестевший по асфальту дождь. Подняв лицо к черному небу, Белозеров несколько минут стоял с закрытыми глазами… Он решительно не понимал того, что происходит в его городе, в его стране, с ним самим. Не понимал природы хладнокровной жестокости и беспричинной ненависти, под­час зарождавшейся и стремительной волной овладевавшей созна­нием.

Впереди тускло мерцали желтые фонари. Павел принял немного влево, об­ходя огромную помойку, устроенную жителями окрестных домов прямо у себя под окнами. Черная тень, падавшая от сгорблен­ной фигуры Бе­лозерова на мокрый асфальт, переломилась на этой бесформен­ной груде, замелькала на помятых коробках, порванных пакетах, сло­манных ящиках, делаясь то уже, то шире; то короче, то длинней…

Дома мать кинулась разогревать праздничный ужин, расспраши­вая о непонятном визите милиционера. Узнав о смерти однокласс­ницы сына, сникла, замолчала, всплакнула, и былое веселое настрое­ние к ним в этот ве­чер уже не вернулось…

Спать Павел отправился в свою комнату, где мама застелила его старый, любимый диван. Многие вещи вокруг бережно сохраняли за­пахи далекого детства, навевая тоску по ушедшим в небытие време­нам. Потушив настенное бра, он долго ворочался, пытаясь заснуть, а потревоженная увиденным кошмаром память, не подчиняясь его воле, сама воспроизводила фрагменты восьмилетней давности…

Пятеро его товарищей и тогда казались одним целым, хотя лег­кие подозрения, незначительные намеки уже указывали на крохотную трещинку в отношениях между ними. Скорее это была даже не тре­щина – в команде никогда не происходило конфликтов, не возникало разногласий из-за денег. Просто каждый начал подумывать о поправ­ках в направлении собственного движения, и дружная флотилия, не­сколько лет следовавшая единым курсом, вдруг превратилась во множество самостоятельных корабликов, готовых веером разойтись по бескрайнему, бушующему морю.

Славная пирушка в подвальном тупичке затянулась до поздней ночи. В пьяных фразах Бритого Белозеров улавливал намеки на связь банды с властными структурами не то района, не то целого города. И во­просы о том, каким замечательным способом ему удается ладить с УБОП и держать в повиновении огромный поселок, отпадали сами собой.

Клава быстро напился и нес чепуху об игровых автоматах, о ка­зино, о тамошней удаче и непредсказуемости кульбитов шарика в ко­лесе ру­летки…

Красавчик Ганджубас названивал каким-то девкам, затем все же раскурил в небольшом металлическом приспособлении свой опиум­ный шарик и не угомонился, покуда все по очереди не затянулись дур­манящим дымком.

Валерон был молчалив, немногословен. И как показалось лейте­нанту, время пребывания этого импозантного молодого человека в группировке Бритого сочтено – отыскав удобный повод, он займется неким другим делом. Почище или поприбыльнее, но непременно дру­гим…

Однако более остальных поражала изменившаяся Юлька. Из ве­селой говорливой и заводной девчонки она превратилась в скромную тихоню, ни коим образом не желавшую привлекать к себе внимание. И деталь эта в поведении Майской настораживала, выглядела самой необыч­ной и необъяснимой. Говорила она даже меньше Барыкина; к сидевшему рядом Павлу, как частенько случалось раньше, не приста­вала; из-за стола поминутно не вскакивала. Взгляд ее, иногда обра­щаемый к Павлу, горел, да сама она выглядела уставшей и печаль­ной. Фигурка девушка по-прежнему казалась худощавой, но формы не­много вы­ровнялись – приобрели прият­ную зрелую округлость, стали привлекательнее…

– Ты проводишь меня? – тихо спросила она лейтенанта, когда Бритый завалился спать за ширмой на диван, а подвыпивший народ потянулся к выходу из тупичка.

На улице она взяла его под руку, повела куда-то незнакомой до­рогой, и остановились они вовсе не у того дома, где Майская жила с роди­телями в годы школьной учебы.

– Я купила себе квартиру, – объяснила девушка, поймав его во­просительный взгляд. И шагнув к подъезду, предложила: – Если хо­чешь, угощу настоящим кофе.

Квартира оказалась двухкомнатной, с отменной отделкой и хо­рошей, недешевой обстановкой. Хозяйка быстро приняла душ и вы­шла из ванной в одном халатике…

– Не удивляйся, – усмехнулась она, насыпая в турку молотый кофе, – я, Пашенька, работаю шлюхой по вызову. Давно работаю. И пока молодая – клиенты, платят щедро – не торгуясь.

Белозеров изумленно смотрел на нее…

– Мне исполнилось двадцать два, а выгляжу на двадцать семь, – безрадостно продолжала Юлька, стоя у плиты. – Так что впереди у меня лет пять ударных ночных «вахт» с нормальным заработком. А дальше… если не сопьюсь, стану развлекать пенсионеров за копейки.

– Но почему ты ушла из команды Бритого? Разве он гнал тебя? – мерил он тяжелыми шагами кухню.

– А кем бы я была сейчас в его команде? – просто возразила она, снимая турку с огня. – Денег у него теперь столько, что их не унести ни в одной дамской сумке; пьянствует в самых крутых кабаках – со­оружать закуску не требуется; а находиться всегда под рукой, чтоб тебя имели подобно резиновой женщине куда и когда попало… Нет уж! Лучше как сейчас – с незнакомыми. По крайней мере, честно – заплатили, оттрахали положенное время и попрощались навеки. Да и не разошлись мы окончательно с парнями – встречаемся иногда, как сегодня, напри­мер.

– И… Почему ты решила… зарабатывать таким способом?.. – не находил Палермо нужных слов.

Юлька осторожно разлила по чашечкам ароматный напиток, при­села напротив. Печально качнула головой:

– Если групповое изнасилование у Атамановки остановили Ва­леркины выстрелы, то в следственном изоляторе уже никто не смог помочь…

И сидя в сиреневых предрассветных сумерках, молодой человек бережно поглаживал прохладную, ухоженную ладонь, застывшую на столешнице, где-то на полпути к нему и слушал печальный рассказ. Не замечая бе­гущих по щекам слез, девушка без утайки излагала ис­торию о том, как женщина-охранник одной из смен начала водить ее в душевые, якобы драить полы и закрывала снаружи дверь на ключ. А в душевых почему-то оказывались по два-три уголовника из нечет­ного, мужского блока… В первый раз она пыталась кричать, сопро­тивлялась, билась в истерике. Но те проворно, словно выполняли эту процедуру не единожды, уложили ее на лавку, крепко зажимая рот, раздели. Затем один держал руки; второй, если девчонка не доста­точно широко разводила ноги или продолжала дергаться, резко на­давливал ладонью в солнечное сплетение, отчего перехватывало ды­хание, темнело в глазах. Третий нахально лапал ее и делал свое гряз­ное дело с грубой расторопностью. Позже она свыклась с царившим в изоляторе беспределом: молча заходила в душевую, сама раздевалась, сама ложилась на лавку и, прикрыв глаза, старалась забыться, от­влечься – к чему лишняя нервотрепка, боль, стресс? Теперь ее не нужно было держать, калечить грудную клетку, уговаривать… Она все делала добровольно и быстро, дабы поскорее закончилась пытка. Ведя по окончании «приборки» вре­менно-задержан­ную обратно в ка­меру, баба в форме, совала ей в карман ку­пюру и по-воровски уве­ще­вала: молчи, мол, лучше девка – не на­живай не­приятностей; а то ведь можно и на целую ночь в душевую угодить на «рандеву» с десятком голодных мужиков. После каждой «приборки» она трое суток от­ле­живалась, плакала в подушку, приходила в себя… Но по­том вдруг стервозная кошелка в погонах прапорщика из другой смены прика­зала следовать за ней – в душевых уже ждали четверо мужиков с го­рящими глазами и торчащими в неистовом возбуждении членами. А на отдых оставались сутки…

– К тому времени, чего греха таить, я уже года два была женщи­ной, – всхлипнула Юлька. – Первым моим мужчиной стал отчим – стоило матери куда-то отлучиться, как он нырял ко мне в постель. До сих пор не хочу вспоминать тот кошмар. Поэтому знакомство с Се­режкой Зубко восприняла как подарок судьбы и не воз­ражала против нашей близости. Он быстро разобрался с козлом-отчимом; и сам, едва оста­вались наедине – лез ко мне под юбку. Однако считать своей подру­гой не торопился… Более того, был равнодушен и ко мне, и к моим чувствам – я поняла это, когда однажды напив­шись, Бритый ве­лел раздеться в подвале при Ваньке, а потом смотрел, как этот лове­лас трахает меня на диване. А я назло делала вид, будто по­лучаю не­зем­ное удовольствие…

– Я не слышал про эту истории, – встал из-за стола Палермо, по­дошел к ней и, опустившись рядом на колено, обнял.

Та погладила его волосы, нежно поцеловала в висок.

– Ну, а той ночной попойки в подвальном тупике я почти не помню: сколько выпила, как танцевала на столе и раздевалась, и что вы потом со мной вытворяли… – улыбнулась Майская. – Запом­нила только льющееся сверху шампанское, да тебя – твои нежные руки и губы, сначала целующие мою грудь, а потом лицо… И знаешь, я ни чуточки не жалею о той безумной ночи. С одной стороны – с точки зрения добродетели, морали и любой порядочной девушки… все это выглядело ужасным! Но с другой стороны – никто из вас не был мне чужим, более того – я всех вас любила, как люблю и сейчас. Да и школа к тому времени полнилась слухами, что меня, дескать, в банде держат только ради услады. Ну и пусть! Вот я и под­твердила тогда свою репутацию… – сквозь слезы усмехнулась она.

Палермо гладил ее бедра – полы наспех наброшенного халатика распахнулись, открывая налитое молодостью обнаженное тело. А она, точно не замечая мужских ласк, желания старого приятеля отвлечь от дурных вос­поминаний, продолжала печальный рассказ:

– Я не знаю, как сложилась бы моя жизнь. Уж звезд бы с неба не хватала точно, но… СИЗО, увы – все переломало, искалечило и опус­тило на самое дно. Когда выяснилось, что вины на мне никакой нет, я успела отсидеть два месяца и со счету сбилась, скольких мужиков об­служила. Всему там пришлось обу­читься, древ­нейшей профессией овладела в полной мере – во всех ее тонкостях и проявлениях…

И уронив голову на руки, она не выдержала, разрыдалась. Белозе­ров вновь оказался на ногах; прошелся по кухне раз, другой, третий; нервно выкурил сигарету; снова присел возле плачущей девчонки и снова гладил ее волосы, пока судорожные всхлипы не утихли. Май­ская с трудом поднялась, он обнял ее, прижал, стал целовать мокрое от слез лицо…

– Довольно об этом вспоминать. Зачем терзаться? – пробовал он вернуть ее к жизни. – Давай поскорее забудем об этом! Ты позволишь мне принять душ?

– Ты Пашенька замечательный человек, – прошептала она, нежно касаясь губами его руки, – будь я другой – все отдала бы, за одну ночь любви с тобой. Чтоб не спьяну, как тогда в подвале; не с голо­духи, не от азарта, а по-настоящему! Но… – оттолкнулась она ле­гонько, – иди, Пашенька домой. Иди, мой хороший…

Глава 3

18 июля

Он отсыпался почти двое суток. Пробудившись на четвертый день отпуска, постоял под холодным душем, неспешно позавтракал. С той же ленивой медлительностью, которую позволял себе нечасто, подошел к окну; глядя на ребятню, гоняющую мяч по двору, заду­мался…

В бумажнике Белозерова хранился свернутый листок из блокнота Фила­товой. На одной его стороне значился номер сотового телефона лейтенанта Топоркова, на другой – номер мобильника Ирины. Теперь было самое время объявиться, свалиться ей на голову и, не давая опомниться, куда-ни­будь пригласить. Потом уж попытаться отыскать Бритого и осталь­ных при­ятелей.

Палермо вынул из кармана брюк бумажник, отыскал заветный листок, подошел к телефонному аппарату и в нерешитель­ности оста­новился, вспомнив причину их давней размолвки…

В день получения небывалого барыша, впервые «срубленного» с десятка владельцев ларьков, приодетый в новенький костюмчик Па­вел спешил в подвал, где Зубко задумал отметить славное событие. Но, выйдя из своего подъезда, внезапно столкнулся с Ириной…

– Привет, – ошалело уставился он на девушку.

– Здравствуй, Паша, – в свою очередь смутилась она его безуко­ризненного внешнего вида. – А я к тебе шла. Поговорить хотела… Ты, наверное, занят?

Ранее она никогда к нему не приходила, да и сейчас время для визитов было достаточно поздним. Отношения меж ними к сему дню сделались еще ближе, теплее – Павел после школы провожал девушку до дома; иногда приглашал в кино; во время урока мог позволить себе осторожно прикоснуться к изящной ладони, лежащей на парте. Она же по заведенному правилу списывала у него домашние задания по не любимым ею предметам; с некоторых пор отвечала взаимной прияз­нью – не стесняясь встречных прохожих, брала под руку по до­роге из школы; с искрен­ним восхи­щением взирала на соседа, когда тот с лег­кою непринужденностью отве­чал у доски. А недавно у подъезда нежно прикоснулась пальчиками к щеке и робко ответила на первый поцелуй.

Он хотел было чмокнуть ее в щечку и на этот раз, да она отстра­нилась и сдержанно предложила:

– Пойдем, прогуляемся.

– С удовольствием.

Филатова была чем-то озабочена, расстроена. Они молча прошли длинным двором и направились к ал­лейке деревьев с давно облетев­шей желто-красной листвой.

– Так что же случилось? – нарушил он затянувшуюся паузу.

Чуть отвернув миловидное лицо в сторону, Ирина негромко про­изнесла:

– На прошлой неделе мой отец дважды видел, как ты про­вожа­ешь меня из школы.

Отец ее работал в городской прокуратуре, должность занимал немалую и человеком слыл строгим, беспристрастным…

– Разве это воспрещается? – подивился молодой человек.

– Нет, конечно.

– Тогда… в чем проблема?

Она помолчала, нервно покусывая красиво очерченные губки, нерешительно и скоро взглянула на юношу; вздохнула:

– Он очень ревностно относится к моим знакомствам. И потом ты же знаешь, где он работает. Так вот… Папа выдержал не­сколько дней – должно быть, проверял по своим каналам: кто ты есть, и… се­годня неожиданно выдал ультиматум.

– И что же ему не понравилось? – отчеканил помрачневший Пашка. – Что мой отец вкалывает инженером на заводе, а мать – про­стой научный сотруд­ник?

– Не о том ты, Павел!

– Тогда какой же ультиматум он мог выдвинуть?

– Даже не знаю, как об этом сказать, – опустив голову, прошеп­тала она. – В общем… либо ты уходишь из компании Зубко, либо мы с тобой больше… никогда… и ни при каких обстоятельствах…

Леди Фи опять замолчала, а Белозеров шагал рядом и, всматри­ваясь в идеальный девичий профиль, с грустью сознавал, что их ска­зочно прекрасный и невинный роман, кажется, завершается. Заверша­ется, так толком и не начавшись. Ведь выполнять навязываемую кем-то волю Палермо отнюдь не собирался. Из принципа не собирался…

Странно, но в душе в эту тяжелую и непростую минуту не заро­дилось сомнений, а холодная голова продолжала продуктивно и четко работать. В Ирину он был влюблен, но последствия этой влюбленно­сти виделись Белозерову размытыми и неясными. А вот без пятерых новых друзей своего будущего он в ту минуту не представ­лял вовсе.

– И каким же образом я, по мнению твоего папы, должен испол­нить требование? – печально усмехнулся он, скорее для проформы интересуясь деталями. – Мы с Зубко и его ко­ман­дой одноклассники, так что же – и в школе не встре­чаться?

Филатова напряженно безмолвствовала, глядя под ноги. Тогда он снова заговорил с нескрываемым сарказмом:

– И ты, конечно же, как и следует послушной дочери…

– Я не знаю, Паша, как быть! Не знаю… – вдруг перебила она его насмешливую фразу. – Поверь, мне очень тяжело все это говорить.

В голосе ее прозвучало столько отчаяния, что Павел усты­дился сво­их слов.

– Ладно, Ир. Все эти ультиматумы – сплошная родительская по­казуха, – примирительно сказал он, опять нащупав ла­донь девушки и легонько ее сжимая. – Мне отец с матерью тоже многое не разре­шают. Да одно дело запретить, а другое – проверить.

– Но ты ведь и сам должен понимать, что твоя дружба с этой компанией до добра не доведет. Мой отец неспроста взбеленился – видимо узнал какие-то подробности о ваших похождениях.

– Ирочка, если бы об этих подробностях кто-то мог узнать, то нас бы давно свезли в ментовку…

Она в ужасе отшатнулась:

– Господи!.. Что ты такое говоришь?! Значит, то, что про вас рас­сказывают – правда!?

– Нет, не совсем. То есть ты не так поняла… Нету этих подроб­ностей – в природе не существует, потому что ничего ужасного мы не вытворяем…

Но Филатова замкнулась и резко повернула к своему дому. Па­лермо по-прежнему шел рядом с ней, однако все даль­нейшие его по­пытки разговорить, успокоить, задержать ее, были тщетны. Она будто не слы­шала его и упрямо шла к вос­точной окраине поселка Солнеч­ный. Лишь перед подъездом своего дома внезапно остано­ви­лась; по­вину­ясь последнему порыву, об­вила шею руками, тронула те­плыми влажными губами уста Павла. Он с радостной нежностью об­нял ее за талию, прижал к себе, хотел что-то сказать, да вдруг услы­шал тихое «прощай».

А спустя секунду Ирина исчезла в темном проеме открытой на­стежь двери…

Вот тогда-то и состоялась та незабываемая ночь в подвале. То ли с перепою, то ли от обиды на Фила­тову, Палермо остался в подзем­ном пристанище до утра, где рекой лилось спиртное, стол ломился от обильной закуски, и где внезапно повеяло ароматом вожделенного и не вкушенного им доселе наслаждения. Тем вечером и той ночью, он ни о чем не жалел. Некогда было жалеть от разом свалившихся силь­ных впечатлений.

Выпито в тот вечер было чрезмерно много, до того много, что никто из них к середине ночи не сохранил способности мало-мальски соображать, контролировать поступки. Ни веселая, заводная Юлька, неожиданно взобравшаяся на стол для исполнения эротических тан­цев на виду у парней, очумело наблюдавших за похотли­выми движе­ниями подружки; за тем, как она, дразня и входя в раж, потихоньку снимает с себя одежду. Ни лидер банды Бритый, сгреб­ший танцов­щицу в охапку и бросивший на диван после того, как та рассталась с последним бастионом – узкими черными трусиками – темные чулки и туфли на высоких каблуках были не в счет. Ни Вале­рон с Ганджуба­сом, отчаянно заливавшие хохочущую Майскую шампанским из бу­тылок в ответ на ее театрально-капризное заявление о желании не­медленно принять душ. Ни сам Павел, впервые в жизни прикасав­шийся к нагому и податливому женскому телу…

Первым, на правах главаря, неторопливо расстегивал штаны Зубко. Остальные облепили со всех сторон пьяную девчонку, томно улыбавшуюся и будто специально выставлявшую на всеобщее обо­зрение свои прелести. Похоже, ей безумно нравилось находиться в центре внимания, пусть даже оно и являлось следствием в высшей степени экстравагантного и вульгарного поведения. Никак не желая остано­виться, она все более распалялась сама и распаляла молодых парней – с готовностью подставляла каждому для поцелуев губки, по­слушно раздвигала ножки, лишь чья-то ладонь касалась живота ее или бедер. Кто-то приподнимал Юльке голову и, нещадно проливая вино на без того уж мокрое тело, поил из фужера. Кто-то слизывал с еще не набравшей должной формы груди шампанское. Кто-то зади­рал вверх ее стройные ножки и стяги­вал мокрые чулки… Кто-то раз­гля­дывал и нетерпеливо ощупывал…

Тихо постанывая, Майская дозволяла делать с собою все что угодно. Стоны стали громче, когда на хрупкое тело навалился Бри­тый, и оглашали подвал до тех пор, пока последний из парней не под­нялся с дивана…

Потом, вероятно, парни разошлись по домам, а Пашка рухнул на пропитанное противно пахнущим алкоголем ложе. Кажется, к нему прижималась Юлька; ночью она просыпалась и, возбужденно шепча, целовала, забиралась на него сверху, и они снова занимались любо­вью…

Или это привиделось в неровном, беспокойном сне?

Он не помнил. А если так и случилось, то определенно в те ми­нуты Белозеров представлял себя с Ириной, покуда окончательно не проснулся тя­желым похмельным утром…

Рядом и впрямь, разметавшись в безмятежном сне, лежала обна­женная Майская. А он, хмуро поздравив себя с новым статусом «на­стоящего мужчины», по­спешно собрался и ушел прочь.

Майор криво усмехнулся, так и не решив: набирать ли номер Фи­латовой. Однако стоило сунуть блокнотный листок обратно в бумаж­ник, как телефон ожил, оглушив пронзительным трезвоном.

– Да, слушаю, – сняв трубку, ответил Белозеров.

– Павел здравствуй. Почему же не звонишь?

Мгновение ушло на то, чтобы унять удивление – это был голос Ирины.

– Привет. Отсыпался, – не стал ничего выдумывать молодой мужчина. – А как ты догадалась о моем приезде?

– Профессиональная тайна. Хороший журналист обязан знать больше, чем знают остальные обыватели, – шутливым, доброжела­тельным тоном поведала она. – Кстати, я закончила тот чеченский очерк; коллеги оценили и поздравили. Скоро его напечатают.

– Рад за тебя. Ира, предлагаю встретиться. Ты свободна вечером?

– Конечно, раз позвонила!..

Вечером, дождавшись ее в условленном месте, Белозеров хотел пройтись по городу, а потом устроиться в первом подвернувшемся уютном кафе. Но все обернулось иначе.

– Павел, – взяв его под руку и отчего-то поворачивая совсем в другую сторону, таинственно прошептала Филатова, – я приглашаю тебя на ужин при свечах. Моя машина стоит в квартале отсюда.

– Вот как?.. И куда же мы поедем?

– Не в Солнечный, разумеется. Ко мне поедем. Я ведь теперь живу совсем в другом районе…

Она уверенно вела по городу темно-зеленую «десятку», а он снова терялся в до­гадках от стремительных виражей ее поведения. Узнав его тогда под раскидистым грабом, одноклассница выглядела растерянной и смущенной, в движеньях и словах царила скован­ность. В тот день Ирина и впрямь походила на ученицу выпускного класса, безумно нравившуюся Павлу. Однако сейчас рядом сидела другая Филатова – смелая, решительная и отчасти самонадеянная. Само­лично разыскав­шая его по телефону; первой, не дав ему рас­крыть рта, пригласив­шая к себе домой. Если так пойдет и дальше, то скоро он окажется в ее постели…

Разглядывая между делом дорогие часики, сверкавшие золотом на ее правом запястье, Белозеров незаметно поморщился. Нет, он все­гда был не прочь раз­влечься на широкой кровати с симпатичной де­вочкой. Окунувшись после затяжных и кровавых командировок в мирную жизнь, Павел частенько придавался подвигам сексуальным – сия психологическая разгрузка была аксиоматически необходима ор­ганизму, сознанию. Иначе, от внутреннего перенапряжения легко бы помутился рассудок. Однако в эти ми­нуты холодным ветерком по­чему-то раздувало величествен­ный воз­душный замок, возведен­ный им в честь святой недотроги Ирины Фи­латовой.

Автомобиль повернул к загородному поселку, сплошь застроен­ному великолепными коттеджами. Между красно-коричневых чере­пичных крыш в лучах вечернего заката мелькнула серебристая Волга.

– Вот и приехали, – мимоходом объявила девушка, останавливая «десятку» во дворе двухэтажного дома.

Палермо вышел из машины, оглянулся на охранника, закрывав­шего ворота и в молчаливом недоумении пошел за бывшей одно­классницей к открывавшимся высоким дверям.

А в доме его уже поджидали…

* * *

– Ну, здравствуйте, – неожиданно раздался сверху немолодой го­лос. – Пора нам, я думаю, познакомиться. Не так ли?

Майор поднял взгляд и увидел рослого, суховатого мужчину, спускавшегося по лестнице в просторный холл.

– Знакомься, это мой папа, – вполголоса подсказала Ирина, под­талкивая гостя в спину.

– Леонид Робертович, – представился мужчина, протягивая руку Белозерову.

– Павел, – смущенно пожал он узкую, но довольно крепкую ла­донь.

– Вы уж не обижайтесь на мою дочь – она наверняка не преду­предила вас о моем здесь, так сказать, наличии.

– И не подумала, – кивнула Ирина. – Иначе он ни за какие крен­дели не поехал бы.

– Верно – не поехал бы, – кивнул майор. – А благодарность за бы­строе освобождение из СИЗО в девяносто третьем передал бы че­рез тебя.

Переглянувшись с дочерью, Леонид Робертович улыбнулся и решил не возвращаться к событиям двенадцатилетней давности. Он пригласил всех пройти в просторную гостиную, гостеприим­ным жес­том указал на сервированный стол и, стал разливать по бока­лам шам­панское…

На вид ему было около шестидесяти. Сухощавый и стройный брю­нет с седыми висками, спину держал ровно, точно имел военную вы­правку; двигался мягко, но уверенно. Лицо было приятным, с се­тью морщи­нок возле серых глаз, с прямым заостренным носом, с тон­кими бес­цветными губами и глубокой ямкой на подбородке. Негром­кий голос звучал убедительно, твердо.

– Павел, нам следует позабыть об одном давнем недоразуме­нии, – поднял он бокал с искрящимся напитком.

– Да я уж позабыл, если вы об ультиматуме.

– О нем. Точнее о невыполненном условии, – Леонид Робертович коснулся левой рукой вилки, загнал ее меж тарелками, вздохнул. – И хотя было бы не­плохо, если б тогда вы послушались, ну да бог с ним – с тем ус­ловием. Забудем. Согласны?

– Согласен.

Они пригубили шампанское и, слушая пожилого мужчину, стара­тельно прерывавшего неловкие паузы, принялись за ужин.

Ирина периодически отлучалась и приносила из смежного поме­щения блестящие салатницы, кастрюльки с какими-то со­усами, таре­лочки. Ухаживая за мужчинами, в разговоре участия почти не прини­мала.

– …Кое до чего дозрел сам, кое что подсказали в неких мини­стерствах. Потому-то и настала пора нам встретиться и познако­миться, – рассуждал спустя час ее отец, уже называя бывшего одно­классника дочери на «ты». – Видишь ли, Павел, я ведь многое знаю в силу своего высо­кого положения, особенности работы. Знаю и о твоих успехах, о недавно ушедших в Москву наградных документах на одну из высших наград России. Да и дочь вот пове­дала интересную историю о вашей встрече на Кавказе…

Он помолчал с минуту – волнуясь, подбирал слова…

– За ее спасение, Павел, отдельная тебе родительская благодар­ность! Верно говорят: добро всегда возвращается; поэтому никогда не жалел и не пожалею, что когда-то помог тебе выбраться из той пере­дряги. Но не только из-за этого я попросил Иру привезти тебя. Суще­ствуют и другие на то при­чины…

Пока из уст первого прокурора Горбатовской области Белозеров, помимо благодарности, слышал лишь общие и малозначащие фразы. Он ничего не понимал. То ли Леонид Робертович присматривался к кандидату на «долж­ность» будущего зятя, то ли оценивал лояльность «пробитого боевика» для какого-то таинственного поручения.

До этой минуты Палермо успел об­наружить лишь одну законо­мерность – прокурор становился гораздо разговорчивее, когда дочь удалялась на кухню – в то са­мое смежное со столовой помещение.

– Дело в том, Павел… – проводив Ирину взглядом до двери, за­говорил тот тише и быстрее. – Дело в том, что твоя бывшая банда во главе с несмышленым Зубко во сто крат безобиднее, чем преступник, обличенный большой властью. Ты разделяешь мою точку зрения?

Майор неопределенно пожал плечами – подобные мысли никогда не тревожили его голову.

– Как бы тебе объяснить… Я не могу утверждать, что ненавидел то общество, которое мы называли социализмом. Так же как не могу признаться и в любви к нему. Стран­ным оно было, то время… С од­ной стороны, чем не правильнее ты спрягал глаголы – тем, образно выражаясь, длиннее маузер вешали на твой бок. А чем длиннее ста­новился маузер, тем большими полномочиями ты об­ладал. Глупостью попа­хивает, идиотизмом!..

– А что же с другой стороны? – осторожно поинтересовался Бе­лозеров.

– С другой стороны о таком беспределе, о такой коррупции во власти тогда никому не могло присниться в самом беспокойном сне. Воро­вали, разумеется… И секретари, и председатели, и прочие чи­новники. Но чтоб дойти до такой дикости, бессердечия, хищной нена­сытности… Никогда! – с горечью молвил прокурор, потирая от волне­ния пальцами виски. – А коррупция во власти, взявшая старт в начале девяностых – это, друг мой, почище бандитизма и всей орга­низованной преступности вместе взя­той.

– Разве? – искренне удивился майор. – А я считал…

– Нет и еще раз нет, – качнул головой Леонид Робертович, и ус­тало процити­ровал: – «Но если люди, стоящие на страже законов и государства, таковы не по существу, а только такими кажутся, ты увидишь, что они разрушат до основания все государство, и только у них одних бу­дет случай хорошо устроиться и процветать». Это сказал Платон две с половиной тысячи лет назад. В принципе, Павел, все общест­венные пороки: нищета, про­ституция, наркомания, воровство, тот же бандитизм, мздоимство вра­чей и пре­подавателей вполне изле­чимы, если общество борется с ними всерьез и всем миром. Но коли сама власть, обязанная следить за порядком и должная направлять усилия совместной борьбы, кор­рум­пирована сверху донизу, то она и являет собой самый ужасный порок из всех известных. Что делает не­возмож­ным излечение государ­ства от прочих болезней.

– Кстати, папу ничуть не удивила жестокость твоих методов ве­дения войны, – вздохнув, пожала плечиками Ирина, внося в столовую кофейник. – Так что, у тебя появился надежный союзник.

– Во-первых, Ирина, он лучше нас знает, какими должны быть те методы, – твердо молвил отец, откидываясь на спинку стула, – А во-вторых, вы – дети своего вре­мени; ваше сознание формировалось, ко­гда в стране вовсю кипел бес­предел диких девяностых годов! Ты же в своих статьях никого не ща­дишь. Не так ли?

– Это журналистка, папа. И у меня в руках диктофон или ручка с блокнотом, а не автомат. Ладно, я умолкаю! – рассмеялась она, зави­дев готовность мужчин возражать слаженным хором.

Покончив с кофе, Леонид Робертович ласково распорядился:

– Ты приберись тут, Ирочка, а мы пока поднимемся в кабинет – поку­рим.

Кабинет занимал почти четверть второго этажа. И там, плотно прикрыв за собою дверь, прокурор сказал главное:

– Павел, мне необходима твоя помощь.

Офицер спецназа в растерянности остановился, да пожилой муж­чина гостеприимным жестом пригласил располагаться…

– Ты, верно, в курсе, что господин Стоцкий правит нашей губер­нией седьмой год, – тяжело вздохнул Филатов. – Стоцкий – монстр, дошедший до верхушки областной власти по головам и кос­тям чело­веческим – у меня имеется масса косвенных улик – о них-то я и соби­раюсь тебе поведать. Однако губернатор по­вязан с множеством тем­ных личностей, включая тех, кто прочно си­дит в столице. Одним сло­вом, свалить его не просто даже мне – чело­веку, напрямую подчи­няющемуся Гене­ральной про­куратуре. Ты присаживайся, разговор долгий…

– Я мало знаю о губернаторе, – признался Павел, огляды­ваясь по сторонам. В кабинете, словно специально для разговора тет-а-тет, стояли два удобных кресла. Устроившись в одном из них, он приго­товился слушать…

– Что ж, тогда немного расскажу о нем, – кивнул Филатов. – Дмитрий Петрович Стоцкий – выходец из глубинки, из простого села, расположенного на севере нашей области. Отслужив в армии, вер­нулся в родной колхоз, устроился механизатором, позже поступил на заочное отделение экономического факультета Сельскохозяйствен­ного института. Сейчас, правда, не моргнув глазом, заявляет, что окончил МГУ. Но суть не в этом…

Прохаживаясь вдоль высоких – до самого потолка стеллажей, Леонид Робертович с благоговением поглаживал корешки книг, вы­таскивал какие-то тома, листал, затем аккуратно ставил на место. И продолжал невеселое повествование:

– Получив высшее образование, постепенно пошел вверх по слу­жебной лестнице сначала в сельском хозяйстве, потом в городской администрации. Став вице-мэром Горбатова, довел своего непосред­ственного шефа – мэра Титова, до самоубийства. Если не ошибаюсь, это произошло после их совместной охоты… От той истории в архиве прокуратуры осталась лишь посмертная записка застреливше­гося из охотничьего ружья Титова, в которой он осыпал проклятиями досто­почтенного Дмитрия Петровича. Тут, как говориться, фактами мы не располагаем – на лицо одни догадки. Посему, расскажу о других слу­чаях, где все, более или менее, ясно.

Первый прокурор устроился на пустующем кресле, взял с пись­менного стола трубку, коробочку с табаком; пододвинул поближе к гостю пепельницу.

– На пути к освободившейся должности мэра у господина Стоц­кого неожиданно появился серьезный конкурент… Не стану называть его имени – это не имеет касательства к нашему делу. Значение имеет то, как Стоцкий разобрался с ним.

– И как же? – прикурил сигарету Белозеров.

– До гениальности просто. Он стал расчищать путь наверх с по­мощью лидеров бандитских группировок. Да-да, не удивляйся, – кив­нул Филатов в ответ на взметнувшиеся вверх брови молодого чело­века. – Чтобы достичь поставленных целей, такие люди как Дмитрий Петрович, не гнушаются и самых отвратительных способов. Пом­нишь, в начале девяностых у всех жителей Горбатова был на слуху бандит по кличке Макс?

– Да, припоминаю. Держал в страхе весь Заводской район.

– Верно. Вот дружбой с ним-то достопочтенный вице-мэр и вос­пользовался. Макс мастерски организовал гибель конкурента Дмит­рия Петровича в его собственном гараже – будто тот, закрывшись там ночью с любовницей, нализался, включил двигатель автомобиля – по­греться, да так, вместе с подружкой и задохнулся. Следствие прово­дилось в спешке и под усиленным контролем того же Стоцкого. Я то­гда работал в городской прокуратуре, и кое-что моим ребятам уда­лось добыть – не прямые улики, но явные намеки. А дальше началось самое интересное…

Леонид Робертович выдержал паузу, набивая трубку табаком, долго ее раскуривал… Наконец, значительно произнес:

– А дальше, дорогой Павел, стали происходить удивительные со­бытия. Наш Стоцкий подружился с отставным генералом КГБ – не­ким Роммелем, как величали этого серого кардинала коллеги в луч­шие его годы. Так вот при помощи оного гения спецслужб был мас­терски устранен и слишком много знавший Макс, и все другие авто­ритеты, так или иначе повязанные кровавыми делишками с губерна­тором. Процесс чем-то напоминал адский конвейер – пару лет главарь банды выполнял чиновничьи заказы взамен неприкосновенности и полной бандитской свободы, а потом вдруг сам взрывался в автомо­биле или погибал под пулями неизвестных и неуловимых снайперов-профессионалов. А трупы и прочие последствия подобной деятельно­сти в средствах массовой информации, как всегда преспокойно спи­сывались на криминал, на разборки, на дележ прибыльных сфер…

Палермо докурил сигарету, тщательно затушил окурок в пепель­нице.

– В чем же заключается ваша просьба? – не скрывая удивления, поднял он взгляд на прокурора.

Тот пыхнул трубкой; оживился:

– Теперь, Павел, самое главное: твой давний приятель Зубко дав­ненько связан через третьи лица со Стоцким. И ему пришлось неодно­кратно вы­полнять заказы Дмитрия Петровича: всевозможные де­марши угроз конкурен­там и про­чим недругам в виде разбойных напа­дений, грабе­жей, под­жогов; не брезговал и банальными убийствами. Так вот, мне нужны свидетель­ские показания против губернатора па­рочки человек из его банды – тех, кто знал о заказчике. Думаю, это в первую оче­редь сам Зубко и кто-то из его ближайших заместителей. Анонимность и за­щиту на время следствия гаран­тирую, а потом, не исключена по­мощь в про­цессе смены документов и исчезновения из Горбатова. Вот… И было бы совсем замечательно, если бы Сергей Васильевич согласился поговорить со мной лично…

– Он никогда на это не пойдет.

– Охотно верю. А потому, прежде чем ты его об этом попросишь, передай от меня следующее: в самом скором времени Стоцкий от него избавится, как уже избавился от ставших ненужными других главарей преступных группировок. Клички всех убиенных, так назы­ваемых коллег, Сергей Василье­вич Зубко легко сможет припомнить сам. Так и передай: по моим проверенным данным он – следующий.

Белозеров поднялся с кресла, в задумчивости прошелся вдоль ряда шкафов к наглухо зашторенному окну…

– Понимаю твое состояние, – постучал потухшей трубкой о край пепельницы первый прокурор области. – Вопросов превеликое мно­жество, а ответы где-то подзастряли, не поспевают... Почему я не за­одно с губернатором? От­куда у меня этот дом, если я такой честный? Отчего не могу сам аре­стовать и допро­сить Зубко?..

Молодой собеседник выжидающе молчал…

– А ты неразговорчив, – довольно буркнул пожилой мужчина и пояснил: – И у меня, к сожалению, нет ответов. Разве что по по­воду переезда в этот коттедж охотно дам разъяснение: охрану в кро­хотной квартирке негде было разместить, а с господином Стоцким не больно-то без нее разгуляешься. Задайся он целью и два со­труд­ника службы безопасности, дежурившие круглосуточно в машине у подъезда на­шей многоэтажки в Солнечном, не спасли бы. А здесь и дочь под при­смотром телохранителей и со­седние дома под бдительным оком ох­раны. Сам же коттедж не мой, он при­над­лежит го­сударству. Ну а си­лой брать Зубко, дабы вызвать на откровения – бесполезно, и ты об этом знаешь лучше меня. Сергей Васильевич – тот еще крепкий оре­шек.

– Я попробую, Леонид Робертович, – наконец подал голос Бело­зеров. – Гарантировать стопроцентный результат не могу – последний раз видел Бритого очень давно и понятия не имею, что он представ­ляет собой сейчас.

– Вот и отлично, попробуй. Я очень надеюсь на тебя и вот еще что… Ни слова об этом Ирине! Не дай бог узнает – вцепиться и обя­зательно накропает разгромную статейку. А Стоцкий с оппозицией не це­ремониться.

В кабинет тихо проскользнула Ирина и, подойдя, встала рядом с Павлом.

– Совсем я заговорил твоего гостя, – спохватился отец. – Идите, конечно, идите – я боле никого из вас не задерживаю, – и уже в две­рях добавил, выразительно глядя на майора: – мы продолжим, Павел, нашу беседу о допустимости жестокости на войне в следую­щий твой визит. Надеюсь, ты появишься очень скоро.

Спускаясь по лестнице, прокурор что-то сунул в руку Павла и прошептал:

– Это на крайний случай – запиши разговор, если твой Бритый наотрез откажется давать показания…

Спустя полчаса Ирина везла Павла на своей «десятке» в город. Все, предусмотренное их вечерней программой, Ирина честно выпол­нила – они пообщались, поужинали и даже прогулялись по саду во­круг дома. Однако ничего выходящего за рамки этой программы, включая дружеский поцелуй в щечку, она бывшему однокласснику не позволила.

Сжимая в ладони крохотный диктофон, одолженный ему Леони­дом Робертовичем, Палермо покосился влево – на правой руке непри­ступной Леди Фи опять мерцали украшенные мелкими камушками часы; сама же она рулила и ду­мала об очередном очерке. А в черном проеме правого окна молодому мужчине приви­делся целый и невре­димый воздушный замок.

И вздохнув, он стал перебирать в памяти те места Горбатова, где раньше любил зависать друг его юности Бритый…

Глава 4

19 июля

Он дежурил на исходной позиции девятый день подряд. Единст­венная брешь, обнаруженная им в охране известного уголовного ав­торитета находилась здесь – на узкой асфальтовой полосе, обозначен­ной специальными знаками «Стоянка для гостей ночного клуба». Если авторитет не подвисал в этом клубе с бирюзовым названием «Лагуна», то отправлялся коротать ночь в самые различные места го­рода и его окраин. И предугадать его желания не смог бы, пожалуй, ни один даже самый маститый аналитик спецслужб. Зубко мог оста­новиться в дорогущей гостинице, мог за­ехать к одной из сотен лю­бовниц или же мчался всей армадой своих сверкавших внедорожни­ков набитых боевиками на какие-нибудь раз­борки…

Подрывник приложил немало усилий, прежде чем установил: в «Лагуну» Бритый наведывается чаще, чем навещает родителей, быв­шую жену с двумя детьми или свою самую смазливую шлюху. На­верное, сие происходило вследствие заоблачной элитарности заведе­ния, где он получал все удовольствия разом: и обильную выпивку с преотлич­ной закуской, и сауну со всеми видами массажа, и девочек любых на­циональностей и оттенков кожи, и спокойный ночлег под охраной аж двух вполне сносных служб безопасности – своей и клуб­ной…

Последнее исключало устранение клиента внутри «Лагуны», и Подрывник начал скрупулезно изучать диспозицию сна­ружи – требо­валось неспешно и осторожно пролезть все чердаки, подъезды и под­валы в радиусе полквартала. Набережная всегда ки­шела народом; сталинские постройки лепились друг к другу, будто в сороковых и пятидесятых иных мест для строительства в Горбатове не существо­вало; почти все первые этажи зазывали броскими вывес­ками. И все же он нашел несколько отменных местечек для снайпе­ров, но этот способ в итоге пришлось отвергнуть – на стороне заказанного ав­тори­тета вы­ступала его же непредсказуемость. Он волен был отъехать от клуба в одном из трех направлений, и Подрывнику потребовались бы помощ­ники, о которых не могло быть и речи.

Лишь к исходу третьих суток напряженного поиска надежного, эффективного и безопасного для исполнения варианта, он обратил внимание на канализационный люк, находящийся в пределах клубной стоянки для легковых машин. Вот за эту неприметную для простого смертного мелочь он и ухватился…

В одной из диверсионных школ, где ему пришлось набираться уму-разуму, курсантам не уставали твердить: профессиональный во­дитель-охранник никогда не остановит автомобиль ни РЯДОМ, ни тем более НАД видимым стволом каких-либо подземных коммуника­ций. И надеяться на такую оплошность бессмысленно – это азы, о ко­торых хорошие телохранители помнят во сне и после трех бутылок водки. Однако в случае с Бритым подобная оплошность вполне могла состояться – старшим службы безопасности в группировке числился не конторский, не ветеран «Девятого отдела», а какой-то казах, про­слу­живший пару лет в ОМОНе и, соответственно, не имевший пред­ставлений об осо­бенно­стях охраны первых лиц.

И, облачившись в прорезиненную брезентуху слесаря с какой-то броской надписью на спине, Подрывник полез под землю в квартале от ночного клуба…

* * *

Это уже походило на проклятие. Или на издевательство. Для эле­гантного завершения усилий требовалось единственное условие: ав­томобиль Бритого дол­жен был втиснуться меж других иномарок и встать точно над люком. Однако ж водитель, наверняка не замечав­ший этого чертового люка, словно потешался и отодвигал миг вожде­ленного торжества взрывных дел мас­тера.

Через неделю каждодневных дежурств, в его голову стал закра­дываться червь сомнения в правильности выбранного способа – «Мер­седес» упорно не желал парковаться в нужном месте. Прохажи­ваясь по зеленой, цветущей набережной и посматривая на стоянку, Подрывник потирал подбородок, кривил постаревшее лицо, утеряв­шее идеальную гладкость вокруг глаз, нервничал и тихо ругался. Чтоб унять расстрой­ство и взбаламученные нервы, представлял, как чу­десно за­живет, ко­гда покончит с черными делами, с шефом и со всеми его по­ручениями и окончательно уедет в безмятежную, тихую Европу, где не раз приходилось отсиживаться после громких заказ­ных убийств…

И вдруг на исходе девятого дня лихо свернувший с дороги авто­мобиль бандитского главаря остановился точно над чугунной блям­бой. С трудом поверив в свершившееся чудо, бывший офицер спец­служб шумно выдохнул и быст­рым шагом направился за угол сосед­него дома. Там, на узкой улочке, под ниспа­дающими вет­ками ивы, стоял обычный УАЗ, именуемый в народе «буханкой». Задние стекла ста­ренького автомобиля были ос­нова­тельно заклеены темной плен­кой, а в салоне лежал все тот же проре­зиненный костюм. Торопливо пере­одевшись, пожилой мужчина спрыгнул на землю и подцепил крюком крышку круглого люка, находившегося в двух шагах от «уа­зика»…

А через полтора часа он уже снова прогуливался средь благоуха­ний цветочных газонов самого верхнего яруса в чистеньких светлых брюках свободного покроя и в легкой белой футболке. Дело было сделано аккуратно и в срок – «Мерседес» все еще стоял на прежнем месте, а под днищем, рядышком с бензобаком и прямо над плотно за­крытым кана­лизационным люком красовалась созерцаемая лишь снизу радио­управляемая мина.

Старый диверсант закурил, поморщил дымившим носом – неиз­вестно, сколько предстояло дожидаться выхода Бритого из клуба. Все его многочисленные прихоти могли быть удовлетворены лишь к утру, вот и следовало запастись терпением, и напрячь волю – не дай бог прикорнуть на лавочке, отвлечься по малой нужде или ка­ким-нибудь другим глупейшим образом проворонить клиента. Если он ускользнет от «Лагуны» целым и невредимым, то после обнаруже­ния охраной сюрприза под днищем автомобиля, повторить «трюк» станет практи­чески невозможно. Верзила со свернутым вбок носом поменяет и мерс, и водилу, и тех же телохранителей. Скорее всего, и сам на ка­кое-то время умыкнет на далекие острова – к белым песчаным пля­жам и шоколадного цвета девкам.

Неподалеку – в зоне действия передатчика, включавшего отсчет последних секунд жизни заказанного парня, слава богу, располага­лось летнее кафе под синим тентом. Там Подрывник и планировал скоротать мед­ленно ползущее время. Туда он неспешно и напра­вился…

* * *

Он съел порцию шашлыка, неторопливо запивая прожаренное мясо сухим красным вином. Дважды заказывал кофе, прочитал от корки до корки бульварный журнальчик, полный анекдотов, сплетен и голых силиконовых баб; выкурил полпачки сигарет…

Стемнело. Зубко не появлялся.

Тогда отставной офицер спецслужб заказал рюмку конька, а вме­сто кофе минеральную воду – солнце редко показывалось из-за серых облаков, зато вече­рами, если не срывался дождь, давили духота с без­ветрием. И в тот момент, когда улыбчивая девочка поставила перед ним рюмку и запо­тевший бокал с холодной газированной водой, он заметил оживление вокруг черной представительской иномарки.

Не меняя позы и выражения лица, он задержал у столика де­вушку и медленно, со скучающим видом рассчитался. Покинуть кафе, не притронувшись к заказу, не решился – слишком необычно и по­дозрительно; опрокинул в себя теплый коньяк и тут же сделал три глотка ледяной воды. Встав и сунув одну руку в карман широких брюк, направился вдоль высокого парапета мимо автомобильной сто­янки. Взгляд лукаво поглаживал проходящих мимо женщин, праздно обозревал стоящие у причала теплоходы, заинтересованно буравил светившийся в темноте часовой циферблат на уродливой прямоуголь­ной башне речного вокзала…

На самом же деле ни одна новая деталь, ни одно движение тех, кто крутился около заветного «Мерседеса» и двух машин сопровож­дения, от Под­рывника не ускользали. Большой палец левой руки уже пару ми­нут нежно наглаживал утопленный в корпус включатель ми­ниатюр­ного передатчика, похожего на брелок автосигнализации.

Когда он поравнялся с черным мерсом, в дверях появился клиент. Бритый покачивался, но шел самостоятельно; лицо сохраняло осмыс­ленное выражение. Кто-то из шавок услужливо открыл дверку, дру­гой помог устроиться; все разбежались по машинам. Одновре­менно с заработавшими стартерами бывший сапер подвинул по­лозок вперед и переместил палец к круглой слегка выпуклой кнопке на плоском боку «брелка». Других кнопок на передатчике не было – не промахнуться, не ошибиться. Взяв чуть правее – поближе к парапету, дабы не уго­дить под колеса готовых рвануть с места иномарок, он за­медлил шаг – почти остановился и представил эту кнопку, ее матовый блеск, ее торжественно-траурный темно-красный цвет…

Оставалось самое по­следнее условие – процессия должна начать движение.

И вот корма крутого автомобиля ожила огнями и осторожно по­плыла назад.

Выдви­нувшись из длинного ряда на два корпуса, «Мерседес» ос­та­новился – передние колеса мягко повернули вправо. В это время и две дру­гие автомашины – громоздкие внедорожники, повторили ма­невр.

Палец Подрыв­ника уже совершил первое усилие – кожа ощущала упругое сопро­тивление кнопки. Еще самая малость, еще один легкий импульс по нейронам…

Машина тронулась вперед, и кнопка резко провалилась, соединив контакт и послав радиосигнал взрывателю.

Свершилось!

– Чтобы красным стал майдан, толу нужен чемодан!.. – с дья­вольской улыбочкой на гладком лице прошептал спец тротилового эквивалента.

Теперь у него оставалось девяносто секунд выставленной им же задержки взрыва, чтобы испариться с верхнего яруса набережной – отправиться на доклад к старому шефу – генералу Роммелю. За пол­торы минуты и обреченный мерс умчится на пяток городских квар­та­лов.

Пожилой мужчина ускорил шаг, в надежде увидеть проносив­шиеся мимо кавалькаду иномарок. Первая из этой кавалькады и впрямь про­ехала, набирая скорость, как вдруг…

Произошедшее сле­дом ока­тило обжигавшей холодом волной, выдавило крепкое словцо, остановило. Ладонь снова на­щупала бре­лок, бесполезно покрутила, не выуживая из глубо­кого кармана и, вы­пустила – данная система под­рыва, временной приос­та­новки или бло­кировки запущенного отсчета не имела…

Теперь он не знал, чем кончится дело, и не торопился по­кидать опасного места. Вернувшись метров на тридцать назад – по­дальше от притормозившего заминированного автомобиля, Подрывник присло­нился к теплому бе­тону па­рапета, отвернулся, прикрыл глаза и при­нялся ждать…

Глава 5

19 июля

Дверь была той же – металлической, массивной, с хитрым им­портным замком. И ключ лежал на том же старом месте. И свет по­слушно залил внутренности подвального тупичка после щелчка рас­положенного справа выключателя. Вот только внутренности эти, при­ведшие Павла восемь лет назад в восторг, сегодня заставили покри­виться.

Потемневший пластик на стенах пестрел безобразными черными дырами, некогда бывший белоснежным потолок сплошь покрылся пятнами, разводами и паутиной, мебель валялась раскуроченной, пере­ломанной. В самом низу наваленной посреди помещения груды всевоз­можных об­ломков лежал японский холодильник без дверки, на полу не осталось ни одной целой плитки. На всем покоился толстый слой многолетней пыли…

Около четверти часа Палермо слонялся меж останков роскоши, спотыкался о мусор и опять вспоминал далекую юность. Стоя рядом с изуродованным диваном, он заметил оборванный телефонный шнур, еле заметно вилявший под ногами от дверного косяка; отсутствую­щий аппарат когда-то обитал здесь, рядом с диваном. Но ни его про­пажа и не причины, превратившие обустроенный уютный уго­лок в хаос, интересовали сейчас Белозерова. Он не имел ни малей­шего по­нятия, где скрывается Бритый, и где следует продолжать по­иски ли­дера преступной группировки, чтобы исполнить просьбу Ле­онида Ро­бертовича. Обойдя старые адреса приятелей, он не нашел ни их са­мих, ни их родителей; кто-то давно переехал, кто-то умер. В Солнеч­ном при упоминании имени бывшего одноклассника, Павел наты­кался на пугливые взгляды и желание поскорее завершить бе­седу. Полдня он потратил на бесполезные разъезды по Горбатову, на посе­щение мест некогда любимых Серегой. Побывал даже в старом спортклубе, где некогда вместе с ним «плел кружева» на ринге…

И ни одного намека, ни од­ного следа. Подвал, в этой тупиковой ситуации, виделся одним из по­следних шансов.

Взгляд медленно скользил вдоль пыльного провода, пока не уперся в дверной косяк. Изменив направление, стал подниматься вверх и вдруг зацепился за мизерный уголок какой-то бумажки, тор­чащей из щели меж пластиком стены и наличником. С величайшей осторожностью майор вытянул найденный артефакт из щели и развер­нул. Перед глазами предстал небольшой список из пяти шести­значных телефонных номеров, начертанных чьим-то поспешным ко­рявым по­черком…

Ближе к вечеру он брел по улице и пытал счастья, набирая на мо­бильнике последний номер. По четырем первым никто не отвечал, более того, его сотовый аппарат даже не издавал длинных гудков за­проса. Это могло означать только одно: данные номера уже давно не суще­ствуют.

Но с последней попыткой повезло больше – сразу послышался неживой женский голос, извещавший о том, что вместо первой цифры «6», отныне следует набирать «9».

– Ладно, барышня, так и сделаем… – бубнил спецназовец, нажи­мая кнопки. Услышав же вслед за гудком короткое «да», растерялся: – Э-э… Здравствуйте. Не подскажете, куда я попал?

– А куда вы звоните? – монотонно ответила вопросом какая-то женщина.

– Я собственно… Мне нужен Зубко Сергей Васильевич.

– Здесь такой не проживает.

– А Клавин? Клавина Юрия можно?..

– Вы куда звоните-то, мужчина? – начала раздражаться собесед­ница.

– Подождите, не кладите, пожалуйста, трубку. Мне необходимо срочно разыскать одного человека, но кроме этого номера у меня нет ничего, ни единой подсказки… Может быть вам знакомы такие фа­милии, как Зубко, Клавин, Барыкин, Старчук или… Майская?

– Ну, допустим, одна знакома и что с того?

– А… какая именно? Будьте добры, подскажите, где этого чело­века найти?

На другом конце провода что-то пожевали, подумали и сказали:

– Знакома мне, к примеру, фамилия Майская. Хм… Потому как сама я Майская. И чем же я могу помочь, если я не вижу свою дочь месяцами?

Несколько мгновений Палермо гадал, отчего опешил сильнее. Оттого, что говорит с Юлькиной матерью или оттого, что мать до сих пор не знает о смерти собственной дочери.

– Вообще-то мне нужен был наш общий с ней знакомый – Зубко… – пробормотал он, готовясь услышать бесполезные короткие гудки.

– Понятия не имею о таком! – вздохнула женщина. – Известно мне только одно: когда ненаглядная доченька спускает все до послед­него рубля и не имеет возможности подзаработать… своим интим­ным промыслом, то отправляется в ка­кой-то ночной притон на набе­реж­ную. Это сейчас клубом, кажется, принято называть…

* * *

На поездку из Солнечного до набережной ушло не более три­дцати минут. Па­вел примчался сюда еще до наступления темноты, впопыхах сделал круг по всем ярусам и, не обнаружив ни одного на­мека на какое-либо точное место пребывания Бритого, успоко­ился, заставив себя включить мак­симальное внимание с рассудитель­но­стью. И вот уже около часа он не­спешно бродил по верхнему «этажу» в поисках того ночного заведения, где мог бы убивать время давний приятель…

Набережную невозможно было узнать. Белозеров успел насчи­тать с десяток компаний старичков в поношенных мятых одеждах, собиравшихся возле полусгнивших лавочек среднего яруса. Запаль­чиво указывая на чьи-то фантомы, тыча вверх палками, поминутно обрывая друг друга, они об­суждали что-то для себя чрезвычайно важное. Вокруг, кроме кривых, местами ушедших под землю бордю­ров, да источенного трещинами и такого же старого как они сами ас­фальта не было ничего – ни газетных киосков, ни лот­ков с квасом, ни бойких продавщиц мороженого. Исчезли даже массивные чугун­ные урны, полвека черневшие у каждой лавочки со времен Хрущева… А рядом с ужасающей картиной полуразрушенных общественных мест отдыха – всего лишь ярусом выше, сверкали лакированными бо­ками иномарок своих гостей и безупречным хромом балясин бога­тейшие частные заведения: казино, рестораны, салоны, магазины и клубы. Здешняя публика отличалась самодовольством и сквозившим в каж­дом движении достатком. Согласно хозяйской прихоти подступы к частной собственности украшала разноцветная тротуар­ная плитка, а издавна манившие к себе пенсионеров удобные деревянные диван­чики куда-то зага­дочным образом пропали. Шагая мимо одной из ле­стниц, соединяв­ших ярусы, Белозе­ров увидал разбитые гранитные плиты и торчав­шую арматуру из бетонных вазонов – приходила в упадок и рвалась последняя между двумя разными мирами связь…

Он насчитал два ночных клуба и четыре казино, где можно было основательно зависнуть до самого утра. Возможно, Юлькина мать не ведала отличий между разновидностями этих «притонов», как не очень-то догадывался о происходящем внутри ночных клубов и сам майор. Зато он достаточно знал об игровых заведениях.

Глядя на тем­неющую водную гладь, Павел постоял в раздумье, выкурил сигарету и решительно вычеркнул из короткого списка все здешние казино – Бритый не любил карт и не слишком-то доверялся азарту. Он предпо­читал делать деньги другими способами, а в пере­рывах предаваться простейшим и надежным видам расслабления.

«Самый горячий в Горбатове танцпол! Лучшие банкеты! Четыре отдельных зала! До 500 человек одновременно!» – кричало одно объ­явление у дверей первого клуба. Чуть ниже Палермо прочитал: «Наша музыка: 60% новинки Euro-Pop, 20% качественный Club-House, 20% последние хиты RUS».

– Нет, этот кавардак Бритому пришелся бы не по душе, – закинул он в рот жевательную резинку. – Пойдем дальше…

А дальше он оказался у ночного VIP-клуба для джентльменов «Лагуна» с единственной, короткой надписью над плечом невозму­тимого ох­ранника: «Вход только по клубным картам».

* * *

«Вот здесь «новому джентльмену» Бритому будет сытно, уютно и спокойно. Как когда-то в нашем милом подвальном тупичке, – на­правляясь в ближайшее кафе, подвел итог наблюдениям Павел. – Да, скорее всего, так оно и есть. Тем более, абсолютное большинство серьезных бандитов, к коим, безусловно, относится и мой старый приятель, давно пустили корни в прибыльный бизнес. Не исключено, что сие элитарное заведение принадлежит господину Зубко…»

С этими мыслями он вошел под синий тент с пивным названием, пущенным по сви­савшему волнистому канту, устроился за свободным столиком; положил на чистый пластик пачку сигарет и мобильник; огляделся вокруг. Дверь клуба и стоянка автомобилей просматрива­лись отсюда превосходно – по диагонали через проезжую часть до хорошо осве­щенного крыльца было метров шестьдесят.

Молоденькая официантка с улыбкой положила рядом с его сига­ре­тами меню и понесла заказ пожилому худощавому мужчине, курив­шему за одним из соседних столиков. Спокойно сидевший мужчина сразу рассчи­тался за рюмку коньяка и бокал минералки и почему-то сходу на­бросился на принесенные напитки, словно изнывал от мучи­тельного похмелья.

Каблучки простучали обратно и вновь остановились рядом.

– Уже выбрали? – дружелюбно спросила девушка, покосившись на закрытое меню.

– Сто грамм водки и…

– Могу предложить холодные закуски: мясное ассорти, салаты, сыры, фрукты. Или горячие блюда, – завидев затруднение клиента, подсказала она. – У нас замечательная кухня.

– Тогда салат, пожалуй.

– Какой? У нас есть: лолло россо с ореховым соусом, салат с кре­ветками и грибами, салат с сулугуни и стручковой фасолью…

– Нет, что-нибудь попроще, – качнул он головой, провожая взглядом покидавшего кафе пожилого мужчину в светлых широких брюках. – Без этой… Без экзотики.

– Хорошо, – легко согласилась официантка и исчезла у него за спиной.

Наблюдая, за обстановкой возле дверей клуба, Белозеров гото­вился к скорому легкому ужину – незаметно вынул изо рта жвачку и бросил ее в пепельницу. В этот же миг из клуба вышли трое парней, по сложению и ширине плеч напоминавшие тех, кто служил в его подразделении. Повадками амбалы смахивали на телохранителей, а значит, скоро должен был появиться и тот, чью жизнь и здоровье они обере­гали. Рука, потянув­шаяся к пачке сигарет, застыла – в дверях показа­лась знакомая фи­гура. Майор прищурился, пригляделся и, резко дви­нув назад стул, поднялся – меж двух сопровождавших мо­лодцов не­верной походкой вышагивал Серега Зубко со своей коронно обритой наголо башкой.

Некогда было думать об улыбчивой официантке, о расчете за сделанный заказ – приятель уже брякнулся на заднее сиденье «Мерсе­деса», и тот, беззвучно приклеив к бокам дверки, начал плавно сда­вать назад…

Павел сгреб лежавший на столе телефон, перемахнул декора­тив­ное заграждение и бегом устремился к стоянке, отчаянно замахав тем, кто, возможно, заметил бы его сквозь безнадежно тонированные стекла. Но тщетно – автомобиль тормоз­нул, но лишь для того, чтобы развернуть колеса вправо перед резким рывком по верхнему ярусу набережной…

Он не успел стукнуть по крышке багажника. В последний мо­мент та выскользнула из-под ладони – черный мерс стремительно набирал ско­рость.

И тут же с ревом стартовала другая машина, следом готовилась тре­тья…

Секунда оставалась у майора на принятие решения.

И ровно че­рез секунду вдогонку головной иномарке с силой был запущен мо­бильный телефон.

Удара в заднее стекло Белозеров не слышал, зато все праздноша­тающиеся неподалеку граждане услышали бе­шеный визг тормозов. Не успел он заметить и повреждений стекла, но хо­рошо увидел под желтым фонарным светом серебристые брызги сво­его новенького мо­бильника. Обрадоваться меткому броску и свер­шивше­муся чуду, впрочем, тоже не успел – путь к машине приятеля нежданно прегра­дил первый автомобиль охраны, а сзади нахально поджал второй.

Из вне­дорожников дружно посыпали молодцы и с весьма недру­желюбным видом бросились к Павлу…

Первых двух он опрокинул с недоумением: «Какого рожна лезете не в свое дело?!»

Отбросив ударом третьего и швыряя в ав­томобильный бок чет­вертого, уже начинал злиться; а, оказавшись меж тремя здоровяками, натурально пришел в ярость: «А ну, пошли вон с дороги, отморозки!»

– Палермо! Ты?! – вдруг отчаянно завопил какой-то узкоглазый – самый мелкий из троих.

– Японамать?! – узнав казаха, придержал майор кулак, уже го­то­вый отстегнуть тому из суставов нижнюю челюсть.

– Тихо! Всем стоять, не двигаться! Это наш человек! – отрывисто и тонко ско­мандовал казах бойцам своей службы. – Быстро по маши­нам! – и в момент поме­няв выражение лица, как это могут делать только азиаты, прове­рещал: – Ай, Палермо, как я рад тебя видеть!.. Пойдем. Вот Бритый-то обра­дуется!..

Авторитет уж покинул машину и с парочкой тех же помощников, что вели из клуба, ковылял в развалку к месту потасовки. Помощники недвусмысленно держали по одной руке под полами пиджаков…

– Сергей Васильевич! Я Палермо поймал! – как и восемь лет на­зад с красивой наглостью врал сын степей.

– Всем ша, ребята, – звучно отрыгнув, пробасил Зубко.

Телохранители расслабились, оставили в покое пистолетные ру­коятки, а старые друзья сошлись в креп­чайших объятиях…

– Ты теперь пузо надумал растить, Бритый?! Рад тебя видеть, чертила!

– А ты чё, Шварца решил обставить?! Ну, здоров стал, Палермо!.. Килограмм сто десять весишь и одни мышцы – прям красавец!.. Моих-то не поубивал?

– Не, я их так – в легкую…

– А то и хрен с ними! Других возьму, – все так же крепко об­ни­мая бывшего одноклассника, басил он и тянул к машине. – Поехали, упа­дем где-нить – выпьем, поболтаем… Мне тут в лом – все одно­боко, на­доело… и краской воняет.

– Какой краской?

– Не знаю. Там, где бабы массажем мнут… Исполнительный ре­монт затеял, что ли… Мож чудится. Мож до­пился… Пошли скорее. Рассказывай!..

Спецназовец улыбнулся – Бритый был все таким же балагуром и непоседой…

И вдруг по ушам ударил хорошо знакомый упругий звук, а «Мер­седес», до гостеприимно распахнутых дверок которого оставалось не боле семи-восьми шагов, подкинул свою корму, и в воздухе та ис­чезла в центре стремительно растущего огненного шара.

«Сейчас последует самое неприят­ное!» – своевременно напом­нило еще не отвыкшее от войны созна­ние.

И он успел сгруппиро­ваться прежде, чем жесткая волна отшвыр­нула далеко назад.

* * *

Японамать с парой головорезов остался на набережной возле до­горавшего остова представительской иномарки и скрюченного трупа водителя, вцепившегося в остатки руля. А два черных внедорожника неслись по вечернему городу в ближайшую больницу. Первый, с ох­раной на борту, беспрестанно крякал и мигал слепящим дальним све­том, распугивая встречный и попутный транспорт; второй не отста­вал, но старался вертеться в потоке плавней. Сзади лежал Бритый, ок­ровавленная голова его покоилась на коленях Палермо.

Бандит был совсем плох. Имея превосходные навыки кулачного бойца, он, тем не менее, оставался дилетантом в войне настоящей, ко­гда вокруг мелькают трассеры, рвутся фугасы; свистят вблизи, обжи­гая кожу, пули снайперов. Взрывная волна бросила его на стоящий сзади внедорожник, и на асфальт у автомобильного колеса рухнул не комок сгруппированных мышц, а мешок костей с расслабленным мя­сом. В результате – мно­жество переломов и черепно-мозговая травма. Веро­ятно, пострадал и позвоночник…

«Ничего-ничего, выдюжит, – успокаивал сам себя Белозеров, – Хорошего, конечно, мало – не боец теперь. Но все лучше, чем ехал бы в мерсе. Уж то­гда бы точно богу душу отдал и сидел бы как тот за ру­лем, в позе боксера. Ничего, авось обойдется!..»

И организм Зубко действительно боролся – пару раз он даже си­лился открыть глаза, шевелил губами. Спецназовец поправлял на лы­сой го­лове бинтовую повязку, насквозь пропитанную кровью и, жалел об отсутствии в автомобильных аптечках ампулы-шприца с промедо­лом.

До больницы оставалось минуты три, когда Бритый внезапно от­крыл глаза.

– Чё это было, Палермо? – очумело прошептал он, еле ворочая распухшей верхней губой.

Майор посмотрел на него с невыносимой скорбью, оттер ладо­нью красноватую испарину с бандитского лба, вздохнул – знал об этих нежданных приливах сил, о внезапных просветлениях. Всё, вроде бы – очухался и будто прежним человеком стал; так и представ­ляется: еще полежит ма­ленько, встанет, покряхтит и пойдет. Ан нет, не тут-то было. Никогда уж не встанет. Никуда уж не пойдет…

– Хреновину тебе, Серега, под машину подложили, – зло буркнул он.

– Чё!? Кто, мля, посмел?! – хрипло вскипел Серега, запуская в движе­ние ноздри.

– Исполнителя не назову, а заказчик – Стоцкий, – коротко отве­тил спецназовец.

С минуту в салоне джипа никто не решался заговорить. Потом Бритый все ж спросил голосом слишком поздно прозревшего чело­века:

– Откуда знаешь?

– Вчера поздно вечером предупредил один человек. Из верхов. Сегодня весь день тебя разыскивал, хотел предупредить. Прости, не поспел…

Он почувствовал, как Зубко нашарил в темноте его ладонь, крепко сжал. Верно, в знак благодарности.

– Стоцкий… Вот сука!.. Но я догадывался, мля, ждал – этим ко­гда-нить кон­чится. Сколь­ких нормальных пацанов этот гад уже замо­чил!..

– Давно на него работаешь?

– Сначала-то я с районной главой контачил. А от Стоцкого люди стали появляться года три назад – поручения всякие передавали: од­ного в асфальт закатать; другому почки отбить; третий чтоб пропал бесследно… Я ж ведь этого долбогрыза ни разу и в глаза не видел. Все через подставных общался…

Он отдышался, пару раз хрипло откашлялся и признался:

– Вот же какая жопа приключилась… Только начал жить с раз­махом! Ведь этот клуб, возле которого меня подорвали, на мои же деньги построен – я его хозяин…

Вдруг дыхание его резко участилось, по телу прошла судорога, рука опять нашла ладонь старого друга…

– Серега, ты должен рассказать мне про Стоцкого, – быстро заго­ворил Белозеров, – иначе его не свалить. А мне теперь со­весть не по­зволит, чтобы эта тварь безнаказанно землю топтала!..

– Какие уж теперь показания, – не дав ему договорить, прошеп­тал тот и едва слышно добавил: – Телефон мой… мобилу… забери… Там много нужных номеров… Найди Клаву… Он поможет… Он все знает…

Хватка сильной боксерской пятерни ослабла, кисть безжизненно скользнула на пол машины.

Внедорожник лихо въехал в открытые больничные ворота и мчался по аллее к какому-то корпусу.

– Разворачивайся, – отрешенно произнес майор. – Умер наш Бри­тый…

Водила, помигав первому автомобилю, прижался вправо и ос­та­новился…

Глава 6

23 июля

Она привела его на набережную, показала место взрыва автомо­биля, делилась какими-то слухами и подробностями, будто снимала акцию неиз­вестного киллера на видео. А он спокойно слушал, кивал и не пере­ставал удивляться своей давней знакомой…

– Ты успел повидать Зубко?.. – не поднимая глаз, спросила Ирина.

Помолчав, Павел кивнул – даже мысленно возвращаться к этой теме больше не хотелось.

– Говорят, за минуту до взрыва Сергея едва не спасла какая-то слу­чайность, – монотонно повествовала она, вышагивая по мокрому ас­фальту и глядя под ноги. – Будто кого-то повстречал и даже вылез из заминированной машины. Но не уберегся.

И на это он не отвечал.

– Судьба… – вздохнула она и продолжала: – Я задумала еще два грандиозных очерка. Один на тему современного бандитизма. Хочу изложить в нем свои мысли по этому поводу, а за основу и в качестве примера взять историю вашей банды. Как думаешь, получится?

– Получится – ты настойчива. Но лично мне не хотелось бы снова све­титься в твоем очерке.

– Почему?

– Тебя обвинят в пристальном внимании.

– Вот еще… Это мое право – выбирать тему и того, кто будет фи­гу­риро­вать в тексте, – с недоумением возразила она. А через не­сколько ша­гов неуверенно добавила: – И… признаться, я надеялась на твою по­мощь в этой работе.

Молодой мужчина попытался взять спутницу под руку, но та мягко воспротивилась и опять устремила взгляд под ноги. Они гуляли по вечернему Горбатову третий час и больше молчали, поддаваясь невеселому настроению.

Вчера отгремели грандиозные похороны их одноклассника. На кладбище, на самом престижном участке – возле высокой церкви, ка­залось, со­бралось полгорода. Провожая друга в последний путь, опе­чаленный Белозеров прокручивал в памяти их недолгую дружбу, удивлялся тому, что Серега Зубко многое помнил. Многое, невзирая на ушиб­ленные мозги: постоянно держал где-то рядом спивавшегося Юрку Клавина; помогал деньгами Юльке Майской; возможно, кон­тактировал и с двумя другими членами молодежной группировки: Валероном и Ганджубасом…

Думая об этом, спецназовец все ж ни на ми­нуту не забы­вал о не­обхо­димости исполнить просьбу проку­рора. Дозво­ниться до Клавы по номеру из телефонной книги Сереги­ной мобилы не получа­лось, и он до последней минуты надеялся на встречу с приятелями на похо­ро­нах. Все ж, как ни крути, а уважительней при­чины, чтоб вы­нырнуть из подполья не сыскать и не приду­мать. Од­нако никто из приятелей не пришел. Не знал о старых подельниках Бритого и Япо­намать – са­мый, пожалуй, после про­павшего Юрки Клавина, посвя­щенный в дела главаря человек.

– Нет, Палермо, давно никого видел, – преданно глядя раскосыми темными глазками, уверял казах, сидя рядом на поминках в шикарном ресторане. – Юля Майская иногда появлялась в «Лагуне» – Бритый приказал пропускать ее в любое время суток. Клава пьет безбожно, поэтому Сергей Васильевич бабками его не особо баловал; но когда тот их где-то добывал, то сразу просаживал в казино. А с мелочью на кар­мане обычно ошивался по палат­кам с игровыми автоматами. Вале­рон в последний раз обозна­чался лет пять назад. А этого… как его… Ганджу… Ганджубаса – сто лет не видел».

Так и не дождался никого из давних друзей Белозеров…

– Мы идем прямо ко мне в редакцию, – с грустью проинформи­ровала Ирина, – она в пяти кварталах отсюда. Справа сейчас будет мрачный кривой проулок, потом слева потянется треугольный сквер, а от сквера три минуты ходьбы.

Майор посмотрел вперед – улица была пустынна и темна. Однако впереди, метрах в двухстах он увидел скопление авто­мобилей с ми­гавшими огоньками над крышами.

– Что-то случилось, наверное, – заинтересовалась журналистка.

Вскоре они приблизились к примыкавшему к улице уз­кому пере­улку. Сейчас его начало освещалось фарами пяти автомо­билей: двух мили­цейских, одной скорой помощи и двух простых лег­кову­шек. Ни­какого оцепления вокруг не было, пара десятков всевоз­мож­ных «должност­ных лиц», находящихся при исполнении и столько же лю­бо­знательных обывателей топтались вокруг старого фонарного столба…

– Пойдем, посмотрим, – зашептала Филатова и юркнула между милицейским «уазиком» и скорой помощью.

Пробираясь за ней, спецназовец ощутил неприятное чувство, сути которого не мог разобрать. Лишь увидев то, что явилось причи­ной столпотворения в столь поздний час, внезапно вспомнил свой не­хороший сон в плацкартном вагоне, за сутки до по­следней «встречи» в морге с Юлькой. Слишком уж напоминал здешний анту­раж тот, привидевшийся беспокойной, душной ночью.

Труп полностью раздетой женщины находился у металлического основания черного деревянного столба. Даже в позе лежащего на боку трупа присутствовало нечто зловещее, не человеческое – одна нога, должно быть, сломанная в коленном суставе выгибалась вперед, словно жен­щина пыталась сделать последний шаг, другая неестест­венно тяну­лась назад. Посиневшие руки были накрепко схвачены за спиной про­волокой, а голова на пере­резанной шее оглядывалась через испачкан­ное землею плечо и таращилась на толпу страшными пус­тыми глаз­ницами, точно спрашивая: ну, и как я выгляжу?.. Все тело покрывали многочисленные ссадины, порезы и травмы, похожие на ожоги…

Палермо почувствовал холодную ладонь Ирины, нервно нащу­павшую его руку и вцепившуюся в локоть – де­вушке стало не по себе от страшного зрелища; следовало поскорее уводить ее из этого нехо­рошего пере­улка.

Воспользовавшись моментом, он обнял ее за талию, легонько прижал к себе и потянул к слабо освещенной Московской…

* * *

Они шли треугольным сквериком с какими-то белевшими в ночи скульптурами. И снова рядом была та самая Ирочка из последнего класса единст­венной школы поселка Солнечный. На лице не осталось и следа от надменности и жестких убеждений, от заумности и мыс­лен­ных рас­суждений по поводу будущих очерков. Все это в один миг сменилось самой обычной женской слабостью, дрожью в кончиках пальцев и немой мольбой о помощи и защите. Теперь уж она не бры­калась, не жеман­ничала, а напротив – жалась к Павлу.

Павел же иллюзий не питал; сердца не унимал, потому, как из груди оно не вырывалось, да и внешне оставался невозмутимым. Просто догадывался, а точнее – был убежден: пройдет минут три­дцать, от силы час и оторопь исчезнет. И опять придется вы­слуши­вать намеки, а то и просьбы в лоб: об интервью, о необходимой пуще воз­духа информации. И опять расчетливая Леди Фи отвергнет любые нежности, теплоту человеческих отношений, любые намеки на привя­занность, любовь. Все это и подобное этому, в момент окажется на жертвенном алтаре ее любимого ДЕЛА…

«Ну, вот и славно, Ирочка, – подумал он через некоторое время, примечая постепенное возвращение Филатовой к обычному состоя­нию. Она уж не прижималась, ладонь скользнула вниз и покинула ставшую ненужной сильную мужскую руку, – вот и славно. Мне тоже крайне необ­ходимо твое содействие – давай отныне ис­пользо­вать друг друга не по прямому предназначению. Да, я согласен. На неко­торое время. А там посмотрим…»

Если б ты знал, Павел, как я мечтаю когда-нибудь написать об этом страшном человеке!.. – словно в подтверждение его мыслей, от­решенно прошептала журналистка. – Это вторая из двух задуманных мною грандиозных работ.

– О каком человеке? – не понял он.

– О маньяке. У меня уже есть некая подборка материалов о его злодеяниях.

– Неплохая мысль. Осталось договориться с ним об интервью…

Она вздохнула, видимо, как и собеседник, не веруя в ус­пех своей давней мечты.

– Хорошо бы в твоем очерке о нашей группировке, рассказать о каждом, – возвращая ее к первой задумке, начал майор голосом про­никновенным, мечтательным. – Не о банде, как… о под­разделении или ячейке организованной пре­ступности – таких в Гор­батове, навер­ное, немало. А как о сообществе личностей, попавших, так сказать… в неблагоприятные условия.

Она встрепенулась, с недоумением посмотрела на спутника и мелко закивала:

– Да-да… пожалуй, ты прав – это один из вариантов. Так ты со­гласен помочь?

И он повторил вслух окончание своей недавней мысли:

– Да, я согласен.

– Отлично. Тогда в ближайшие дни я набросаю интересующие меня вопросы и, когда мы встретимся в следующий раз, ты…

– Есть одна проблема, – мягко остановил ее Палермо. – Нам из­вестно о смерти Майской и Зубко, но я, например, не в курсе, чем сейчас занимаются остальные трое.

– И связи, стало быть, у тебя с ними… – начала журналистка.

– Ни-ка-кой, – с готовностью отчеканил он.

Парочка давно миновала здание, где размещалась редакция га­зеты; осталась позади и пешеходная улица, тянувшаяся почти от са­мой набережной. Впереди, около длинного здания Крытого рынка они заметили несколько желтых таксомоторов.

Второе свидание завершалось.

– Так, я все поняла, – говорила девушка спустя минут двадцать, сидя в салоне «волги», – моя задача на ближайшие дни: разыскать следы твоих друзей и подкинуть наводку. Значит, нас интере­суют: Юрий Клавин, Валерий Барыкин, Иван Старчук.

Павел согласно кивал.

– Знаешь… Кажется, кого-то из них я недавно видела. Нет, не помню точно кого – все в голове перемешалось.

«Заметно, – усмехнулся офицер спецназа, – но исправить это еще не поздно».

Когда автомобиль подъехал к двухэтажному особняку и остано­вился, он даже не вылез, дабы попрощаться или еще разок попытать счастья – обнять бывшую одноклассницу. Да и той было не до объя­тий и поцелуев – покинув салон, она лишь бросила на прощание:

– Папа интересовался, почему ты не заходишь.

– Передай: я не забыл о нем. Как только появится время – обя­за­тельно забегу.

Махнув в ответ ручкой, девушка быстро пошла к распахнутой охранником калитке. Верно, все до последней мысли захватила идея о написании бандитской саги…

Глава 7

24–25 июля

– Как поживаешь? – не глядя на подсевшего к столику подчинен­ного, поинтересовался Роммель тоном простым и беспечным, словно речь шла о погоде на трассе Горбатов-Воронеж.

– Нормально. Как всегда, – с похожей невозмутимостью отвечал тот. – Кофе сегодня не имеет странного горьковатого привкуса, как в про­шлый раз?

– Нет, сегодня кофе хороший. И коньяк неплох – рекомендую.

Дождавшись ухода расторопного официанта, генерал перешел к делу:

– Используя написанный тобой словесный портрет, я разузнал по нашим каналам о таинственной личности, не ко времени явившейся на набережную.

Подрывник аккуратно поставил чашечку с горячим кофе на блю­дечко и вопросительно посмотрел на шефа.

– Скорее всего, это некто Белозеров – старый друг по­следнего клиента, а ныне майор спецназа, – пробубнил тот, сунув под роскош­ные пшенич­ные усы сигарету без фильтра – вечную моршанскую «Приму». Щелкнув зажигалкой, затянулся и, показал крупные желтые зубы: – Здесь он наездом – в отпуске с Северного Кавказа. Отпуск длинный – шестьдесят суток; о дальнейших планах неизвестно.

– Этого еще не хватало…

– Пока он нам не мешает, – возражая или успокаивая, чуть под­прыгнула над столешницей узловатая ладонь семидесятилетнего статного мужчины. – Даже если в ма­шине, перед смертью клиент пришел в сознание и успел ему прогово­риться – не беда. Почти никто из вое­вавших спецназовцев не дружит с головой и свидетель из май­ора ни­кудышный.

Минных дел мастер недовольно глянул на шефа – в прошлом ему также пришлось немало повоевать в подразделениях специального назначения, потому сия фраза недвусмысленно бросала тень и на его голову. Однако возражать или оспаривать точку зрения генерала он не стал. Вместо этого подозвал официанта и, за­казав еще два коньяка и две чашки кофе, последовал дурному примеру – неторопливо заку­рил…

По большому счету ему было наплевать на все опасения, про­блемы, нестыковки… Немалые деньги за смерть главаря преуспе­вающей бандитской группировки Горбатова получены, а процесс уст­ранения получился настолько чистым, что не пришлось впопыхах сматы­ваться, а затем отсижи­ваться за кордоном. На днях предстоит грох­нуть следующего, а если укажут на этого безмозглого майора, значит, придется разобраться и с ним – не впервой ликвидировать умелый, подготовленный народец.

«Мой бесшумный пистолет принесет не мало бед! – с легкой ух­мылочкой вспомнил Подрывник старую поговорку курсантов ди­вер­сионной школы, а следом на ум пришла еще одна: – Пулю влево, пулю вправо – вот вам и закон, и право…»

Его отношения с шефом по прозвищу Роммель – бывшим гене­рал-майором КГБ, за прошедшие двенадцать лет плотного сотрудни­чества почти не изменились. Осторожность, ла­коничность и способ­ность не выде­ляться из толпы – вот те святые за­поведи, которые по­могали выжи­вать в любых условия и при лю­бых цветах власти. Все работало, подчиняясь старой, надежной схеме, потому знания, навыки и опыт ветеранов спецслужб были востребованы, принося немалые дивиденды.

Куда большие потрясения испытал за этот срок их любимый рес­торанчик на Волжской, менявший минимум раз пять обличие, назва­ние, профиль и хозяина. Двум старым офицерам Госбезопасности, час­тенько вспо­минавшим добрым словом незабвенный китч «Лоц­мана», приходи­лось искать другие тихие, уютные местечки для ред­ких встреч или же по­просту пересекаться и беседовать в автомобилях, по­требляя кофе из термоса, а коньяк из плоских фляжек. Но недавно все вдруг верну­лось на круги своя – побыв последний год салоном кра­соты, подваль­чик вновь украсился вывеской, зазывавшей любите­лей хорошо поку­шать, выпить и посидеть в восхитительном полу­мраке. Жаль, на­зва­ние переменилось – был «Лоцман», а стал «12-й стул»…

– Майора мы пока трогать не будем, – вы­пустил густое облако едкого дыма шеф, – понаблюдаем, посмотрим за его поведением. Ну, а полезет не в свое дело, начнет мешать – уберем. Долго ли?..

– А что с запойным приятелем покойного клиента?

– А с ним все по плану. Он – единственный, с кем покойный кли­ент делился тайнами, пока тот не проспиртовал свои мозги.

– Сколько дней? – медленно выпив коньяк, по привычке поинте­ресовался Подрывник.

Шеф улыбнулся, двумя пальцами снимая с языка частичку та­бака:

– Сроки, дорогой, как и наши привычки – не меняются…

* * *

Второй его жертвой из уголовной компании должен был стать Юрий Клавин.

Где сия темная личность проживала в последние два-три года, не мог указать с определен­ной точностью никто. Зато через старых зна­комцев в Минюсте шефу удалось раздобыть фото­графии этого кре­пыша с широким скуластым лицом, некогда отбывавшим срок в ис­правительной колонии общего режима вместе с приятелем Зубко. Также шеф вкратце обо­значил и места, где странный субъект систе­матически отдавался не­обузданным страстям. Страстей таких насчи­тывалось две: выпивка и азартные игры.

Наступивший новый век заметно добавил в областном центре больших и малых развлекательных заведений, поэтому львиную долю отпущенного на устранение времени Подрывник вынужденно потра­тил на разъезды и поиски. Он хорошо знал Горбатов, который, слава богу, не относился к числу мегаполисов, посему и вышло всего-то за день целе­направленно исколесить этакой сходящейся спиралью мно­жество кварталов и посетить целую прорву игровых точек. И когда в запасе оставалось всего шесть часов, а охотника понемногу начинало охва­тывать беспокойство, удача все же улыбнулась – новый клиент оты­скался в одной из непри­метных летних палаток.

Цветастый тент обтягивал металлический каркас; на выходе сло­нялся охранник, скучно поедавший дешевое мороженое в сморщен­ном стаканчике, а мрачное нутро сезонного «клуба» озарялось двумя рядами светившихся экра­нов. Перед автоматами стояли высокие круглые табуреты на манер тех, что толпятся перед барными стой­ками; три из них занимали посетители. В самом углу – за столи­ком с миниатюрным кассовым аппаратом бездельничал хозяин…

Скуластого, атлетически сложенного парня среди трех игроков ветеран спецслужб узнал сразу – профиль с распластавшимся над верх­ней губой носом он не спутал бы с внешностью другого человека ни­когда. Светловолосый моло­дой мужчина монотонно стукал правой ладонью по горящей квадрат­ной клавише и не отрывал мут­ного, бо­лезненного взгляда от мель­кавшего однообразия картинок. Лицо, и без того при­пухшее от не­умеренного потребления алкоголя, отдавало жутковатой синевой, из­лучаемой большим монитором, да и весь вид Юрия Клавина говорил о запойном образе жизни.

Подрывник не стал задерживаться в палатке – прошелся до кассы, придирчиво оглядев «помещение», повернулся и отбыл прочь, словно не туда попал. Подобная обстановка для его работы не подхо­дила – ни серо, ни зелено… Слишком мало народу находилось под проре­зиненным поло­гом, чтобы устранить незаметно лишь одного клиента; и напротив – многовато, для отправки на тот свет и свидете­лей исполнения заказа. Для идеального убийства нужна беспорядоч­ная тол­чея или относительное одино­чество жертвы.

На улице он отыскал тени­стое местечко – солнце впервые за по­следнюю неделю появилось из облаков и жарило беспощадно. Наем­ник засек время и стал прогуливаться вдоль торговых рядов, не пре­рывая наблюдения за вы­ходом из игрового заведения.

В отличие от набережной, здесь ждать пришлось недолго – Кла­вину, вероятно, повезло, и скоро он с довольным лицом вы­нырнул из душ­ного мрака, воровато огляделся и направился к самому центру.

Осторожно побрел за ним и пожилой мужчина…

Прогулка длилась четверть часа и закончилась у прозрачных ав­томатических дверей боль­шого развлекательного комплекса «Пор­тал». Перекинувшись с повстречавшимся у входа приятелем парой слов, клиент вразва­лочку ступил внутрь шумного и многолюдного зала и первым делом нырнул к барной стойке.

Подрывник же, меж тем, повеселел – разномастных ав­томатов и прочих развлечений тут было не счесть, народ гудел и шас­тал туда-сюда, точно рабочие пчелы в улье. Вон под лестницей, ве­дущей на вто­рой этаж и туалетные двери, где удобнее всего не­за­метно оборвать человеческую жизнь.

Опрокинув в рот светло-оранжевое содержимое объемного бо­кала, Клавин подцепил банку пива и оттолкнулся от стойки. Бывший дивер­сант не упускал рослую фигуру из поля зрения – следовало дож­даться, ко­гда тот окончательно причалит к одному из блестевших аг­регатов и самому подобрать уютное местечко, соответствующее воз­расту. Не слишком-то много тут отиралось таких древних, как он сам…

Наконец, плосколицый уселся на табурет у свободного экрана, основательно приложился к пивной банке и возобновил излюбленное занятие – монотонные шлепки по кнопке-клавише. Подрывник до­вольно кивнул и шепотом продекларировал один из своих виршей:

– Залог шпионского везенья: ножик, шпалер, пуд терпенья…

А, сделав три шага к креслам, обитавшим в биль­ярд­ной зоне, от­куда было б удобно продолжать за объектом слежку, он вдруг в изум­лении замер…

Глава 8

25 июля

Кажется, впервые с момента возвращения Белозерова в город своего детства, на небе из-за туч выглянуло солнце. Лужи на тротуа­рах стали быстро подсыхать, краски вокруг оживились, однако на­строение Павла лучше не сделалось – тайная просьба проку­рора Фи­латова тя­готила сверхзадачей, а то и совершеннейшей неиспол­нимо­стью. К тому же слишком свежи были впечатления от вида изуродо­ванного трупа Юльки Майской; от слов и страданий умирающего Се­реги Зубко… За этим чудовищным кошмаром черной безмолвной те­нью стояла зловещая фигура губернатора Стоцкого, которого майор до сего дня лишь однажды лицезрел в телевизионных новостях.

Все это жутко не нравилось спецназовцу. Он привык воевать с другим врагом – не менее жестоким, не менее коварным, не менее расчетливым. Да вот ведь какое дело: элитные подразделения Воору­женных сил Ич­керии встречались с его элитным подразделением на поле боя на рав­ных – лицом к лицу. И те, и другие жили и сражались в одинаковых условиях; использовали идентичное оружие и снаряже­ние; применяли в боях похожие тактические ухищрения. Воины Ал­лаха были знакомы с его почерком ведения войны, а он досконально знал все до единой повадки горцев. Здесь же – в большом городе, майор не видел врага; не имел о нем информа­ции; не понимал, когда и откуда ждать атаки или прорыва… Потому и чувствовал себя крайне неуютно все десять суток стре­мительно летевшего отпуска.

Вчерашние поиски результатов не дали. Ничего не получалось и у Ирины – журналистские связи с серьезными структурами, включая и отцовские, оказались бесполезны. Трое друзей юности Белозерова исчезли бесследно. Лишь сегодня утром позво­нила Филатова и с оп­тимизмом сооб­щила о том, что вспомнила обстоятельства случайной встречи годич­ной давности с Юркой Клавиным. Они столкнулись нос к носу непо­далеку от пересечения Московской с Южной и разошлись, даже не поздоровавшись. Собственно Юрка-то ее почти не знал. Это в Фила­товской памяти неплохо запечатлелся образ широколицего вер­зилы частенько поджидавшего известную группу ее одноклассников у вы­хода из школы.

Получив в свое распоряжение намек на приблизительное место обитания Клавы, Палермо просто сопоставил тот район с привычками закадычного приятеля. И оказалось, что ближайшим к названному пе­рекре­стку заведе­нием, способным удовлетворить азарт, а заодно и предло­жить широ­кий ассортимент дешевой выпивки, являлся только «Пор­тал»…

Он с трудом миновал идиотские раздвижные двери, врезавшись плечом в не успевший отъехать край прозрачного барьера. Окунув­шись в жут­кое скопище молодых людей, Белозеров медленно дви­гался по беско­нечным залам, легко раздвигая широкой грудью живую человеческую массу и высматривая цель у игровых автоматов. Пред ним проплы­вали перекошенные нездоровым пылом лица юнцов; зара­женные пьяной веселостью девчонки. Праздному молодому поколе­нию было глу­боко наплевать на происходящее за стеклянными сте­нами «сказоч­ного» клуба: на организованную преступность, на безза­коние власти, на войну в Чечне…

И вдруг в длинном ряду игроков мелькнула знакомая голова с копною светлых льняных волос.

– Наконец-то! – резко изменил направление и скорость движения майор. – Господи, сколько же вас здесь собирается!.. Прям, дворец пионеров…

Он старательно обходил щупленьких подростков, дабы не зада­вить или не отбросить своей недюжинной фигурой. Однако скоро ему навстречу попался первый и, вероятно, единственный пожилой пред­ста­витель игорного мира – мужик лет пятидесяти пяти с гладким не­улыбчивым лицом. Завидев спешившего молодого мужчину, тот резко остановился и вежливо уступил дорогу…

Пока Павел пробирался сквозь толпу, где-то в подкорке мельк­нула шальная мысль назойливо заставлявшая припомнить, где и при каких обстоятельствах уже доводилось встречать оного господина. Да было не до мыслей – одолевала радость от находки!..

– Клава, едят тебя мохнатые гусеницы, ты почему в подполье? – сходу навалившись на друга, шепнул ему в ухо Белозеров.

– Палермо!.. – выдохнул перегаром Юрка и захлопал от неожи­данности вы­цветшими ресницами.

– Узнал? Ну, здорово, брателло!

– Палермо! Здорово, родной!! – соскользнул тот с круглого сиде­нья и кинулся обнимать друга. Уняв волнение от неожиданной встречи, завертел плосколицей башкой: – Пойдем, упадем за столик. Расскажешь… и отметим заодно!..

– А поспокойнее местечко не хочешь найти?

– Нормально. Я здесь привык, – громко хохотнул выпивоха и по­тащил друга к бару.

Отыскав два свободных стула, они присели к столику между стойкой и огромным окном.

– С деньгами, как я понимаю, у тебя напряг, – подмигнул Белозе­ров.

– Врать не буду – хреново.

– Возьми и командуй, – протянул майор крупную купюру.

Юрка подхватился, рванул к бармену, но в последний миг опом­нился:

– Чё пить-то будешь?

– Мне все равно, – сказал Павел и, покосившись на соседей, по­тягивающих разноцветные коктейли, добавил: – Я один хер в этом ничего не смыслю.

– Тогда, мож чистой водочки?

– Самый лучший вариант.

Спустя десять минут они уже дважды пропустили по пятьдесят грамм и, цеп­ляя вилками из тарелочек какую-то маринованную мор­скую жив­ность, закусывали под неспешную беседу…

– Юлька Майская погибла, знаешь? – приглушенно спрашивал Белозеров.

– Как?.. Когда?! – выпучил глаза Клавин.

– Точно сказать не могу. Меня возили на опознание тела десять дней назад.

– И как же это… случилось-то?

– Видать, ночью, какая-то сволочь подкараулила.

– Во, блин, досада…

– А про Серегу Зубко ты в курсе?

– А то-о, – расстроено протянул покрасневший от водки Клавин.

– Почему ж, засранец, на похороны не явился?

– Ты чё, Паша, офигел!? Я те живой, штоль, надоел? Наливай…

Спецназовец плеснул по третьей порции. Подняв широкий бокал, старый друг при­двинулся и снова окатил перегаром:

– Ты знаешь, какие темные делишки за мной и Бритым числятся? Ты вообще в курсе, чё тут вытворял Бритый со своими орлами? А-а-а… То-то же!.. И комерсам головы крошил, и ментам-шкурникам грудины дырявил, и других таких же, как мы заживо в бетон замуро­вывал!.. Пока он был жив, я никого не боялся – у нас такая, брат, ре­альная крыша была – закачаешься!

– Ага, а теперь прячешься и на звонки не отвечаешь, – усмех­нулся приятель. – Одним словом, шифруешься.

– Приходится… Ночью по чердакам и са­раям, днем по людным местечкам. Дома не появляюсь, и на звонки отвечать не стану. Да я и те­ле­фон-то свой неделю назад… продал. Ну, давай помянем наших. И Юльку, и Серегу… Чтоб земля им пухом.

И одним махом, словно чистую воду, влил в себя содержимое бо­кала.

* * *

– Не-е, Паш, – отвинчивая пробку с горлышка второй бутылки протянул Юрка. – Тебе я все рассказал, как на этой… на исповеди. А давать кому-то показания не буду. Чё я – шиз окоченелый?! Мне штоль потом в кабинете следователя жить безвылазно? Не-е…

– Ну, а если тот человек поможет тебе после следствия исчез­нуть? Далеко, под чужим именем и… с деньгами. Согласишься? – ос­торожно настаивал Белозеров.

– Под чужим именем?.. И с деньгами?..

Клава опять налил водки в обе емкости и ненадолго за­думался. Выпив же, боднул белобрысой головой воздух:

– Не, Палермо. В гробу я эти дела видал.

– А я, Юрик, нашего Бритого в гробу видел – нес, провожал третьего дня до вечной «квартиры». Это до мозгов твоих доходит?! – наклонив­шись и крепко ухватив товарища за предплечье, по­высил го­лос майор. На их столик начали с интересом оглядываться соседи, и пришлось снизить децибелы: – Поразмысли немного – есть еще время! Пока хоронишься по за­дворкам, оберегая свою бесценную жизнь, по при­казу этого долбог­рыза перещелкают всех, кто знает о ваших… тем­ных делишках. И тебе стопроцентно башку продырявят – ни сегодня, так зав­тра. Я-то тебя сумел отыскать в городе, значит и киллер разы­щет. Вникаешь?

Белозеров встряхнул товарища за плечо – тот безвольно кач­нулся…

– Очнись же, Клава! Этот вопрос надо решать одним махом, од­ним ударом! Вспомни, как мы когда-то убрали со своей дороги Хле­бопёка. А не смогли бы тогда, побоялись бы, прожевали сопли – ни хрена бы из нас в итоге не получилось!

И он свирепо смотрел на Юрку до тех пор, пока животный страх в хмельных глазах того не сменился пониманием важности момента.

– Лады, Пашка, уговорил, – прохрипел он, поднимаясь. – Щас, прогуляюсь до сортира, и пойдем. Пойдем мстить за Бритого. Купи штоль минералочки, а то башка чугунная…

Проводив взглядом качавшегося Юрку, майор облегченно вздох­нул и попытался откинуться на спинку игрушечного стульчика, но она жалобно скрипнула, готовая согнуться или отвалиться совсем. Тогда он подался вперед, налил водки и снова выпил. «Вот и славно. По крайней мере, Клава исчезнет из этого города живым и здоровым, – подумал Павел, ковыряя вилкой скользкого моллюска. – Валерон, по словам Японаматери, появлялся на горизонте лет пять назад. Зна­чит, не при делах – о связке Стоцкий – Бритый, скорее всего не знает. Ганджубас – тем более. Этого ловеласа одни бабы интересовали, да травка…»

Поднявшись, он подошел к барной стойке за минеральной водой, но взгляд, ползавший по этикеткам пластиковых и стеклянных буты­лок, отчего-то не фокусировался, не задерживался и не воспринимал названий. Смутное беспокойство все сильнее охватывало сознание. И не ответив на вежливый вопрос бармена, спецназовец направился к двери туалета, за которой три минуты назад исчез Клавин…

Дверь распахнулась навстречу, но в проеме появился не Юрка, а тот серьезный хмурый господин весьма преклонного для иг­рока воз­раста. Улыб­нувшись одними уголками губ и поправив полу легкой ветровки, он снова вежливо посторонился. Майор вошел внутрь, бы­стро огля­делся – и здесь толпился народ возле писсуаров и закры­тых дверей кабинок; в ноздри ударял резкий запах этакой смеси из­вечной туалет­ной вони и букета импортных моющих средств.

Приятеля видно не было.

– Юрок, – громко позвал Павел, – ты здесь?

Гомон в сортире немного утих, народ обратил взоры к высо­кому широкоплечему мужчине.

Клава не отзывался…

С нарастающей подобно снежной лавине тревогой он распахнул первую дверцу, вторую, третью… Над унитазами нависали не те.

Следующая дверь оказалась запертой, а изнутри никто не отве­чал. От мощного удара кулаком пластиковое полотно лопнуло вдоль и с грохотом слетело с петель, и в тот же миг мимо опешившего Бело­зерова боязливо про­шмыгнули два парня, на ходу застегивая штаны…

Подойдя к последней кабинке и глянув под ноги, он замер – по половым плиткам медленно и зловеще расползалась густая черная лужица…

Дверь оказалась не запертой; на унитазе, чудно опустив го­лову, сидел Клава. Вся простенькая футболка спереди была пропи­тана кро­вью; тонкими тягучими струйками кровь стекала и с обеих рук, ви­севших плетьми по бокам ослепительно белого сантехниче­ского агре­гата.

Павел осторожно приподнял голову друга – на шее обнажился глубокий поперечный разрез, сделанный, вероятно, тонким и очень острым клинком. Одним сильным, отработанным движением убийца вспорол обе аорты и глотку.

И в тот же миг Павел ощутил вскипавшую внутри ярость, вспом­нив, где и когда видел того пожилого мужика…

* * *

«Эта сука сидела за соседним столиком в кафе на набережной и свалила в темноту за пару минут до взрыва машины Бритого! И здесь его гладкая каменная рожа дважды мелькала между мной и Клавой!» – лихорадочно размышлял Белозеров, выскакивая из сортира.

Он огляделся по сторонам – серьезный дядя уже исчез.

И тогда он бросился к выходу – кем бы ни был убийца, оста­ваться в клубе, рядом с трупом не станет – глупо и опасно.

Теперь юным завсегдатаям «Портала» уже не приходилось рас­считывать на снисходительность рослого, накаченного молодого мужчины – все оказавшиеся на его пути отлетали в стороны, словно теннисные мячи от тяжелой ракетки.

Какой-то охранник в темно-зеленом костюме и с бейджем на груди, завидев непорядок, двинулся навстречу, но что-то сказать или сделать не успел – ни сколь не замедляя движения, нару­шитель по­просту сгреб его одной рукой и грубо опрокинул нетренированное тело на пол.

А у дурацких автоматических дверей снова вышла заминка.

То ли бесшумные створки на миг утратили свой хваленый оп­ти­ко-электронный интеллект, то ли с какого-то далекого пульта их от­крытие заблокировал другой блюститель, – да только разъехаться пе­ред майором они и не подумали. К тому же сзади появилась пара сле­дующих ребят в наглаженной темно-зеленой униформе.

Первого Палермо угостил хлестким ударом с разворота; второй, узрев такой поворот, остановился, приняв напряженную позу чело­века, готового куда-то стартовать: или от безысходности на против­ника, или же с испугу – от него. Позади со стихийной поспешностью образовался живой барьер из желающих поглазеть на противоборство – отступать было некуда и, поддавшись отчаянной решимости, ох­ранник бросился впе­ред.

Майор устоял перед соблазном встретить его хорошим прямым, после которого бедолага очухался бы к концу рабочей смены. Однако срочно требовалось вырваться из этого чертового «Портала», поэтому поступить пришлось по-другому – увернувшись, он добавил парню приличного ус­корения. После жуткого удара двери затряслись, какая-то сигнальная лампочка сверху пару раз поменяла цвет с красного на зеленый, и одна из створок, наконец, бесшумно отъехала. Толпа загу­дела – простота решения и скоротечность разборки разочаровали.

Перешагнув че­рез поверженного соперника, спецназовец ока­зался на свободе. Знакомая ветровка мелькнула вдали ровно на се­кунду, чтобы окончательно скрыться за углом. Павел ринулся в по­гоню, лавируя в по­токе встречных горожан; достиг конца квартала, притор­мозил, осмот­релся…

– Ага, сучара, вот ты куда намылился, – прошептал он, приметив перебежавшего через дорогу пожилого мужика.

На другой стороне улицы находился двухэтажный ЦУМ, огром­ным кольцом опоясывавший столь же огромный Крытый рынок. За­теряться в этой махине, где вечно перемещались неиссякаемыми по­токами сотни и даже тысячи покупателей – проще простого. Помня об этом, Палермо также пересек оживленную проезжую часть и стрем­глав влетел в ближайшие, угловые двери ЦУМа…

Он несся вдоль многочисленных отделов и прилавков, покуда впереди опять не заметил убийцу Бритого и Клавы. В силу возраста тот не был слишком проворным человеком, но определенно обладал немалым опытом. Стоило ему через несколько десятков метров ныр­нуть влево – в овощные ряды рынка, и погоня возымеет реальный шанс закончиться бесславно. Там найти его будет почти невоз­можно.

– Прямо. Прямо. Прямо, – настойчиво твердил майор, сокращая расстояние до цели. – Эх, сейчас бы нас с тобой в лес или горы!.. Ты бы у меня, сволочь, через полторы секунды шакалом завыл!..

Но мужик все же свернул влево. Правда, немного раньше – к ле­стнице, ведущей на второй этаж. Возможно, ошибся, или присутство­вал в его трюке замысловатый ход. Таких лестниц имелось множество – любой поку­патель мог подняться со стороны улицы, пройти верхом, а спуститься и покинуть грандиозное сооружение уже с противопо­ложной стороны.

На пустовавшем подъеме офицер сократил отставание до одного лестничного пролета. А когда он взлетел на промежуточную пло­щадку, убийца, поняв, что проигрывает в скорости, неожиданно ри­нулся навстречу…

В руке противника сверкнуло широкое недлинное лезвие.

Это знакомо и не в первой. И хоть майор безоружен, но страха, как тогда в юности – нет в помине.

Схватка длилась несколько секунд.

Они находились на разных ступенях, да вряд ли гладколицый вы­жимал из преимущества пользу.

Руки на подвижных торсах плели стремительные кружева с мелькающим то тут, то там ножом. Вооруженное специальным клин­ком предплечье пожилого мужика постоянно натыкалось на преграду – предплечье молодого соперника.

И вот прошел один удар майора меж запоздавших блоков про­тивника – го­лова убийцы резко дернулась назад. Второй – еще более ощутим…

Все. Развернувшись, тот отступил – побежал наверх по ступеням.

Обескураженный быстрой победой, Белозеров перепрыгивал че­рез две сту­пеньки…

И в тот момент, когда мужчина достиг площадки второго этажа, вниз с угрожающим присвистом полетело его оружие – обоюдоост­рый, короткий нож.

Павел остановился, прижался к перилам, и лезвие, пройдя впри­тирку над плечом, гулко ударило в одну из деревянных панелей, «ук­рашавших» ЦУМ со времен социализма…

* * *

– Позвольте пройти. Вы за говядиной последняя? Нет?.. Ах, вы за свининой!.. Тогда разрешите мне поближе к говядинке… – нахально пер вперед мужчина лет пятидесяти пяти.

Он тяжело дышал, поспешно стягивал с себя ветровку, осто­рожно оглядывался и продолжал протис­киваться сквозь толпу, бур­лящую вдоль длинного мраморного при­лавка. На прилавке поверх полотняных лоскутов лежали куски мяса. Гулкий стук топоров по стянутым железными обручами пень­кам ути­хал – рубщики расходи­лись по домам; а тор­говки уступали, отдавая нарубленное мясо де­шевле утренней и днев­ной цены, чтоб назавтра осталось поменьше заветренных краеш­ков, ребер и грудинки – извеч­ных причин для спо­ров с привередли­выми покупателями. Вот и вол­новался терпеливый прижимистый на­род по­сле четырех часов в бой­ком мясном ряду, дабы сэкономить де­сятку-другую…

– Ну, гляньте на этот, гражданочка. Возьмете? Отдам по сто два­дцать. Смотрите, какой кусочек хороший! – уговаривала дородная продав­щица в бело-розовом фартуке.

Гражданочка придирчиво изучала, думала, морщилась... Но не уходила.

– А по сто десять возьмете?..

Та опять медлила с ответом.

С ней-то рядом и прилепился к прилавку пожилой мужчина, с висевшей на руке светлой ветровкой. Видел он, должно быть, плохо – со­гнувшись, стал разглядывать каждый оплывавший от жары шма­ток и поджидал своей очереди.

– Ладно, по сто будете брать? – утеряв терпение, назвала послед­нюю цену торговка.

– Вешайте, – вздохнула нерешительная покупательница.

Кусок брякнул костяным кругляшом о чашку весов, тут же в от­вет звякнула гиря…

– На сто девяносто.

– Спасибо, – получив завязанный целлофановый пакет и сдачу, сказала женщина.

– Ну, что мужчина, выбрали?

Тот осторожно распрямился, что-то промямлил и, взглянув на торговку, резко дернулся, точно на­пугавшись ее окровавленного фар­тука…

– Вот замечательное мясцо, сегодняшнее, – потыкав пальцем по оставшейся расчлененке, заявила она. – Что вы так на меня смотрите? Вы на прилавок смотрите!..

Но тот не внял совету и еще секунд пять пялился на въевшиеся в ее спецовку кровавые пятна. Потом, не меняя изумленного взгляда, стал опять клониться к мясным кускам, да так и шлепнул лицом в рыхлую мяс­ную мякоть.

Огромный рынок под высокой застекленной крышей огласился протяж­ным женским воплем, который не стихал до тех пор, пока труп муж­чины с вогнанным по самую рукоятку под левую лопатку ножом сам собой не сполз на пол – к ногам расступившейся толпы, утащив за со­бой и добрую половину нераспро­данного торговкой товара…

Глава 9

25–26 июля

Палермо не имел ни малейшего понятия об агентурных повадках, о шпионских уловках. Он считал себя обычным бойцом. Пусть не ря­довым, пусть отменно подготовленным к ведению войны и выжи­ва­нию в самых экстремальных условиях; но бойцом, а не секретным агентом. Да и применять свои знания, помноженные на опыт, среди жилых кварта­лов мирных городов никогда не доводилось. Там, на за­росшем дубовым подлеском и кус­тами кизила предгорье или среди голых скал – сколько и как угодно. А здесь…

Выдернув нож из деревянной панели, и влетев на второй этаж ЦУМа, он потерял изворотливого для своих лет мужика. Помогло ки­певшее желание поквитаться с убийцей друзей – спустившись вниз, в самую толчею, бродил, внима­тельно вглядываясь в каждого мужчину минут двадцать, пока не уз­рел скользкого гладкорожего ублюдка в мясных рядах. Ну, а дальше, в клокочущей людской массе выбрать момент и исполнить замысел, было не сложно.

Позже он дал для верности пару замысловатых кругов по городу, ибо не ведал: в одиночку ли работал убитый им профессионал или под прикрытием помощников. Посидел часок в немноголюдном зале кафе, внима­тельно изучая каждого входящего посетителя. Завершив же сии необычные для себя мероприятия, поймал такси и от­правился загород – к дому отца и дочери Филатовых.

– А Ирина, знаешь ли, еще не вернулась из редакции, – поздоро­вавшись с Павлом, предупредил отец девушки, вышедший по зову одного из охранников встречать визитера. – Будешь ждать?

– Да я, собственно, к вам, Леонид Робертович, – пояснил майор.

Тот посторонился, пропуская позднего гостя и, поинтересовался с недоумением:

– Неужто, так скоро добыл результаты?

– Не совсем то, на что вы рассчитывали. Видите ли, дать показа­ния Зубко с Клавиным все равно бы не успели – Зубко, как вы, навер­ное, уже знаете, погиб от взрыва автомобиля, а Клавина убили чуть более двух часов назад.

– Вот оно что, – покачал головой прокурор, проходя с Белозеро­вым в просторный холл. – Жаль. Очень жаль…

– Я принес ваш диктофон. На пленке записи моих разговоров с моими… покойными приятелями. Возможно, пригодятся.

Спецназовец положил на стол миниатюрное записывающее уст­ройство, достал сигареты, закурил…

Леонид Робертович нажимал на диктофоне какие-то кнопки – ис­кал начало записи. Найдя, внимательно прослушал оба разговора.

– Ну что ж, и на этом спасибо, Павел, – снова вздохнул он и так же потянулся к трубке.

– А где проживает господин Стоцкий? – неожиданно очнулся от глубоких раздумий Палермо.

– Зачем тебе это? – насторожился тот. – Уж не вздумал ли ты применить к нему свой спецназовский опыт?

– Я пока не решил.

– Оставь эти помыслы, – проворчал, попыхивая трубкой, пожи­лой мужчина. – Во-первых, в том укромном местечке на окраине Гор­батова, где поселился губернатор, охраны – не меньше полусотни че­ловек. А во-вторых… запомни – Стоцкий обид не прощает. Его надо брать за жабры одним махом, чтоб опомниться не успел. Иначе…

Что произойдет иначе, отец Ирины не сказал.

– Вот вспомнил, кстати… – ухмыльнулся он, выпуская густое об­лако табачного дыма. – Первые полмиллиона долларов на строитель­ство своего дворца Дмитрий Петрович, будучи мэром города, добыл весьма экстравагантным и жестоким способом. Подстрелил, так ска­зать, сразу двух зайцев…

– Каким же образом?

– В девяносто третьем году, это когда ты с моей дочерью еще си­дел за одной партой в школе, был похищен заместитель главы обла­стной администрации.

– Я помню об этом нашумевшем случае, – оживился Павел. – Его машину обстреляли по дороге в загородный дом. Охрана и жена были убиты.

– Совершенно верно. Жена, водитель и охранник погибли от вы­стрелов неизвестных террористов на месте, а самого чиновника они взяли в заложники. На следующий день дежурному Городского УВД поступил звонок: какой-то мужчина с явным кавказским акцентом требовал выкуп суммой в полмиллиона долларов. Причем деньги сле­довало принести в административное здание заброшенной картонно-бумажной фабрики, что по сей день стоит в запустении неподалеку от пересечения улиц Московской и Герцена.

– Кажется, тогда что-то не сработало, не получилось… И залож­ник погиб, – произнес майор после небольшой паузы.

– Верно, не сработало, – сокрушенно покачал головой Леонид Ро­бертович. – А не сработало по простой причине – отпускать его жи­вым никто и не собирался. Похищение по заказу Стоцкого, вероятно, подстроил все тот же генерал по прозвищу Роммель, исполнителями стали его обученные люди – меня тогда не сбил с толку даже кавказ­ский акцент террориста – уж очень явно бросался в глаза профессио­нализм, с которым была организована акция. Ни единого просчета, ни одной шероховатости для зацепки наших спецслужб… Представь: воскресный день – огромную сумму достать негде; назначенный бан­дитами срок истекает и жизнь заместителя главы администрации под нешуточной угрозой; Москва названивает и брызжет слюной каждую минуту; журналисты, репортеры осаждают любого, кто выходит из здания администрации. Внутри здания царит сумбур, заседает группа растерянных людей – штаб по чрезвычайным ситуациям, и никто не знает, что делать, кроме…

– Кроме кого? – нетерпеливо поинтересовался Палермо.

– Вдруг в этом адском переполохе сам Стоц­кий вызывается взять кредит в коммерческом банке под гарантии мэ­рии! Лично едет и че­рез полчаса привозит портфель, набитый долла­рами. О-о!.. Дмитрий Петрович выглядел в тот день в глазах общест­венности героем!

Прокурор встал и в волнении прошелся по гостиной. Глядя на его побледневшее лицо, Белозоров осторожно справился:

– Вы поняли о подвохе позже или?..

– Уже тогда меня мучили догадки. Я принимал участие в экс­тренном совещании и догадывался: что-то здесь не так, происходящее – кем-то хорошо продуманный, отрепетированный спектакль. И даже когда Стоцкий привез деньги, и мы всей дружной компанией выехали к оцепленной ОМОНом заброшенной фабрике, меня не покидала уве­ренность – дело добром не кончится. Так оно и получилось…

Он снова надолго умолк, а Павел не нарушал тишины – ждал и чувствовал: отец Ирины сейчас успокоится и договорит.

– Так оно и получилось, – повторил Леонид Робертович, вернув­шись от распахнутого в сад окна. – Портфель с деньгами в двухэтаж­ное, полуразрушенное здание фабричной администрации отнес какой-то офицер-оперативник в гражданском костюме. Вернувшись, расска­зал: внутри пусто и тихо, словно нет ни единой души. За зданием на­блюдал с десяток снайперов, расположившихся на чердаках и крышах соседних с фабрикой домов, но никто внутрь не заходил, никто и не вышел. Мы долго ждали обещанного террористами звонка с указа­нием места, где находится живой и невредимый заложник, но так его и не дождались…

– Чем же все закончилось? – не удержался майор, когда хмурый прокурор вновь замолчал. – Я, увы, подробностей не знаю.

– Закончилось штурмом. После очередного гневного звонка из столицы, бравый начальник Областного УВД отдал приказ, и омо­новцы пошли вперед. Но стоило первым бойцам ворваться внутрь, как грох­нул страшной силы взрыв, и здание за пару секунд преврати­лось в исполинскую груду битого красного кирпича. Пять человек по­гибло… Потом их тела извлекали из-под обломков, натолкнулись и на тело мертвого заложника, так же погибшего при взрыве. Несколько дней искали портфель или хоть какие-то следы тех злоумышленни­ков, что исчезли вместе с ним неведомым образом. Тщетно. Го­ворят, под старой фабрикой существовала сложная система канализа­цион­ных стоков; возможно, ей-то Роммель и приказал воспользо­ваться своим подчиненным. Мы изрыли все на месте рухнувшего строения, исследовали фундамент, но ни одного намека на подземные комму­никации не обнаружили. А господин Стоцкий вскоре после этой ис­тории занял пост погибшего чиновника, успешно баллотиро­вался в Совет Федерации, ну и быстренько приступил к строитель­ству рос­кошного дворца в одном из красивейших предместий Горба­това – в Октябрьском ущелье.

– Да-а… – криво усмехнулся майор. – Гениально сработано.

– И таких фактов я мог бы излагать часов шесть кряду, а то и дольше, но, как видишь, прямо указывающих улик у нас нет. Сплошь одни догадки, версии, гипотезы… Впрочем, – Филатов покосился на диктофон, – надеюсь, сделанные тобой записи сумеют продвинуть дело.

Вскоре позвонила Ирина – сообщила отцу, что уже выехала из редакции. Молодой человек спешно засобирался и, простившись с Леонидом Робертовичем, отправился домой, не желая вызывать у де­вушки подозрений своим незапланированным визитом.

В такси опять нахлынули воспоминания и размышления об Ирине. Душа не желала мириться с холодной расчетливостью и дело­вой хваткой журналистки, слишком часто вытеснявшей из Филатовой мягкую, нежную теплоту и соблаз­нительное обаяние женщины. И опять он не находил ответа на мучи­тельный вопрос: что же переве­шивает, что сильнее – отторжение пер­вого или притя­жение второго?..

Лифт не работал. Павел вздохнул, припомнив сетования матери на разруху и, мысленно с ней соглашаясь, неторопливо пошел на шестой этаж. Свет на лестнице не горел – приходилось то и дело пи­нать пустые пивные банки, бутылки и прочий мусор. Подойдя, нако­нец, к двери квартиры, оглянулся и потянулся к клавише звонка…

– Руки на затылок, – оглушил тихий голос сзади.

«Подловили, суки!» – пронеслась в голове шальная и быстрая как пуля мысль.

* * *

Звонок отставного генерала поступил через две минуты после приземления самолета в небольшом аэропорту Горбатова.

– Стрелец, никуда не отъезжай от аэровокзала. Я сейчас за тобой подъеду, – проговорил бывший кагэбэшник озадаченным, подавлен­ным голосом.

Подобный «прямой контакт» случался не часто за шестилетнюю работу на этого могущественного человека – «серого кардинала» в команде гос­подина Стоцкого. И вот он опять милостиво сни­зошел до личного обще­ния. И снизошел, надо полагать, не для того чтоб забот­ливо встретить и прижать к старческой орденоносной груди…

«Небось, снова аврал, – ухмыльнулся тот, кого в скоротечном те­лефонном разговоре назвали Стрельцом. – Кажется, деспотичный ре­жим Дмитрия Петровича в опасности, раз ликвидация неугодных «объектов» производится чуть не каждый день и даже за пределами области, а приказы раздает сам товарищ генерал».

Черный представительский автомобиль с номерами Правитель­ства области подкатил к козырьку аэровокзала спустя четверть часа. А еще через минуту резво несся к центру города.

– Вот фотография. На обратной стороне адрес, – протянул ему карточку и включил направленный лучик света Роммель. – По­осто­рожней – он спецназовец. Из Чечни. Срок – до утра. Понял?

– Чего ж не понять, – равнодушно пожал плечами пассажир, воз­вращая фотопортрет.

– Где тебя лучше высадить?

– Поближе к дому. Нужно взять новый «инструмент» – старый оставил на последнем «рабочем месте».

– Все правильно. Ты хорошо работаешь – без ошибок. Домой, так домой…

Прощаясь вскоре, сухопарый старик с шикарными пшеничными усами крепко пожал руку и еще раз поторопил:

– Не затягивай. В скорейшем исполнении заинтересованы первые лица.

И Стрелец не затягивал – быстро приняв душ, надел свежую тем­ную рубашку, широкие и тоже темные брюки. Поверх рубашки наки­нул легкую спортивную куртку, а сзади за поясом пристроил неболь­шой бесшумный пистолет. В карманах брюк лежала запасная обойма, несколько купюр различного достоинства, ключи от двух разных квартир и ничего того, что прямо или косвенно указывало бы на лич­ность владельца всех этих вещей и мудреного специального оружия.

Еще полчаса заняла дорога до Солнечного.

Боже, как он ненави­дел этот район!..

Вот, наконец, и нужный дом; нужный подъезд. Лифт, конечно, не работает, а на лестничных площадках непроглядная тьма – мечта лю­бого наемного убийцы.

Шестой этаж…

Дверь квартиры, оббитая старым потертым дерматином…

Поджидать лучше на площадке между этажами – при случае, если кто-то пойдет мимо, удобно спрятаться за трубой мусоропро­вода. Или сделать вид, будто вышел покурить. Да и в оконце неплохо понаблюдать за теми, кто подходит к подъезду…

А вот, кажется, и клиент топает тропинкой, озирается. Лица-то с эдакой высоты не разобрать… Да, вроде похож.

Быстрые шаги по ступеням…

Точно – он. Подошел к той самой двери, мимолетно оглянулся, тянется к звонку…

– Руки на затылок, – тихо приказал Стрелец и, спускаясь вниз, еще тише добавил: – Ну, здорово, Палермо!

* * *

Они крепко, по-мужски обнялись.

– Валерон! Откуда ты свалился, дружище?! – возрадовался не­жданной встрече майор.

– Лучше не спрашивай, – хлопал тот его по плечу. – Ты, погова­ривают, сменил десантуру на спецназ?

– Да, имеется такой факт в моей биографии. Пойдем, с матерью познакомлю, по­си­дим, по пять капель опрокинем. Наших помянем… Ты уже знаешь о смерти Юльки, Сереги Зубко?..

– Слышал.

– Ну вот, брат… а сегодня и Клаву убили. Можно сказать: на моих глазах.

– И Клаву?! – опешил Барыкин. – Суки… Про Юру Клавина не знал, – и придержал товарища за локоть: – Нет, Палермо, по­сидим и помянем в другой раз – сейчас лучше поговорить без свиде­телей.

Они поднялись на площадку к окну, закурили, и Валерка поведал о том, как благодаря отменным стрелковым навыкам и громким по­бе­дам на соревнованиях попал в поле зрения спецслужб. Как сначала выполнял их несложные просьбы – например, пугнуть кого-то точ­ным выстрелом в люстру через открытую форточку или ле­гонько подранить в бедро; как потом эти просьбы транс­формировались в четкие недвусмысленные приказы, и требовалось уже не продырявить мягкие ткани жертвы, а прострелить ей черепные кости или сердце. Как посте­пенно жизнь превратилась в бесконечную че­реду убийств и нелегаль­ное существование под различными именами.

– Пару раз даже приходилось делать пластику лица, – грустно ус­мехнулся он, прикуривая новую сигарету. – Так что вряд ли ты узнал бы меня, повстречав на улице.

Павел почти не видел его в темноте, поэтому, поежившись от ус­лышанного, поверил на слово и мрачным голосом спросил:

– А других вариантов не просчитывал?

– Я пошел на них работать по юной дурости. А потом вариантов уже не осталось, кроме двух – либо выполнять приказы, либо быть заштукатуренным.

– Каким?..

Валерон стрельнул глазами в силуэт приятеля и поправился:

– Замурованным в фундамент на какой-нибудь стройке. Ладно, будет обо мне. Сваливать тебе нужно, Палермо – кому-то из здешних боссов ты крепко насолил, – окончил невеселым выводом свой рас­сказ старый друг.

– Выходит, ты и меня должен был ухлопать?..

– Да, Паша. Полтора часа назад мне приказал убрать тебя один очень влиятельный тип – сподвижник и тайный советник госпо­дина губерна­тора, – кивнул Барыкин.

Он сбил с сигареты пепел, сплюнул на пол и… улыбнулся. Бело­зеров не разглядел – почувствовал это:

– Но мы же когда-то давали клятву, помнишь? Наша милая Юлька неплохо тогда придумала!.. Могу ошибиться, но, кажется, это зву­чало так: «Кля­нусь никогда не предавать своих товарищей! Кля­нусь, что ни взгля­дом, ни словом, ни поступком не причиню друзьям своим вреда или подлости. Клянусь всегда служить им надежной опорой и верным союзником!»

– Да… что-то вроде этого, – вздохнув, подтвердил спецназовец.

– У меня и шрам на ладони остался от горящего бычка.

– И у меня… А Ганджубас!? Ты о Ганджубасе ничего не слы­шал?

– Нет, давно не слышал. Лет десять…

– Чем же грозит тебе невыполнение приказа? – сочувственно спросил Белозе­ров друга.

– Трудно сказать. Такого раньше не бывало.

– Я могу на некоторое время исчезнуть. Устроит?

– Если им не известно о нашем знакомстве – этот трюк поможет. В про­тивном случае их удовлетворит только наличие трупа.

– С душе-евными людьми работаешь!.. – покачал головой майор.

– Ладно, как-нибудь выкручусь. А тебе на самом деле нужно ис­париться. И матери твоей, кстати, тоже. Вот, держи…

Он вложил в ладонь приятеля один из двух ключей.

– Запомни адрес: улица Вяземского, дом 42, квартира 14. Тихое местечко – вокруг одни хрущебы, а дальше дачный мас­сив. Эту квар­тиру я купил и оформил на подставное лицо – о ее существо­вании не знает ни одна сво­лочь. Там спокойно отсидишься две-три недели, не привлекая особого внимания.

– Спасибо, брат.

– Это еще не все. Хрен его знает, что там случится завтра или че­рез неделю. Короче говоря, в спальне стоит ог­ромный такой, старый платяной шкаф. Если раздвинешь висящую на плечиках одежду и отодвинешь фанерный лист – уви­дишь встроен­ный в стену оружей­ный сейф. На пульте надо набрать восемь цифр – дату… тот день… В общем, когда я первый раз на­смерть завалил че­ловека. Надеюсь, ты не забыл…

– Да, помню. Хлебопёка. Это произошло…

– Не надо вслух, Паша. Все правильно – Хлебопёк стал первым в моем списке. В этом сейфе найдешь самое необходимое для войны, – он помолчал, отвернувшись к окну. Потом с непередаваемым отчая­нием признался: – Господи, с каким бы я удовольствием сам пере­стрелял всю эту мразь, си­дящую в кабинетах и пьющую нашу кровь!.. Да поздно теперь…

Они помолчали, сверкая в темноте огоньками сигарет.

– Послушай… – негромко произнес Палермо, – а прозвище, того типа, отдавшего приказ убрать меня, случаем не Роммель?

– Точно, – удивленно подтвердил Барыкин. – Откуда знаешь?

– Видишь ли… – не зная с чего начать, медлил майор. – Одним словом, нашелся смелый человек в области, обличенный, кстати, не­малыми полномочиями и пожелавший вывести местную верхушку на чистую воду…

– О-о… – шепотом перебил Валерка, – гиблая затея. У этой, как ты выражаешься, «верхушки» и здесь все схвачено, и в соседних об­ластях, и даже в Москве – в коридорах высшей власти. Так что…

– Поверь, человек, о котором я упомянул – не из простых прав­доискателей, – и, придвинувшись к приятелю вплотную, Белозеров что-то прошептал ему на ухо. Отодвинувшись, молвил: – Теперь по­нятно, что затея имеет реальный шанс?

– Да-а… – обескуражено прошептал тот, – это немалая сила! Должно быть, и у него в столице есть неслабая поддержка.

– Так вот, дружище, теперь выслушай мое предложение…

И он вкратце и очень тихо пересказал просьбу Леонида Роберто­вича о срочной необходимости показаний против Стоцкого. Показа­ний человека, напрямую знающих о его злодеяниях и преступлениях.

– Нет, Паша, прости, но мне и вправду поздно менять убеж­дения, – вздохнул стрелок. – На мне загубленных жизней висит не меньше чем на… чем на том долбогрызе, против которого нужны показания. Поэтому любые мои заявления станут дешевой попыткой одного убийцы выкараб­каться за счет потопления другого. Это, во-первых. А во-вторых, если я где-ни­будь засвечусь – пожизненный срок мне обеспечен. Но в тюрьме, как ты догадываешься, я не проживу дольше полутора часов.

Тут он был, несомненно, прав, и Белозерову не следовало на­стаивать, уповая на тривиальные уговоры. Валерон всегда отличался осторожностью и кропотливым расчетом будущих шагов, посему и дей­ствовать предстояло по-другому.

– Он гарантирует анонимность и защиту во время следствия и твое исчезновение после вынесения приговора, – твердо заявил спец­назовец. – Речь шла об исчезновении за пределы области, но, пола­гаю, можно поставить условие о тайном выезде из России. Кроме того, обещал денежное вознаграждение…

– Денег у меня достаточно, – махнув рукой, проговорил киллер. – Хорошо, Паша, подумаю. Устал я смертельно от всего этого, ве­ришь?.. Душа словно кровоточить и подгнивать начала от… стрельбы по живым мишеням. Каждую ночь снятся люди в прорези прицела, как плавно давлю на спусковой крючок… А люди оборачиваются, смотрят мне в глаза и молчат. Понимаешь? Смотрят и молчат!..

Майор чувствовал, насколько ему нелегко. И тоже молчал. Ждал.

И вдруг что-то надломилось внутри Барыкина. Осипшим голосом он сказал:

– Возможно, ты подсказал один из выходов. В общем… не ис­ключаю, что соглашусь, только дай мне денек-другой – подумать, взвесить… Лады?

– Лады, Валерка. Найдешь меня на своей конспиративной квар­тире. Буду ждать…

Товарищ вдруг засобирался, засуетился, будто впереди стояли в срочной очереди следующие «славные» дела.

– Ну, Палермо, давай прощаться, – обнял он его крепче прежнего, на мгновение замер и, оттолкнувшись, побежал вниз по ступенькам. На следующей площадке легкая тень остановилась и тревожным ше­потом предупредила: – У тебя времени на переезд только до рассвета. Поторо­пись, иначе будут проблемы

– И ты не тяни с решением!.. – бросил вслед удалявшимся шагам Белозеров.

Глава 10

26 июля

Мать крайне удивилась необходимости какого-то срочного пере­езда, но сын осторожно настоял, частично приоткрыв темный покров над чередой свалившихся неприятностей. Погоревав, она собрала не­обходи­мые вещи, заперла на все замки дверь и нырнула в черноту подъезда следом за своим ненаглядным сыном.

Двухкомнатная квартирка на улице Вяземского оказалась на третьем этаже старенькой кирпичной пятиэтажки, стоявшей в глубине тихого, утопавшего в зелени квартала. Уют и жилой вид придавала добротная светлая мебель, сработанная в середине прошлого века. На окнах ви­сели плотные шторы, дозволявшие даже днем созда­вать в комнатах и на кухне полумрак. Холодильник был полон разно­образ­ными консерв­ными банками, брикетами масла, замороженным мясом; на полочках в шкафчике хранились чай, кофе, приправы, па­кеты с су­пами; в столе штабелями стояли коробки с крупами и мака­ронами, пачки с суха­рями и печеньем. В квартире имелось все, чтобы одна­жды незаметно войти и так же незаметно существовать, не высо­вывая наружу носа в течение двух-трех недель.

«Веселый у меня получается отпуск», – тоскливо размышлял Па­вел, проснувшись утром на пыльном диване в зале чужого жилища.

Умыв­шись, позавтракав и бесцельно послонявшись по квартире, он вспомнил о своих парнях, оставшихся в Чечне, о лежавшем в гос­питале Топоркове. Потом достал из бумажника листок с записанными номерами, и позвонил на мобильник лейтенанту – ему, верно, было сейчас тоже несладко…

– Топорков, ты?

– Я… – неуверенно отвечал знакомый голос.

– Майор Белозеров на проводе.

– Товарищ майор?! Здравствуйте, очень рад вас слышать! – чуть не закричал тот в ответ. – А я названивал вам несколько раз по тому номеру, который вы…

– У меня теперь другой телефон – навороченный до предела. Ре­шил вот сменить имидж… Как ты там? Сдвиги есть? Выздоравлива­ешь?

– Так выписали на днях из госпиталя! Итак, целый месяц прова­лялся.

– Месяц?.. – подивился Палермо, – быстро летит время… По­здравляю!

– Спасибо, да особо-то не с чем, – пожаловался лейтенант. – Тур­нули меня на год из Чечни.

– Не понял, как это?.. За что? Ты ж дядьке своему собирался зво­нить!..

– Дядька врачей и помог уговорить, чтоб в спецназе оставили. Но хирург настоял: год службы вне зоны боевых действий – для восста­нов­ления мышечных функций ноги. Так что вот… три дня назад при­был к новому месту службы, обживаюсь помаленьку.

– И куда ж тебя жизнь забросила? – насторожился майор, при­помнив былые опасения. – Уж, не в штаб ли округа?

– Нет, не угадали. В Горбатов – в местную роту спецназа.

– Вот как!.. – изумился тот совпадению, – и ты уже… в Горба­тове?

– Да, третий день.

– Что ж, приятно слышать. Возможно, удастся свидеться.

Теперь Топорков в недоумении промямлил:

– А разве… вы отдыхаете в тех же краях?

– Поблизости. Жди звонка…

По прошествии часа Павел ехал в автобусе. Трястись предстояло с одной пересадкой на другой конец города. Он сидел у зашторенного окна в темных очках и всю долгую поездку до конечной остановки вспоминал ноч­ной разговор с матерью на темной крохотной кухне…

– Пашенька, зачем ты встрял в эти дрязги?.. – со слезами в голосе спрашивала она. – Я не знаю, как в других городах, но здесь – в Гор­батове, очень страшно! Тут против местных князьков никто не реша­ется слова сказать. Вон жилья-то себе эта саранча и в Городском парке понастроила. Представляешь?! А помешает твой сарай или ла­чуга строительству новой элитной высотки, так сожгут прямо с то­бой! Да что там говорить, если неугодные люди бесследно исче­зают…

– Неужели в Москве не знают о сущности Стоцкого? О том, скольких людей поубивали по его приказам? – наивно удивляясь, вглядывался он куда-то в фиолетовую ночь за окном.

– Ох, сынок… На московских царей-то нам иногда везло, хотя уж и не знаю, что сказать по поводу нынешнего… А вот с боярами-то всегда хуже обстояло.

* * *

На мобильнике Бритого высветился незнакомый номер. «Опять звонят Сереге. Звонят те, кто еще не знает о его смерти. Опять объяс­няться, выслушивать изумленье…» – поморщился Белозеров.

Но звонила из своей редакции Филатова, записавшая в прошлый раз его новый номер.

– Павел, нам нужно срочно встретиться? Ты где? – ее го­лос был встревожен и опять напоминал ту напуганную девчонку из выпуск­ного класса.

Однако он не слишком-то верил в ее искренность и сказочные метаморфозы.

– Я далеко. За пределами города, – криво усмехнулся майор, вы­держивая курс к дому первого прокурора области.

– Паша… С тобой и с твоей мамой все нормально?

– Вполне. А почему ты об этом спрашиваешь?

– Дело в том… Дело в том, что вашу квартиру кто-то вскрыл, все перевернули, подожгли, но соседи вовремя вызвали пожарных – огонь затушили. Ты зна­ешь об этом?

Повернув за угол шикарного особняка, он увидел дом Филато­вых. Кивнув, хмуро сказал:

– Теперь знаю.

– Мне рассказали сегодня о подробностях происшествия коллеги, побывавшие на месте. Что происходит, Павел? Почему ты так спо­коен? Ты что-то скрыва­ешь от меня?

– Послушай, девушка… ты забыла предупредить в начале разго­вора…

– О чем?..

– Ты звонишь и интересуешься моей жизнью как журналист? Или…

– А ты сам-то как считаешь?! – выкрикнула она, не дослушав.

– Мне некогда считать. Если информация тебе необходима для очерка – позвони позже. Сейчас я занят.

– Да пошел ты!..

И крутая мобила Бритого пискнула, высветив на экране общее время недолгого разговора.

Белозеров старался подойти к дому прокурора незаметно для по­сторонних глаз – благое известие о возможном согласии Барыкина дать свидетельские показания, подстегивали к максимальной осто­рожности и выдержке. В безуспешных попытках Леонида Роберто­вича добыть явные улики против губернатора, наконец, забрезжил слабый лучик надежды. Из-за смерти своих друзей; из-за беспредела, творившегося в родном городе, Павел уже ненавидел Стоцкого, и по­сему упус­кать этот крохотный шанс на удачу ни за что не желал…

Вот и витая калитка, утопленная в сплошной кирпичный забор. Ни одного охранника снаружи не видно; на звонки никто не отве­чает…

Калитка почему-то не заперта. Покосившись на камеру слеже­ния, пристально взиравшую сверху небольшим окуляром, он ступил на территорию обшир­ного, ухоженного двора…

Ровный ряд пушистых туй вдоль узкой дорожки.

Справа в разрывах веден подземный гараж.

Слева клумба с цветущими розами.

Никого. Впереди массивная дверь. Ручка мягко поддалась. Щел­чок. Открыто…

«Странно. И слишком тихо – как в горах, – отметил про себя Па­вел, осторожно вторгаясь внутрь особняка. – Но где-то ж должны быть эти… охраннички, мать их!»

Если Филатова не оказалось бы дома, то связаться с ним для ор­ганизации экстренной встречи майор как раз-то и рассчитывал через проверен­ных людей охраны.

Сразу за прихожей, по коридору слева находилась небольшое помещение, – он помнил это еще по первым двум визитам. Именно там – в дежурке и обитали охранники; туда-то Белозеров и намере­вался заглянуть…

Дверь комнатушки легко и бесшумно поплыла внутрь, но почти сразу во что-то уперлась. Через образовавшуюся щель стало видно лежащего на полу человека – одного из телохранителей проку­рора. Дверное по­лотно натолкнулось на его ногу, руки рослого мужчины были рас­киданы в стороны, в центре лба зияло пулевое от­верстие.

Увиденное заставило мгновенно забыть о выстроенных планах, сконцентрироваться, включить максимальное внимание. Он про­дол­жил беглый осмотр первого этажа и вскоре под лестницей, веду­щей на второй этаж, обнаружил труп второго охранника. И его голова была пробита пулей…

Затем спецназовец медленно поднялся наверх и в просторном ка­бинете, где неделю назад довелось наедине беседовать с Леонидом Роберто­вичем, застал страшную картину. Отец Ирины сидел в кресле с отки­нутой назад окровавленной голо­вой; лежавшая на подлокот­нике пра­вая рука сжимала блестящий бе­лым металлом элегантный пистолет. В трех метрах, привалившись спиной к книжному стел­лажу, сидел еще один мертвый человек.

Майор пощупал запястье пожилого мужчины. Сердце того не ра­бо­тало, но рука еще хранила тепло – видимо смерть наступила совсем не­давно. Ту же манипуляцию он проделал и со вторым трупом…

Потом взгляд скользнул по письменному столу, остановился на знакомом предмете – миниатюрном дик­тофоне. Крохотной кассеты с записью разговоров Павла с погибшими друзьями внутри уже не было…

Вдруг внизу – на первом этаже, раздался какой-то звук.

Он кинулся к окну. Плавные повороты дорожек, высокие туи, во­рота с калиткой… Взгляд ухватил движенье – по двору спешно ковы­лял человек в лег­кой серой куртке и с накинутым на голову капюшо­ном.

Стремительный рывок к двери, а по пути изъятие пистолета с глушителем у трупа, что сидит под стеллажом.

Два прыжка вниз по крутой деревянной лестнице.

Прихожая. Дверь. Крыльцо…

Но странного человека уже не видно, а калитка с тихим скрипом возвращается в проем.

Пистолет спрятан за пояс под ветровку. Стремительный бег…

Вот он! Пистолет опять в руке, мушка в долю секунды укладыва­ется в прорезь и уже неподвижный, сросшийся тандем легко находит цель. Но… поздно – фигура с треугольным капюшоном на голове нырнула за угол недо­строенного коттеджа.

Вперед! Всего полсотни метров.

Вот и поворот налево.

А за углом уже никого нет…

Жадно вдыхая воздух, Палермо недоуменно оглядывался по сто­ронам. Что за мистика?.. Куда он мог подеваться?!

Слева за поворотом длинный бетонный забор стройки; справа за­бор кирпич­ный, но уже построенного, обитаемого дома. А впереди – ни од­ной живой души…

Внезапно ступня нашла на асфальте неровность.

Люк. Канализационный люк!

Рядом у забора валяется ставший не нужным треугольник знака «Дорожные работы». Значит, крышка оставалась сдвинутой, и ход под землю только что был свободен!..

Белозеров присел на корточки, провел пальцами по ржавой ок­ружности. Открывать люк, спускаться вниз, пытаться на ощупь и в одиночку оты­скать в запутанных подземных лабиринтах непонятного призрака представлялось утопией…

* * *

– Ира, привет. Это Павел.

– Я уже поняла, – обиженные нотки явственно звучали в ее го­лосе.

Он возвращался к дому Филатовых и снова старался остаться не­замеченным для соседей и соседской охраны. Спасала немалая пло­щадь земельных участков – особняки стояли не плотным рядком, а на приличном удалении друг от друга; да к тому же и сочная листва де­ревьев, растущих по обе стороны асфальтовой дороги, помогала со­хранять инкогнито.

Майор мягко повинился:

– Извини меня, Ирина – погорячился. Нам надо срочно встре­титься…

– Хорошо, Паша – забыли об этом. А встре­титься мы сможем не раньше…

– Нет, Ира. Ты должна срочно приехать домой. Я не хочу гово­рить об этом по телефону, но… тут случилось несчастье… С твоим отцом.

– Что с папой? – потерянно прошептала она.

– Плохо дело, – покусывая губы, произнес он, сворачивая разго­вор. – Тебе необходимо побыстрее приехать.

Павел хотел отключиться, но из трубки послышался судорожный всхлип и прерывистая речь:

– Я… Я их всех поубиваю… если с ним что-нибудь…

– Нет, Ира. Тебя учили писать, а убивать учили меня. Это муж­ская работа.

Труп третьего охранника обнаружился за клумбой – с дорожки, что петляла меж красавиц туй, он оставался не виден. Белозе­ров под­нялся на второй этаж, вложил бесшумный пистолет в ту же руку, из которой пятью минутами ранее его позаимствовал и осто­рожно про­вел ладонью по холодному матово-бледному лбу Валерки Бары­кина…

Да, на полу у книжных стеллажей сидел мертвый Валерон, с коим они виделись не более двенадцати часов назад. Лицо его дейст­вительно здорово изменилось – не то от перенесенных операций, не то от пролетевшего времени; однако Павел признал друга сразу, как только увидел. Убийцей Леонида Робертовича он быть не мог – тело его давно остыло, кровь под пулевым отверстием на груди спеклась в твердую корку. Видно смерть он принял ранним утром, когда его вы­сокому начальству стало известно о невыполненном приказе.

Холодным и расчетливым убийцей прокурора Филатова без вся­кого сомнения был тот неуловимый тип в куртке с капюшоном, раз­мышляя о кото­ром, офицер спецназа направился вниз – во двор. Встретить Ирину лучше будет там. Там же обо всем и сказать.

Ирина долго не появилась. Прошел час; затем в неспокойном ожидании проползло еще тридцать минут…

Он дозвонился до редакции – кто-то из сотрудников ответил: срочно собралась и уехала. Уже давно…

Однако сото­вый телефон девушки почему-то упорно не отвечал.

Волнение все более охватывало Белозерова. На всякий случай он покинул пределы особняка Филатовых, плотно прикрыл за собой ка­литку и отдалился по тенистой улочке на сотню шагов вглубь по­селка.

И сделал он это своевременно – к воротам вместо знакомой темно-зеле­ной «десятки» вдруг лихо подкатило несколько совер­шенно иных ав­томобилей: милицейские легковушки, автобус с двумя десятками омоновцев, две скорых…

* * *

– Хлебопёк получил пулю восьмого марта тысяча девятьсот де­вяносто третьего года, – одними губами шептал Палермо, стоя пе­ред раскрытыми дверцами платяного шкафа. Между раздвинутыми в сто­роны старомодными, пропахшими пылью и нафталином платьями, вид­нелась узкая металлическая дверка высокого сейфа.

Ощупывая импортную, стальную хитрость, он раздумывал над злодеянием в доме Филато­вых: «Валерона они ухлопали под утро. Потом привезли в поселок и ждали, покуда этот дол­богрыз в куртке с капюшоном не расправиться с помощью Валеркиного писто­лета с ох­раной и проку­рором».

Элек­тронный дисплей наотрез отказывался оживать, все сильнее раз­дражая спецназовца. Наконец, пульт высветил ряд цифр, снова по­гас, и в правом углу замигала черточка, докладывая о готовности уст­ройства к работе.

– Так. Восемь… ноль… три… – опять почти беззвучно диктовал своему указательному пальцу майор, – один… девять… девять… три. Ну… и какого хрена?!

Устройство не прореагировало на введенный код, а дверка не поддавалась на сильные рывки.

– Ах, черт!.. Валерон же говорил о восьмизначном коде! Тогда все сначала, – поморщился он, нажимая на кнопку с буковкой «С» и повторяя набор цифр: – Ноль. Восемь. Ноль. Три…

«Потом незаметно занесли тело Барыкина на второй этаж особ­няка, после чего убийце оставалось лишь вложить в руки своих жертв строго определенное оружие», – подытожил Па­вел, покончив с кодом.

В бронированном «бастионе» что-то мягко щелкнуло и дверца, поддавшись незначительному усилию, открыла взору нового хозяина небольшой арсенал.

– Румынский «Мини-Драгунов», – поморщился Палермо, при­поднимая уродливый гибрид калаша с «СВД». Поместив его обратно в короткую пирамиду, переключил внимание на более легкую и изящную винтовку «ВСК-94»: – А вот это уже лучше.

На нижней полке обитали два спортивных малокалиберных пис­толета и два специальных – бесшумных. Рядом с каждым ровнень­кими горками возвышались коробочки с патронами; у левой стенки сейфа стояли два флакона с оружейной смазкой; у правой – коробка с ночным прицелом. На самом дне сейфа лежал нож. Идеальный поря­док лишний раз напоминал о бывшей принадлежности арсенала акку­ратисту Валерону.

Повертев в руках один из пистолетов с навинченным на ствол толстым глушителем, Белозеров вернул его на место и взвесил на ла­дони другой – компактный, с широкой рукояткой. Таких конструкций он ранее не видывал – вылавливая банды по горам да лесам, оружие предпочитал надежное, убойное. Иногда требовалась и бесшумность – тогда закидывал на плечо проверенный «вал», но вот пистолетами с таковым назначением пользоваться не доводилось.

– Ничего. Не впервой – разберемся, – уверенно заключил он, от­крывая третью дверцу шифоньера, со слежавшимися стопками все­возмож­ных, старых вещей, – и тогда посмотрим, кто кого!..

С минуту майор перебирал тряпки, пока не наткнулся на тонкую темно-зеленую скатерть. Отрезав от нее квадратный лоскут, свернул и положил его в карман; затем стал тщательно готовиться к задуманной операции…

Глава 11

26 июля

Короткая улочка Красина почти в самом центре Горбатова, семь лет назад облюбованная губернатором для тихого жития, была за­крыта для проезда автомобилей, принадлежащих простым смертным. Хорошо еще этим смертным дозволялось топтать и пачкать своими немытыми подошвами элитный тротуар обычным, пешим по­рядком. Простолюдины всякий раз удивлялись: неужто и вправду разрешается пройтись мимо царских хором без обыска, без милицей­ского и со­бачьего сопровождения?.. Фантастика! Не доведет эта чрезмерная де­мократичность господина Стоцкого до добра. Как пить дать, не до­ве­дет...

Однако мало кто из того же простого народа знал о семейных пе­рипетиях и о быстро менявшихся привычках губернатора. Об офици­альной жене, продолжавшей жить на Красина. О белокаменном замке стоимостью несколько миллионов долларов, незаметно выросшем в безлюдном местечке живописного пригорода, где проводил все свое свободное время Дмитрий Петрович. И о несметной надрес­сирован­ной охране, окружавшей подступы к огромному жилищу высо­кого чиновника.

О многом не следовало знать послушному и молчаливому элек­торату.

Автомобиль бывшего генерала Комитета госбезопасности описал дугу вокруг ухоженной клумбы и замер напротив лестницы, ведущей к высоким и торжественным дверям замка. Встречать по долгим сту­пе­ням шел начальник личной охраны Стоцкого.

– Где? – на ходу пожал его руку поджарый мужчина почти семи­десятилетнего возраста.

– Внизу, в сауне. Проводить?

– Найду…

Старый генерал по прозвищу Роммель не впервые лицезрел эту процедуру, но каждый раз вид расплывшегося по широкой кушетке губернаторского живота приводил его в легкое замешательство. Нор­мальной толщины руки; почти нормальные ноги, если не считать за­метного утолщения бедер ближе к бледной заднице; обычная спина с розовым рубцом от ре­зинки трусов, с глубокими поперечными склад­ками под буграми ло­паток и с волосатой кабаньей холкой. По­катые плечи, отсутствие шеи, круглая маленькая голова… И все это колеб­лется, перекатывается и плавает на огромном, чудовищном жидком брюхе при каждом при­косновении девушки-массажистки.

– Опаздываешь, – как из утробы прокряхтел Стоцкий. – Са­дись.

– Дел по горло, – проворчал визитер, разглаживая привычным движением усы. – Из аэро­порта в гостиницу, оттуда к тебе.

– Гостей разместили?

– Да, с этим все благополучно.

– И что же они там лопочут про Филатова?

Генерал покосился на завернутую в простыню смазливую де­вицу, ловко от­тягивающую натренированными пальцами слоновую кожу Дмитрия Петровича и, вздохнул:

– Обе комиссии, вклю­чая ту, которая… из Генпрокуратуры, склоняются к версии заказного убийства.

– Да ну?! И кому же это он помешал? – ухмыльнулся в согнутый локоть Стоцкий.

Кагэбэшник пожевал губами, отчего усы пришли в движе­ние…

– Чего из тебя сегодня тянуть-то все надо?! – осерчал вдруг чи­новник, завозился, перекатываясь с одного бока на другой. – Ты ее, что ли стесняешься?

Не дожидаясь ответа, сдернул с массажистки простынь и, смачно хлопнув по гладкой ляжке, запустил ладонь в ее темноволосый лобок. Девица лишь хохотнула, задрав к потолку лицо – ни выходка хозяина области, ни присутствие сухого старика ее не обескуражили.

– Да ты разделся бы, – смягчился губернатор, – пошел бы попа­рился… Потом наша Танечка и тебе бы косточки размяла. Да, Та­нюша?

Игривый вопрос босса воспринялся вышколенной Танечкой как приказ, и требовалось лишь согласие второй стороны. Она одарила усатого мужчину долгим загадочным взглядом, да тому, похоже, было не до телесных утех.

– Нет, попарюсь в другой раз. Я коньячком лучше побалуюсь… – повернулся он к столику с напитками и закуской. А, наполняя чистую рюмку, таинственной скороговоркой поведал: – В составе комиссии из Генпрокуратуры приехал человек, которого якобы прочат на место Филатова. Поговаривают, будто приказ о его назначении уже подпи­сан.

– Да? И кто же это?

– Какой-то Бондарев.

– Хм… Бондарев… Не знаю… Не слышал.

– И мне эта фамилия ни о чем не говорит. Темная лошадка из обоймы Генпрокурора.

Бывший чекист одним махом сглотнул коньяк, выбрал из лежав­ших на блюде самый спелый краснобокий персик, смачно откусил. Стоцкий опять зашевелился – непонятное напряжение Роммеля от­чего-то передалось и ему. Он оставил в покое интимные местечки массажистки, легонько оттолкнул налитое здоровой молодостью тело – та покорно отступила назад, подняла с пола простыню и, картинно виляя «станком», направилась к широкой арке, за которой колыхалась голубоватая вода бассейна, а справа вид­нелась дверь в парную.

– А ты чего такой напуганный сегодня? – подозрительно спросил толстяк, с большим трудом принимая сидячее положение. – Штаны штоль намочил от страху?

Теперь середина губернаторского живота, обозначенная ворон­кой пупка, расположилась на бедрах, едва не покрывая колени. Без­размерное, желеобразное брюхо основательно свисало и по сторонам, лишь самую малость не касаясь кушетки. Случись Дмитрию Петро­вичу раздеться на общественном пляже, плавки ему понадобились бы только для прикрытия бледно-поганых ягодиц.

– Имеется одна неприятность, Дима, – спокойно отвечал кагэ­бэшник, давно привыкший к грубым речевым оборотам неотесанного чиновника. – Вы­полняя твои последние заказы, я потерял двух от­менных специали­стов. Одного, правда, пришлось самому пригово­рить к смерти. За предательство. Но факт остается фактом – умелого народу у меня не шибко много…

– Ты зачем мне все это рассказываешь? – равнодушно потянулся к своей рюмке Стоцкий. – Налей-ка… Я плачу тебе бабки – работай! Твоих проблем мне только не хватало!..

Генерал бросил косточку от сочного фрукта на столик, промок­нул губы и усы салфеткой; наполнил его рюмку. После тихо сказал:

– А затем, что ситуация выходит из-под контроля. Я не могу, не имею возможности от­ловить и прикончить одного неприятного для нас обоих субъекта.

– Не понял, – воззрился на собеседника толстяк; в голосе поя­вился металлический оттенок.

– Ты не кипятись, Дим, поскольку толку от этого не прибудет, – остудил «демонстрацию силы» чекист. – Во всякой работе случается сбой, а тут не просто сбой, а…

– А что?.. – выдохнул тот, выпив коньяк.

– Не было вначале этого субъекта в наших с тобой схемах. По­нимаешь, – ни в твоей, ни в моей. И вдруг он стал периодически по­являться и пропадать. Как… оборотень.

Генерал нервно поднялся, походил по комнате отдыха, заложив руки за спину, и через минуту его надтреснутый голос снова эхом за­звучал меж блестевших кафелем стен:

– Близким дружком он оказался и Бритого, и еще одного наполо­вину спившегося оболтуса, посвященного в наши тайны. К слову ска­зать, здорово мешал их отправке на тот свет. И вчера, в прокурорском особняке чуть не спутал наши планы.

– Откуда он взялся? Почему ты о нем не знал?

– Из Чечни на побывку приехал. Майор спецназа. Командир весьма известной команды профессиональных охотников за чечен­скими амирами. А с этими… Бритыми и прочими, представь, еще в школе якшался.

– Да?.. – рассеяно переспросил Дмитрий Петрович. – И почему же ты не можешь его подстрелить?

Профессионал от спецслужб глянул на него с сожалением, достал из кармана любимую «Приму»…

– Нет, генерал, ты давай не отмалчивайся, – Стоцкий двинул впе­ред пустую рюмку, словно наступавшую шахматную фигуру: – нали­вай. Знаешь, когда я учился в МГУ…

Наполняя рюмки, генерал вторично посмотрел на губерна­тора с нескрываемым недоумением…

– Да-да, в МГУ. Тебе разве это не известно? Я окончил экономи­ческий факультет, – уверенно закивал тот, должно быть и сам уж по­веривший в некоторые из сочиненных про свою молодость небылиц. – Так вот там нас учили следующему: коль подписан договор, да за­плачен аванс – требуйте исполнения обязательств от партнера, и лю­бой суд встанет на вашу сторону. Так что, друг мой, отвечай… Аванс ты получил немалый, а задача как звучала? Чтоб все люди из банды Бритого, знавшие о…

– Известно мне о задаче, известно… Я предпринял кое-ка­кие меры. Думаю, это подействует на май­ора, – прикуривая сигарету, не­хотя признался Роммель; однако, заметив настойчивый вопрос в гла­зах хозяина, разъяс­нил: – После гибели двух отменных сотрудни­ков, в моей обойме ос­тался последний, так сказать, козырной туз – некий малоизвестный и безымянный агент. К тому же самый высоко­оплачи­ваемый… – от­чего-то улыбнулся он, по­казав крупные желтые зубы. – Вот ему-то и удалось кое-что вы­яснить до исчезновения из поля зре­ния майора…

В этот момент открылась дверь парной, и краснобокая массажи­стка с визгом бухнулась в бассейн.

– Ну и?.. – мельком обернувшись на шум, поторопил губернатор.

– Кажется, он испытывает определенные чувства к одной моло­денькой, привлекательной особе. И знаешь, кто эта особа?

– Кто?.. – вперился в него колючими глазками Дмитрий Петро­вич.

– Дочь покойного Филатова.

– Вот как? И ты…

– Разумеется, – улыбнулся понятливый ветеран спецслужб. – Уже взял эту девочку, приголубил и содержу в надежном месте. Она нам оч-чень пригодится в качестве наживки для ловли офицеров спецназа.

Улыбнулся этому известию и Стоцкий, широко растянув свои женские губки.

Более того, вскочив с резвостью, какую мог позволить колос­сальный вес, толстобрюхий задорно хлопнул старого генерала по плечу и, рискуя поскользнуться, побежал к бассейну…

Бег этот походил на пере­движение королевского пингвина, с той лишь разницей, что птичий живот не качается из стороны в сторону и не выглядывает из-за спины при каждом шаге то слева, то справа…

Когда Дмитрий Петрович достиг края закрытого водоема, кагэ­бэшник невольно прикрыл глаза и, тем не менее, после оглуши­тель­ного падения необъятного тела в воду, несколько мелких ка­пель все ж окропили его правую щеку.

Глава 12

26 июля

По дороге сюда он трижды натыкался на фантомных, почти не­видимых спецов в камуфляже под «лифчиками», с приличным нарез­ным оружием в руках. Небольшими группами по три-четыре человека они внимательно исследовали лес и дальние подходы к частной рези­денции губернатора. Не будь у Белозерова отточенных навыков лес­ной войны – не миновать бы ему обнаружения с цепоч­кой дальней­ших неприятностей.

Дворец, соединенный изогнутой галереей с домом для прислуги, хорошо просматривался с лесистой возвышенности, у подножия ко­торой и был построен. Чуть дальше – на фоне мрачного города, ярко светились улицы поселка из особняков поскромнее – то «слуги на­рода» и прочие приближенные господина Стоцкого с нарочитой, но насквозь искусственной деликатностью подчеркивали: мы знаем свое место, Дмитрий Петрович, знаем…

Опустив одно колено на теплую твердь склона, спецназовец не­сколько минут оставался неподвижен. Лицо его, кроме глаз и лба скрыва­лось за темно-зеленой повязкой. На земле ле­жал открытый и не нуж­ный кейс – в руке покоилась приве­зенная в нем и уже собран­ная бес­шумная снайперка – «ВСК». Сзади за поясом торчал пистолет непри­вычной формы; в карманах лежали запасные мага­зины; к ноге под брючиной крепился ремнями нож… Все было готово к началу боевых действий, а потому для внимания и разума Павла не сущест­вовало ничего, кроме плана выполнения поставленной перед собою задачи. Отныне его не заботила жизнь охранников, изредка появляв­шихся у ог­ромного особняка; не интересовала безопас­ность тех не­счаст­ных из персонала, что наверняка подвернутся под случайные пули – ничто в предстоящей операции не могло послу­жить непреодо­лимым препят­ствием в достижении целей. Так когда-то по наитию действо­вал его друг Серега Зубко, так с тех пор привык осознанно действо­вать и по­беждать Белозеров.

Минуло четверть часа, как солнце ушло за горизонт. Он ждал на­ступления темноты. Но уже сейчас его неподвижная фигура, одетая во все черное, напрочь терялась в опустившихся на густо заросший дубами склон сумерках. Лишь нижняя челюсть под тонкой «дыша­щей» маской иногда машинально совер­шала плавное движение вниз и вверх. Вниз и вверх…

«Пора! – мысленно скомандовал майор, – пора начинать войну!»

Прелюдия закончилась, и тень его бесшумно скользнула к бетон­ному забору. Периодически останавливаясь, он прижимал к плечу приклад винтовки и всматривался в округу сквозь оптику ноч­ного прицела – на подступах к охраняемой территории вполне могла быть размещена сигнализация или камеры слежения.

Забор. «Егозы» сверху нет.

Плиты подходят друг к другу вплотную, но кое-где торчат ог­рызки арматуры.

Винтовку за спину. Вверх!..

Долго оставаться на узких бетонных плитах невозможно – сейчас предстоит стрелять. Прыжок вниз и плавными движениями к послед­нему рядочку дубков. Вот-вот из-за дворцового монолита появятся первые ми­шени…

И верно. Два охранника с помповыми ружьями и кавказской ов­чаркой на длинном поводке неспешно совершают ночной обход внут­ренней территории.

Перекрестье мягко сопровождает того, который несет слабое ружьишко в руке. Оно не просто слабое, оно маскарадное – для шу­мового эффекта и поражения тупо стоящей цели в радиусе броска бу­лыжника. Но шуметь пока рано, поэтому первым должен умереть тот, чей указательный палец ближе к спусковому крючку. Второй не ус­пеет достать оружия из-за спины. Собака вообще не в счет – лай здешних питомцев, без всякого повода оглашающий округу, Белозе­ров слышит целых полчаса.

Патроны в магазине те же, что и в привычном «вале» – пули очень тяжелы и крутизна траектории велика. Однако дистанция сме­хотворна – можно обойтись без поправки.

Наконец, патруль достигает заранее выбранного спецназовцем места – рядочка аккуратно подстриженных шаровидных кустов. За­ботливо смазанный Валероном спусковой ме­ханизм рабо­тает мягко, безупречно, почти неслышно.

Хлопок с коротким шелестом затвора.

Помповый заокеанский пугач кувыркается в воздухе, его хозяин с пробитой височной костью валится на собаку. Та, взвизгнув, шара­хается в сто­рону и тянет поводок. Второй служивый, ошалело выкру­тив голову вбок, безвольно оседает рядом. Третий бесшумный вы­стрел обрывает жизнь кавказской овчарки…

Все по плану – лежащие за темнеющим кустарником трупы не видны ни с тропинки, ни из желтых окон мини-дворца. Теперь сме­нить позицию, немного развернуться – скоро объявится второй пат­руль.

И вновь майор замер с нацеленной в нужную сторону винтовкой. Слух, зрение, интуиция – все обращено против тех, кто мешает дос­тижению цели. Лишь нижняя челюсть машинально мнет резинку – вверх и вниз. Вверх и вниз…

Идут.

Опять двое. Вместо «кавказца» на поводке «немец».

Эти обязаны умереть раньше – метров за сто до кустов, иначе псина почует смерть – оскалит клыки и вздыбит холку. Следом на­сторожатся и люди.

Хлопок. Второй. Третий.

Кустов рядом нет, а распластавшиеся на тропинке тела все одно не различимы для праздного взгляда.

Один дернул ногой… Жив? Нет – агония; последний им­пульс; мышечный спазм…

Находясь на склоне, офицер насчитал две патрульные группы. С на­ступлением темноты эта цифра могла увеличиться, но тянуть нельзя – хватятся пропавших – в миг поднимут тревогу.

Теперь незаметно к телам. Каждая группа обязана нести порта­тивную рацию. Это незыблемый закон, свято исполняемый любой ох­раной. Покой же господина Стоцкого небось стережет не «любая», а самая-самая – либо ребята из «Девятого отдела», либо специально ор­ганизованное подразделение.

Все верно, рация второго патруля преспокойно лежит в нагруд­ном кармане легкой куртки убитого парня. А вот приемо-передатчику первой пары не повезло – разбит пулей…

– Успею, – прошептал Палермо, выискивая внимательным взгля­дом камеры слежения на хорошо освещенных стенах особняка и под козырьком его необычной крыши.

Камеры были установлены грамотно, по углам здания, не остав­ляя так называемых «мертвых зон» – секторов без визуального об­зора. Но и на этот счет у спецназовца имелось «возражение».

Еще один хлопок винтовки и яркий фонарь погас; вниз полетели прозрачные осколки. Часть изогнутой галереи из светло-желтой пре­вратилась в темно-серую…

Медлить нельзя – вперед!

Пригнувшись, он кинулся к галерее, к ближайшему окну.

Все огромные проемы с коричневым пластиковым переплетом оставались закрытыми – внутри, вероятно, работали кондиционеры. Лишь на втором и третьем этажах самого дворца окна с дверьми мно­гочисленных и разнообразных по форме балконов были открыты на­стежь.

– Годится. Вверх, так вверх, – приговаривал Белозеров, цепляясь за края декоративных «камней» и собираясь ползти по вертикальной стене меж окон.

Однако намерения его внезапно оборвал строгий мужской го­лос…

* * *

– Девятый, ты где прохлаждаешься?! – донеслось из рации. – Де­вятый!!

– Я с северной стороны здания, – нажав кнопку «передача», бы­стро ответил майор, держа микрофон на всякий случай подальше.

– Значит, восточную осмотрел?

– Осмотрел.

– Седьмого видишь?

– Вижу. Впереди идут…

– Ну-ка, оглянись – чё там с фонарем?

– Погас… Тока щас горел…

– Ладно, иди. Разберемся…

Связь с начальником охраны или старшим смены закончилась, да порадоваться данному факту человек с темно-зеленой повязкой на лице не успел – в метре кто-то открывал ближайшую фрамугу. Щелк­нул поворотный механизм. Одна сторона окна поехала назад, щель стано­вилась все шире, и вот уж изнутри по­тянуло приятным холод­ком…

– Я ж говорю, мля, перегорел, – авторитетно заявил го­лос, весьма похожий по интонации на тот, что распинался по рации. – Так, срочно вызывай электрика, пусть лезет и меняет лампу.

«Подходяще!» – решил Павел, делая широкий шаг вправо.

На плитках дворцовой отмостки звеня, заплясали стреляные гильзы, а оба любопытных мужика отлетели от подоконника вглубь неширокой галереи.

Он все еще старался сохранить невидимость, внезапность, тайну своего вторжения. Хотел сбросить оба тела в темноту улицы и за­крыть окно, да в дальнем конце галереи, что упирался в пристройку, появились двое в цивильных костюмах…

«Сотрудники внутренней охраны!» – сообразил Палермо. Те метнулись к стенам, выхватывая из оперативок пистолеты…

Опять хлопки, опять танец горячих гильз, и густые красные ош­метки, ползущие по импортной, сиреневой краске стен…

Четкая – в три движенья, смена магазина. Затвор.

Вперед! Черт с ними – с телами.

Он правша, передвигаться удобней вдоль левой стены. Пригнув­шись, беззвучно ступает по мраморному полу. Всё, последние метры длинной галерейной кишки. Уже виден край богатой лестницы, ве­дущей вниз и на верх­ние этажи; какие-то двери; огромные расписные вазоны на полу…

И вдруг опять мужская фигура, спешащая куда-то по делам. Нос к носу.

Удар локтем в лицо. За шиворот, пока не опомнился и головою в стену…

Звук тяжело упавшего плашмя человека.

Крытая галерея позади; спецназовец распрямляется и входит во дворец. И сразу скрип – слева дверь нарас­пашку.

Павел резко обернулся, палец замер на спусковом крю­чке…

Щупленькая девчонка. Судя по строгой, отглаженной одёжке – из обслуги. И так похожа на Юльку! Палец сам собой слабеет…

Нет, в нее не сможет.

Она глядит сначала насмешливо и даже игриво, не понимая, что перед нею смерть. Затем заглядывает мужчине со странной тре­уголь­ной тряпицей, закрывающей нос, рот и подбородок, за спину – туда, где обильно орошает мрамор черной кровью разбитая голова со­труд­ника охраны…

И лицо перекашивает ужас.

– Тихо, девочка, – шепчет ей на ухо «террорист», обхватив го­лову и зажав рот. – Я не причиню тебе зла, твоя жизнь мне не нужна. Веди к губернатору. А следователю потом скажешь: заставили, не было выбора. Поняла?

Та ответила мелкими кивками.

– Повтори.

И мужская ладонь освобождает аккуратненький ротик, но готова моментально его захлопнуть.

– Не было выбора…– послушно шепчут бледные губы.

– Умница. Куда идти?

Кивок на лестницу, глазами: «вниз».

– Охраны там много?

Девчонка, нервно сглотнув:

– Двое. У входа в сауну…

– Пошли.

Крадучись, они подходят к широким ступеням. Для вооружен­ного бандита и его случайной жертвы они выглядят необычно. Вин­товка висит за спиной, левой рукой он прижимает к себе дев­чонку, а в правой ладони поблескивает черной сталью пистолет. Од­нако не тщедушное тело заложницы служит живым щитом «террористу» в маске, а почему-то он прикрывает ее от возможной стрельбы снизу. Так и идут в обнимку – ступень за ступенью, метр за метром…

Оба охранника сплоховали – видать, местечко под землей у теп­лой сауны считалось самым спокойным и недосягаемым для внезап­ных появлений недругов губернатора и прочих сказочных неприятно­стей. И впрямь, кому удастся прорваться сквозь вооруженные до зу­бов кордоны?..

Ни тот, ни другой не успели достать пистолетов. Зато бесшумное оружие Павла сработало на славу и вновь ему пришлось бормотать слова благодарности покойному Валерону…

Массивная дверь не заперта. Вот они и внутри.

Запах прокаленной, высушенной липы, смешанный с духом бере­зовых веников и вонью недавно пролитого алкоголя.

Плеск воды в бассейне; многократное эхо…

Водоем Палермо до поры не интересует – раздетые люди планов не нарушат. Нарушить их могут те, кто, вероятно, находится в свет­лом помещении справа, где видны кресла, стол, разбросанная оде­жда…

Трель телефонного звонка льется из светлого помещения.

– Да, – отвечает немолодой уверенный голос.

Майор ускоряет шаг, тянет за собой девчонку; он понимает: зво­нят по его душу – обнаружены тела убитых, и медлить опасно.

Вот и комната отдыха.

Два выстрела происходят одновременно. Обычный – громкий и хлопок Ва­леркиного пистолета.

Пуля обжигает спецназовцу плечо, задевает мышцу и крошит бе­лый импортный кафель. Он прижи­мается к стене, прячет за собой «заложницу»… но со вторым выстре­лом тянет. И одного довольно – престарелый, одетый в солидный кос­тюм мужик с пышными седыми усами роняет свое оружие и, морщась от боли, держится за переби­тую руку.

– Ты чё там, генерал, конины обожрался? – доносится из-под арки – от бассейна. Мужскому голосу вторит заливистый женский смех.

Павел в три прыжка оказывается рядом с одетым стариком.

Сильный удар в челюсть. Упавший пистолет поднят и спрятан за пояс. Телефон разбит о стену.

Теперь под широкую арку – к водоему…

– Ты… кто?.. – очумело смотрит мужик с невероятно огромным брюхом.

Вокруг брюха плавает обнаженная девица. Останавливается, лишь завидев неслышно появившегося человека с повязкой на лице.

– Хрен в пальто, – грубо отвечает незнакомец и демонстративно приставляет пистолет к виску хрупкой слу­жанки. – Этот?

Та кивает; от страха не понимая игры для своей же пользы; пла­чет – слезы ручьем бегут из глаз…

– Где Филатова? – оглашает зал густой баритон.

– Какая Фила…

Выстрел винтовки прерывает надменный вопрос.

Перед Стоцким взмывает высокий водяной фонтанчик. Толстяк взвизгивает удивительно высокой нотой и прыгает по дну бассейна на одной ноге, разгоняя по цветным бортам жуткую волну.

Девка кашляет – с испугу нахлебалась.

Но вода цвета не меняет. Хитрит чинуша – пуля пущена мимо.

– Где дочь прокурора Филатова? – повторяет спецназовец.

– У Роммеля спроси!.. – с обидой и чуть не сквозь слезы жалобно подвывает тот.

Однако пришедший в себя поджарый дружок первого чинов­ника области, оказавшийся тем самым печально известным Роммелем, вы­давать секретов не торопится. И это плохо. Это от­вратительно. Вре­мени, чтоб сорваться из дворца без боя почти не оста­ется.

Нужно отыскать радикальное решение. Срочно отыскать!

И оно нашлось.

– Быстро из воды! – командует майор.

Раздетая девка пулей выскакивает на борт; жирный, точно тю­лень, Стоцкий, покачиваясь, поднимается из воды поло­гими ступе­нями.

– На выход.

– А одеться?..

– В морге оденут. Вперед. И ты тоже!

Генерал с разбитой нижней губой молча повинуется.

У двери Павел оглядывается на «заложницу» – худенькую де­вушку. Та, при­жавшись спиной к белой стене – ни жива, ни мертва.

– Тебя, кажется, величают Роммелем? – насмешливо кривит губы «террорист».

Тот молчит…

– Ладно, потом разберемся… Ты идешь к машине первым. Ос­тавляешь за рулем во­дилу, сам садишься вперед, – уже поднимаясь по лестнице, инструктирует генерала «террорист». Обняв шею Стоцкого и уткнув пистолетный ствол в складку кожи под подбородком, преду­преждает: – одно неверное дей­ствие и твои губернаторские мозги ук­расят потолок. Или крышу…

У высоких дверей собралось несколько вооруженных людей в бронежилетах. Старший озабочен и возбужден, отдает резкие ко­манды, выказывая явное намерение оказать сопротивление и помочь хозяину.

– Не стрелять! Не стрелять, здесь губернатор! – злобно рычит идущий впереди усатый. Свою правую руку он несет подобно ре­бенку – прижимая к груди.

– Пусть все отойдут влево как можно дальше, – приказывает майор.

Роммель громко повторяет приказание.

Охранники, готовые открыть пальбу, пятятся в указанном на­правлении, изумленно взирая на голого Стоцкого, неверно шлепаю­щего мок­рыми ступнями по мраморным плитам.

Прикрываясь от охранников телом высокопоставленного залож­ника, спецназовец минует колоннаду и оказывается на первой сту­пеньке лестницы. Все, путь свободен – можно бежать к машине.

Стоп! Что происходит впереди – там, где въезд на территорию губернаторского дворца перекрывают кованные чугунные ворота?..

Ажурная решетка ползет влево, пропуская внутрь несколько ав­томобилей и автобус. Едва миновав ворота, кавалькада поворачивает и резко тормозит; из легковушек и «уазиков» выскакивают офицеры, из автобуса высыпают вооруженные хлопцы в касках и бронежиле­тах.

«А вот это в мои планы не входило…» – подумал Палермо, еще сильнее сжимая рыхлую шею Стоцкого.

Глава 13

26 июля

Отряд спецназа, в котором отныне предстояло служить Топор­кову, был внезапно поднят по тревоге. Пришлось спешно напяливать форму, полчаса назад аккуратно устроенную на спинке единственного в мизерном номере стула; прихрамывая скакать по коридору не­боль­шой офицерской общаги, где до поздней ночи гудели пьянки, а по ут­рам гремела ведрами и пустыми бутылками уборщица тетя Люба. Тол­каться у каморки оперативного дежурного, с целью получить оружие, слава богу, не довелось – ни одного ствола в этой воинской части за ним еще не числилось. Так и запрыгнул в «уазик» безоруж­ным…

По дороге подполковник – командир отряда, куда-то названивал, выяснял и уточнял задачу. Наконец, недовольно пробурчал:

– Сами толком ни черта не знают!.. То ли нападение на губерна­тора, то ли кто-то в его хоромах захвачен в заложники. А я теперь должен самостоятельно разбираться в их кроссвордах… Фугас им в заднее сопло!..

Лейтенант посматривал на его лысеющий затылок, покрывшийся от напряжения капельками пота и, вздыхая, вспоминал майора Бело­зерова с красивым прозвищем «Палермо», коему самая сложная бое­вая задача никогда не казалась неразреши­мым «кроссвордом». Он разгадывал их одним махом, даже если требовалось колоссальное усилие воли и нечеловеческое напряжение. Потрогав полученный за ранение в секретной операции свеженький орден, тускло поблески­вающий на груди, пообещал сам себе: «Завтра обяза­тельно позвоню майору – уговорю, упрошу, чтоб никого не брал на мое место. Расши­бусь, а через год вернусь в его команду...»

Справа замелькали огни великолепных особняков, впереди пока­зался высокий забор и автоматические, вычурной формы ворота, мед­ленно сдвигавшиеся в сторону. Проскочив открытую арку, вереница спецавтомобилей развернулась вправо и остановилась.

– Занять позицию возле машин! Блокировать выезд! – кричал подполковник, вглядываясь в каких-то людей, стоявших на крыльце впечатляющего размерами дворца.

Бойцы рассредоточились у четырех авто, Топорков присел неда­леко от УАЗа.

– Дай-ка взглянуть, – попросил он бинокль у ближайшего соседа.

Быстро настроив оптику, замер, потом побледнел – сквозь оку­ляры он отчетливо разглядел человека, лицо которого было наполо­вину закрыто темно-зеленой повязкой. Точь-в-точь, как это делал во время боевых операций его бывший командир. Хорошенько вглядев­шись в фигуру, в видимую часть лица, он уже не сомневался – это был майор Белозеров. Сто процентов – отважный и решительный Па­лермо!

Тот стоял на верхних ступеньках длинной ле­стницы и левой ру­кой обхватывал шею совершено голого человека с невероятно объ­ем­ным, безобразно висевшим животом. В правой руке майор держал пистолет; а ступенькой ниже топтался сухопарый пожилой мужчина. Много правее этой троицы толпились вооружен­ные охран­ники. Впрочем, предпринимать какие-либо решительные действия по за­хвату или уничтожению «террориста» они не решались или, скорее, были не готовы…

Лейтенант повернул бинокль левее – изучил ближайший угол здания, но не нашел за ним ни единой души. Затем бегло повел оку­лярами выше – по окнам, балконам, крыше… Это были удобные по­зиции для снай­перов и простых стрелков.

И вдруг ощутил жуткий холодок внутри – на огромном полу­круглом балконе, поддерживаемом белыми колоннами, один за дру­гим появились трое мужчин в черных костюмах со снайперскими винтовками и автоматами в руках. Они осторожно подбирались к краю – к самым перилам, высматривая внизу не подозревавшего о подвохе «преступ­ника»…

«Майор не ожидает нападения сверху! – молнией пронеслось в голове Топор­кова. – Он привык воевать в горах и лесу, а не в городе, поэтому не прокачал ситуацию с балконом!»

– А ну-ка одолжи на минуту, – без раздумий вырвал он у соседа автомат с под­ствольни­ком.

– Так не было команды стрелять, – попытался возразить тот.

– Заткнись! Без тебя знаю, – огрызнулся офицер и, проверив на­личие гра­наты в стволе, повернул автомат в сторону дворца.

«Метров сто двадцать… Чуть выше… Еще чуть-чуть… Да-да, вот так учил на склоне сержант!»

Издав резкий хлопок, граната ушла в темное небо.

– Ну, кто-о там стреляя-яет, фуга-ас вам в заднее со-опло?! – по­слышался страдальческий голос подполковника. – Ну, кто-о там у меня в Чечню-ю захотел, вне всякой очереди, а-а?..

Монотонный монолог его был прерван взрывом и звоном посы­павшегося стекла. Заряд угодил точно на балконную площадку, и троих со­трудников внутренней охраны вмиг разметало осколками. Встать ни­кто из раненых не пытался – лишь громкая матерная брань, да причи­тания командира спецназовского подразделения разбавляли насту­пившую тишину…

* * *

Выстрел из ГП-30 Палермо узнал по долетевшему звуку. Куда упадет заряд, его особенно не беспокоило – куда угодно, только не в опасной близости от «его превосходительства» губернатора, тихо скулившего рядышком.

И верно. Взрыв прогремел сверху – на балконе. Толпа стоявших слева охранников шарахнулась к стене, сверху кто-то завопил от боли, а майор, боле не раздумывая, рванул вперед, на ходу стреляя по фонарям, освещавшим дугообраз­ную до­рожку с огромной клумбой. Фасад дворца в секунду утерял парадный лоск и по­тонул во мраке. Остался го­реть ряд высоких оконных пря­моугольников галереи, да несколько окон самого дворца.

Подталкивая в спину сухопарого старика и сдавливая иногда шею Стоцкого, Белозеров подвел заложников к черной представи­тельской машине. Генерал сам уселся на правое переднее сиденье, обалдевший чиновник повиновался лишь после пинка коленом.

– Гони! – повелел водителю «террорист» и, обернувшись, дал ко­роткую оче­редь из автоматической винтовки по лестнице, прежде чем за­хлопнуть дверцу.

Водитель лихо тронул с места, и в толпу рассеянной меж колон­надой охраны вместо пуль полетел из-под колес мелкий гравий. Впе­реди ос­тавалась последняя преграда – три десятка спецназовцев, да чугунные сдвижные ворота с постом по соседству.

Иномарка притормозила.

Толстый винтовочный ствол уперся Роммелю в затылок…

– Не стрелять! – крикнул тот в опущенное окно. – Открыть во­рота! Заснули, что ли?!

И, дернувшись, ворота поехали влево…

– Предлагаю сыграть в азартную игру, – процедил Павел, когда черный автомобиль влился в плотный поток. – Я задаю вам, генерал, вопрос, и если ответ меня не устраивает – господин Стоцкий лиша­ется на руке пальца.

При этих словах губернатор, прикрывший живот пиджаком води­теля, зашевелился, возмущенно зачмокал женскими губами. А сидя­щий впереди усач даже не пошевелился.

– Итак, вопрос все тот же: где дочь прокурора Филатова?

Сухощавый старик упрямился, молчал. Прошло пятнадцать то­мительных секунд – тишина…

И тогда в задней части салона молнией блеснуло лезвие ножа.

– А-а-у!.. – подпрыгнул толстяк.

Нож пробил его левую холеную ладонь, мирно покоившуюся на кожаном сиденье рядом с бледной ляжкой.

Генерал оглянулся; покривился, завидев невероятную боль на лице хозяина и, наконец-то, заговорил:

– Если вы гарантируете мне и губернатору жизнь, я отдам дев­чонку.

– А мои… мои пальцы тебя уже не волнуют?.. – морщился и тя­жело дышал Стоцкий.

– Плевать мне на пальцы! – бесцеремонно оборвал его кагэбэш­ник, позабыв уж думать и о своем ранении. – Тут речь о более важ­ном.

– Хорошо, я не трону вас, – легко согласился «террорист». – Как видите, я до сих пор не открываю лица. Значит, этот вариант мной не исключен.

– И тем не менее. Вы, полагаю, офицер… Дайте слово офицера.

– Даю, – почти не задумываясь, кивнул Павел, отталкивая скор­чившегося над пробитой дланью Стоцкого.

– Она под охраной одного моего человека. Место нахождение мне не известно. Связь только по телефону.

– Как это не известно?

– Таковы наши правила, – коротко и твердым голосом отчеканил гене­рал.

– Звоните своему человеку. И пусть он потом даст трубку Фила­товой.

Усатый полез за мобильником, набрал номер…

– Печкин, это Роммель. Сейчас дашь на минуту трубку девчонке, а потом, как закончит разговор, отпустишь ее. Да, правильно понял – пускай девчонка идет на все четыре стороны! – четко повторил он и протянул трубку назад.

– Алло, Ирина?

– Да, Паша, это я… – голос ее был напуган и еле слышен.

– Ира, сейчас тебя отпустят. Домой ни в коем случае не езди… не надо. Иди в редакцию. У вас же кто-то работает по ночам?

– Да, верстают готовый номер…

– Вот и хорошо. Ты помнишь, с какого телефона звонила мне ут­ром?

– Помню…

– Так вот. Сразу позвонишь с него на мой сотовый. Тогда у меня будет уверенность, что тебя отпустили. Договорились? И не дергайся – жди в редакции.

Мобильник генералу он не вернул, а водиле приказал повернуть в темную, неприметную улочку и остановиться.

Генерал с водителем вели себя спокойно, спиной, вероятно, ощущая направленные в них стволы. Один Стоцкий, обмотав чужим пиджаком поврежденную ладонь, издавал утробные звуки и беспо­койно ерзал изнежен­ными ягодицами по кожаному сиденью.

Звонок Ирины из редакции раздался через двадцать минут. Све­рив вы­светившийся номер с тем, что значился во «входящих», Па­лермо ко­ротко переговорил с ней и снова повелел ждать.

– Что ж, господа, не смею вас больше задерживать, – обронил он, выбираясь из машины.

Трое в салоне напряженно молчали. Лишь когда тихо захлопну­лась дверца за человеком с закрывавшей пол-лица банданой, двига­тель иномарки зарабо­тал, вспыхнули габаритные огни.

Отойдя шагов на десять, спецназовец снял с лица повязку, обер­нулся…

Машина тронулась и, быстро набирая скорость, поехала к вид­невшейся вдали освещенной улице с оживленным движением.

– Извини, генерал. Чуть раньше я давал другое обещание, – про­шептал он, поднимая ствол бесшумной винтовки. – А первое слово дороже второго. Так меня учили в юности.

Взрыв автомобиля с номерами Правительства области очень по­ходил на взрыв, унесший в итоге жизнь Бритого. И сейчас корма вы­соко подпрыгнула из-за мгновенно раздувшегося под днищем огнен­ного пузыря. Потом пламя охватило машину целиком, и все это жутко грохнуло о землю, пошло юзом, перевернулось, раскидывая по округе горящие обломки… А он все стоял и продолжал стрелять в горящее месиво, покуда не израсходо­вал все двадцать па­тронов рожка. Но и после этого раз пять нажал на спусковой крючок с такой силой, что едва не обломил его.

* * *

В редакции он появился уже без винтовки, основательно разо­бранной и выброшенной по частям в попадавшиеся дорогой мусор­ные баки.

– Добрый вечер, – несмело приоткрыл он дверь одного из отде­лов редакции, за которой слышалась громкая, оживленная беседа. – Скажите, где я могу увидеть Филатову?

Две женщины приблизительно одного возраста – кругленькая, с такой же круглой головой, и высокая, худая, в очках с тонкой опра­вой, сидя­щие за огромными мониторами, умолкли и одновременно уставились на вошедшего мужчину.

– А вы кто ей будете? – спросила одна.

– Я не родственник, но очень давно знаю ее семью.

– Вот и хорошо, молодой человек! – внезапно вскочила полная. Подскочив, доверительно понизила голос: – Мы как раз обсуждаем случившееся. Мы-то думали, что Ирочка уже знает о смерти своего отца, понимаете?.. Ну и… как полагается, выразили сочувст­вие, собо­лезнование, когда она появилась.

– А она, видно, надеялась на лучшее… Чуть в обморок не упала, – откинулась сухощавая на спинку вертлявого кресла.

– Отхаживали ее, чаем горячим отпаивали… Откуда нам было знать? – опять зашептала первая.

– Вы не могли бы нам помочь?..

– Где Ирина? – настаивал Павел.

– На воздух пошла – в скверик. Сказала: сигареты кончились, и хочет немного побыть одна. Ну, мы и подумали: пусть подышит…

– Поищите ее, пожалуйста, а то мы переживаем, – жалобно про­пищала одна из верстальщиц.

– Ясно. Сейчас найдем. Скажите-ка, а где ваш главный?

– Дома, наверное…

– Вызвать его можете?

– Зачем?! – чуть не хором изумились сотрудницы.

– Новость одна есть потрясающая. Сдается, что она должна быть в завтрашнем номере.

– Это вряд ли! – усмехнулась одна из женщин. – Ночь на дворе – он или спит или едет домой с очередного банкета.

– Наш главред не приехал даже в ночь с 11 на 12 сентября, за­была какого года, когда в Америке рушились небоскребы, – автори­тетно заявила вторая. Вот и сегодня – прокурор области убит в своем доме, а он…

– Полчаса назад трагически погиб губернатор Стоцкий, – повер­нувшись к двери, равнодушно доложил поздний визитер. – Так что пусть поторопится!

Сквер был пуст. Он прошел в один его конец, повернул об­ратно. Потом вспомнил о сигаретах и о ларьке, обитавшем рядом с кособо­ким домом в полутора кварталах – к нему она могла напра­виться по Московской за пачкой сигарет…

Проходя мимо темного переулка, где не так давно они с Ириной лицезрели ужасную картину, почувствовал уча­щенное биение сердца, волну ледяного озноба про­катившегося по телу. Снова пришли на ум обрывки нехорошего сна под непрерыв­ный стук вагонных колес…

И он двинулся к торговой точке еще быстрее, вглядываясь в каж­дый чер­невший угол, в каждую тень.

Филатова не встретилась по пути, не оказалось ее и возле ларька. Протягивая сонной продавщице мелочь за жевательную резинку, майор спросил:

– Тут девушка лет двадцати девяти в последние полчаса сигарет не покупала? Такая… симпатичная и… расстроенная.

– Нет, – зевнула та, – вы первый за последний час. И тоже очень симпа­тичный…

Идя обратно, он снова притормозил у проулка, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в его глубине. Но тщетно.

Неожиданно в сумбуре мыслей всплыла фраза, произнесенная в тот же вечер Ириной: «Если б ты знал, Павел, как я мечтаю когда-ни­будь написать об этом страшном человеке!..»

Речь шла о маньяке. Значит…

И он бегом бросился в редакцию.

* * *

– Не нашел, – хмуро доложил Павел, снова оказавшись в ог­ром­ном помещении с рядами компьютерных столов и с двумя тет­ками-верстальщицами.

– Господи, куда же она могла подеваться? – испуганно запричи­тала одна из женщин.

Мрачный молодой мужчина молвил:

– Кажется, Ирина попала в серьезный переплет. Скажите, а где ее компьютер?

– Зачем он вам? – с недоумением вопрошала другая.

– Видите ли, три дня назад, гуляя с ней неподалеку отсюда – в квартале ниже скверика, мы случайно наблюдали следственную группу, колдовавшую над найденным трупом женщины.

– Господи… Ирина рассказывала об этом… – не дослушав, ок­руглила глаза та, что носила очки. – Вы думаете, и ее мог тот же…

– Очень бы не хотелось так думать. Возможно, отправилась куда-то… Захотела побыть одна… бродит по городу… Не знаю. Хорошо бы если так. Но она должна была дождаться меня. Так который из компьютеров ее? Она об­молвилась тогда, будто собрала кое-какой материал о маньяке.

– Здесь она работает – у окна, – скоренько показала полненькая женщина на заваленный бумагами стол. – Сейчас включим…

– Пароль, наверное, на компьютере, – засомневалась худощавая.

Но общительная подружка успокоила:

– Я знаю ее пароль.

И скоро они втроем изучали содержимое папок, в изобилии оби­тавших на экране монитора.

– А подробностями гибели Стоцкого вы случайно не распола­гаете? – попутно интересовались любопытные верстальщицы.

– Нет, подробностей не знаю.

– Наш шеф пообещал подъехать с минуты на минуту, – бормо­тала одна из теток, щелкая кнопками мыши.

– Вот он и выяснит, а потом нам расскажет, – с надеждой кивала другая. – У него хорошие связи в пресс-центре Пра­вительства об­ласти.

Нужный файл никак не желал попадаться на глаза.

Чечня… Взятки… Незаконное строительство в центре города… Загадочная смерть некоторых неугодных губернатору лиц… Воров­ство чиновников… Головотяпство…

Планы, наброски, куски, готовые статьи, архив напечатанного…

И вдруг текстовый документ под названием: «Я должна об этом написать!» План статьи о маньяке! Факты, места обнаружения и опи­сания всех найденных трупов! Последний случай в кривом переулке!..

– Распечатайте, – распорядился Белозеров, забрасывая в рот две подушечки жевательной резинки.

– Одну минуту…

Скоро у него в руках было чуть больше двадцати листов плотно напечатанного текста. И уже не гражданский, праздный посетитель, а майор спецназа отрывисто отдавал распоряжения сотрудницам изда­тельства:

– Мне необходима карта города.

– У меня есть! Одна из последних… – спотыкаясь о какие-то ко­робки, бежала к ящи­кам своего стола худощавая.

– Отметьте те места, где находили труты, – следовала очередная команда.

Сам же он набирал номер на сотовой трубке Бритого, слушал длинные призывные гудки и смотрел на слаженную работу двух сметливых женщин: первая отыскивала в тексте координаты и дикто­вала их, другая водила пальчиком по цветастым пятнам карты и ста­вила маркером аккуратный крестик. Трубку подняли минуты через две, когда все отметки были исправно нанесены.

– Привет, Японамать. Это Палермо.

Из мобилы донесся заспанный голос сподвижника покойного Зубко.

– Подъем-подъем, дорогой. Понимаю, очень поздно, но мне срочно необходима твоя помощь. Срочно!

Тот что-то невнятно пробубнил о готовности, а майор поставлен­ным голосом отдавал приказы:

– Возьми с собой пару надежных парней, и подъезжайте к скверу, что недалеко от Соборной площади. И прихвати с собой четыре фо­наря. Всё, жду. Поторопись!

Обе женщины заворожено смотрели на него, ожидая следующих распоряжений…

– Спасибо за хорошую работу, – сгреб он со стола карту и, устало улыбнувшись одними уголками губ, направился к двери.

Спустя десять минут Палермо сидел на лавочке треугольного сквера под одиноко горевшим тусклым фонарем, изучая нанесенные на карту отметки. Все проставленные верстальщицами крестики обра­зовывали на бумаге нечто похожее на окружность. И центром этой окружности было та­инственное место, куда вел тот темный загадоч­ный пере­улок…

Глава 14

27 июля

Ночную тишину нарушила трель сотового телефона; дисплей тут же высветил номер Топоркова…

– Чего не спишь, лейтенант? – вместо приветствия спросил майор.

– Какое тут спать! С вами все в порядке? – отчего-то приглу­шенно спросил тот.

– Вроде… А почему ты спрашиваешь?

– Гм… Понимаете ли… В общем, я видел вас недавно в обще­стве… местного кабана. А недалеко был целый его выводок. Кстати, хлопушка на бал­коне – моя работа. Там трое «полосатых» зубы на вас то­чили.

– Так вот в чем дело!.. – рассмеялся «пробитый боевик». – Что ж, молоток – помогла твоя хлопушка. При встрече отблагодарю.

Воодушевленный похвалой молодой офицер оживился:

– За хлопушку, конечно, попало, но это ерунда! Я могу вам чем-нибудь помочь? А, товарищ майор? Мне бы так хотелось опять с вами, как тогда – в горах…

В этот момент у скверика с визгом тормознула ярко-красная, спортивная ино­марка; из салона проворно выскочил коренастый му­жичок. В руках по­блескивал пистолет…

– Подожди пять секунд, – прервал разговор Павел и поднялся с лавочки.

– Палермо! Чё тут у тебя? Стрелка с кем, што ли? – крикнул Японамать, завидев идущего к нему по газону Белозерова.

– Козла одного хочу разыскать, – перепрыгнув через чу­гунное ограждение и прикрыв трубку ладонью, объяснил тот. – Где-то в глу­бине переулка обитает.

– А-а… Я думал, прям щас завалить кого надо, – с разочарова­нием протянул воинственный казах, засовывая ствол за пояс.

– Сколько вас?

– Двое. Торопился, и третьего найти не успел.

– Маловато, черт… Эх, Бивня бы моего сюда!..

– Кого? – захлопал веками узких глаз Японамать.

– Подожди… – и, вернувшись к телефонному разговору, спра­вился: – Ты где сейчас, лейтенант?

– Мы стоим в оцеплении – улицу перекрыли, где машина дымит сгоревшая… Вот я и звоню вам втихоря.

– Освободишься скоро?

– Думаю, да. Пожарники закончили; какие-то медики только что увезли два трупа…

– Два?.. – опешил майор. – Точно два?

– Абсолютно точно, – уверенно подтвердил тот. – На моих глазах дело происходило.

– Странно… Ну хорошо, лейтенант, слушай меня внимательно…

И договорившись о встрече с Топорковым, он повелел Японама­тери садиться в машину. Крутой спортивный автомобиль взревел мощным двигателем, и они в миг оказались у соседнего перекрестка.

– Тут придется подождать – нам позарез нужен еще один чело­век, – вынул сигареты Павел.

Топорков примчался через полчаса. В камуфляже, но без оружия.

Пожав ему руку и отдав пистолет усатого генерала, Павел в двух словах объяснил задачу и скомандовал:

– По переулку идем пешком – там дорога не для та­ких тачек.

Вооружившись фонарями, все четверо вошли в проулок и мед­ленно двинулись меж неказистых зданий с магазинами и учрежде­ниями в первых этажах. Дальше, в мрачной узкой глубине асфальт за­кончился, и начались беско­нечные задворки ка­ких-то промышленных предприятий.

– А чё за козел-то, Палермо? – любопытствовал Японамать, дви­гаясь за лидером по невидимой тропинке и беспрестанно спотыкаясь.

– Маньяк, сдвинутый на убийстве баб, – коротко отвечал Белозе­ров.

– Тот самый что ли?! – изумился сын степей.

– Тот самый. Сегодня, кажется, в лапы этого урода угодила наша с Бритым одноклассница. Ты потише базарь-то, чтоб не спугнуть уб­людка.

Передвижение по еще более сузившемуся проулку сопровожда­лось преодолением сплошных препятствий – приходилось то приги­бать голову, то перепрыгивать черные мазутные лужи или же протис­ки­ваться между кирпичных стен, бе­тонных заборов, деревянных щи­тов или каких-то балок.

Четыре фонарных луча все чаще выхватывали из черного мрака искореженные фрагменты ржавых исполинских козловых кранов, рельсы заброшенной узкоколейки… Затем пришлось обходить рух­нувшие стены краснокирпичного строения. Наконец, они попали внутрь громадного здания…

– Не пойму, цех, что ли какой был? – прошептал казах, приметив высоко над головой перекрытия из бетонных плит.

– Похоже на то, – так же тихо отвечал майор. – Внимательно смотрите под ноги – ищите свежие следы. Его логово где-то рядом.

Они дважды обошли цех. Всюду валялся мусор и не­понятные об­ломки. Попадались окурки, разбитые бутылки из-под спиртного, пус­тые коробки от соков… Однако все это было покрыто слоем старой пыли; свежих следов не отыскалось.

И вдруг Японамать, забывшись, закричал:

– Смотри, Палермо!

На цементном полу рядом с кучей мусора что-то блестело. Быв­ший начальник охраны Бритого поднял предмет из желтого металла, осветил его фонарем…

– Ее часы, – узнал находку Белозеров, – Братва, ублюдок пря­чется здесь! Это ее часы!..

И он, стал с грохотом откидывать в сто­рону от основания бетон­ной колонны металлический хлам.

– Люк, Павел Аркадьевич, – пробормотал лейтенант, приподняв погнутый железный лист.

Майор выдернул из-за пояса бесшумный пистолет, направил его вместе с фонарем на квадрат люка и приказал:

– Открывайте!

Из черноты пахнуло затхлой вонью.

На край дыры опиралась длинная металлическая лестница, кри­вые ножки которой тонули в черной жиже непонятного происхожде­ния.

– Чё делать-то будем? – нервно поинтересовался казах.

– Одного человека на всякий случай оставим здесь наверху, – решительно проговорил спецназовец. – Остальные пойдут со мной вниз.

– Филин, останешься сторожить люк. Ствол с тобой?

– Угу, – довольно буркнул назначенный караульщик.

– Нет, Японамать, не годится, – возразил Павел, – эта лазейка, возможно, является единственным ходом в подземелье. Давай-ка, ос­тавим здесь моего парня – он, как-никак, спецназовец.

Выказывая готовность исполнять приказ, Топорков передернул затвор пистолета.

– Смотри в оба, лейтенант! – предупредил майор. – Не исклю­чено, что это ловушка. Прикрой спину стеной или колонной и свети по сторонам. В случае чего – пали, чтоб мы услышали.

– Я все понял, – отвечал тот.

Трое мужчин друг за другом спустились по лестнице, и исчезли в недрах странных подземных ка­та­комб…

* * *

– Прикрываешь нас сзади. Будь внимателен, – ткнул Палермо пальцем в грудь бандита по кличке Филин.

На самом деле Филин видел в темноте не лучше других. Фамилия была Филимонов, вот и прицепилось. Однако четкие приказы атлети­чески сложенного мужика, к коему уважительно относился даже на­чальник охраны банды Бритого, исполнял беспрекословно.

– Японамать, идешь вторым, направляй луч мне под ноги, а я свечу вперед и по сторонам, – закончил инструктаж Белозеров.

В таком порядке они и тронулись по коридору, похожему на за­брошенную канализацию, некогда построенную для слива использо­ванной фабрикой воды.

Краснокирпичные стены с непонятными нишами сменялись ров­ным бетоном; под ногами то противно хлюпала все та же густая жижа, то шуршала сухая почва; местами валялись обрезки насквозь проржа­вевших труб, и всюду присутствовал невы­носимый гнилост­ный запах. Около пяти минут они продвигались прямо по сумрачному коридору и вдруг упер­лись в ог­ромную, наваленную чуть не до свод­чатого потолка кучу строительного мусора. Пришлось ненадолго при­тормозить…

Тупик обследовали до тех пор, пока майор не заметил прикрытый останками изломанной вагонетки проход направо. Дружно двинулись в открывшуюся нору, которая привела их к развилке – один путь ухо­дил дальше в непроглядную мглу, другой заманивал в неизвестность зияющей черно­той влево. Трое мужчин остановились, пытаясь осве­тить ходы и, га­дая, который из них выбрать…

– Надо бы знаки оставлять, – прошептал казах. – Как потом до­рогу назад найдем?

И принялся что-то выцарапывать на кирпичах острым углом ме­тал­лической зажигалки.

– Самый простой способ – постоянно держаться одной стены, – вспомнил Белозеров правила какой-то детской игры, – тогда обяза­тельно придешь к выходу.

– Да… Если хватит жизни, – вздохнул Филин.

Но едва он произнес эти слова, как в левой дыре послышался не­понятный шорох. Все три луча мгновенно скользнули в ту сторону…

– Затылки прикрывай! – напомнил майор молодому бандиту, вглядываясь во мрак, – иначе тявкнуть не успеешь, как продырявят!

Одна полоска света послушно ушла назад, а две продолжали ша­рить по сте­нам. Разглядеть в узком ответвлении причину загадочных звуков, по­тревоживших здешнюю могильную тишину, не удалось.

И все же троица, ведомая спецназовцем, двинулась именно туда.

Шаги, неровный топот, нервозные смешки казаха…

Они прошли еще две сотни метров и увидели следующую раз­вилку.

– Тут был звук, – уверенно заявил Японамать. – По глухим норам он далеко распространяется.

– Возможно…

И точно подтверждая предположение, из левого хода вновь до­несся шорох – кто-то удалялся, подволакивая ногу.

Филин тихо прошептал:

– Там должны остаться следы…

На что майор беззвучно указал напарникам вниз – они стояли на твердой сухой поверхности, а не посреди мерзких жидких зловоний. На та­кой почве следов не найти.

– Вперед. Он где-то недалеко, – ломанулся в дыру Белозеров.

Своды едва не касались плеч, по стенам расползалась плесень, похожая на клочки белоснежной ваты. Довольно быстро они добра­лись до пересечения двух подземных ма­гистральных каналов.

Вновь короткая заминка…

– Куда теперь? – вертит и фонарем, и головой одновременно низ­корослый сын степей.

– Слышали? – вдруг опять показывает влево и замирает его при­ятель Филин.

Да, снова шарканье ног, и снова таинственный «кто-то» уходит влево. Кажется, он ведет их по большому кругу. В этом они убежда­ются, опять наткнувшись на кучу строительного мусора…

– Та же самая куча, – прерывистым шепотком докладывает Япо­намать, вскарабкав­шись на самый верх и осветив противоположную сторону нагромож­дения. – Там вагонетка внизу валяется, за которой мы нашли про­ход…

– Ясно. Вот что, братва, этак нам тут три дня плутать придется, – пони­мает безнадежность усилий Палермо. – Поступим по-другому: вы возвращаетесь той же дорогой обратно, а я перебираюсь через му­сор и гоню его отсюда на вас.

– Согласны, – кивает скуластый казах.

– Если повстречаете эту гниду – убивать не торопитесь. Допро­сить с пристра­стием надо о пропавшей девчонке.

И майор полез по куче строительных отходов, да, вспомнив, что головорезы Бритого никогда не служили в элите спецназа, остано­вился и строго наказал:

– Увидите горящий фонарь – подайте голос, но будьте при этом осторожны! Я в ответ обязательно шумну, а если ответа не услышите, значит впереди чужой…

* * *

Топорков прикурил сигарету, хорошенько осмотрелся и удовле­творенно кивнул – майор Белозеров и в этой непростой ситуации су­мел разо­браться, выдав неплохой совет: лучше прижаться спи­ной к чему-ни­будь большому и непробиваемому, а не стоять истука­ном по­среди от­крытой площадки. Тут и не уследишь, как кто-нибудь под­ползет с любого боку.

Докурив, лейтенант пульнул в черноту люка окурок. Балансируя и переступая через груды хлама, пробрался к колонне. Развернувшись спиной к бетонному монолиту, посветил фонарем влево, вправо, впе­ред и остался чрезвычайно доволен. Позиция впе­чатляла. Охраняе­мый объект – вход в подземелье, находился в паре метров, а сам он был почти недосягаем – чтоб добраться до него, вынырнув из темных закоулков необъятного цеха, следовало столь же долго и с тем же грохотом ковылять через горы мусора.

Прислушиваясь к каждому шороху, Топорков принялся экспери­ментировать: посветил вверх, вбок. Потом на пару секунд и вовсе вы­ключил фонарь – проверил, сколь непроглядны окружавшие его по­темки. Включив, опять по­слал луч влево…

Из сознания офицера-спецназовца сами собой ушли опасения страшного люка, открывавшего ход в неизведанную бездну – туда спустились люди, ведомые решительным майором, и теперь вряд ли снизу могла исходить опасность для его жизни. Опасными представ­лялись темные углы, бесформенные нагромождения негодного обо­рудования и про­чие местечки, куда не доставал жиденький луч его фонаря.

А тем временем именно из квадратного, черного жерла беззвучно выныр­нула чья-то рука. Кто-то с тихой осторожностью, зная наизусть каж­дую сту­пеньку и словно предугадав ход мыслей юного карауль­щика, поднимался по лесенке. Согнутая тень бесшумно скольз­нула к лейтенанту. Тот приглу­шенно вскрикнул, повалился, фонарь потух… А спустя мгно­вение тело Топоркова закувыркалось по переклади­нам лесенки вниз, где глухо шмякнулось в глянцевую жижу.

Темная фигура спустилась следом, лесенка вылетела наверх и с грохотом упала на хлам возле открытого люка.

– Бог помощь!.. – проскрипел в зловещей тишине неприятный голос.

И человек, неплохо ориентируясь в темноте, поспешно поковы­лял по узкому проходу, неловко вскидывая левую и слегка подвола­кивая правую ногу…

* * *

– Слышь, тыл прикрывай! Хорошо прикрывай, слышь, Филин?.. – твер­дил казах, заученно повторяя предостережение опытного Па­лермо.

Парень то пятился, то шел боком; смотрел то вперед, чтоб не спотыкаться, то назад, где луч ощупывал пугающую, враждебную темноту. Сам же Японамать, держа в левой руке фонарь, а в правой огромную «беретту», осто­рожно двигался по проклятой каменной кишке.

Без отчаянно смелого и проворного Павла, скорость передвиже­ния по лабиринтам заметно снизилась. Но вот впереди показался пе­рекресток двух магистральных каналов.

Так, осторожно осмотреться…

Никого. Теперь направо. До следующего поворота далеко – мет­ров двести с лишним.

– О-о, мля! – внезапно кричит казах, запнувшись обо что-то неви­димое.

Фонарь его падает, гаснет. Как падает и сам казах.

А замыкающий отчего-то молчит. Не реагирует на оплошность друга, не спешит помочь, подсветить своим источником…

Луч его фонаря с необъяснимо-странной неподвижностью смот­рит в одну точку – куда-то в плечо Японаматери…

Ругаясь на своем языке, тот шарит по земле, находит…

– Чё, мля, застыл?! – чуть не орет он в исступлении, снова щел­кая кнопкой вклю­чения.

Молодой напарник сидит, привалившись к стене и безвольно свесив плечи. Го­лова касается темно-красного ряда пористых кирпи­чей. Затылок чем-то размозжен. Черный фонтанчик пульсирует из проломленной кости. Угасает, угасает… Струйки крови по спине…

– Сука!! – вскакивает низкорослый сподвижник Бритого. В ис­ступлении он несколько раз пинает стену и снова его тонкий крик ог­лашает безмолвные лабиринты: – Сука-а-а!

Двадцать торопливых, яростных шагов назад и пять выстрелов прямо. Быть может, убийца там.

Казах не знает.

Или слева, откуда только что пришли. Пять выстрелов туда и снова:

– Сука!!!

Нет, шорох справа.

– О-у-у! – оставшиеся пять пуль посылаются на звук. – Я покажу тебе, кто такой – Японамать!!!

Пустой магазин выскакивает под ноги.

Взъерошенный и возбужденный коротконогий мужчина вразва­лочку бежит туда – вправо, где они еще не были – в неизвестность. Нашарив в кармане запасную обойму, пихает ее в рукоятку. На ходу никак не может попасть…

Впереди поворот.

Остановиться и спокойно перезарядить оружие – подсказывает разгоряченный ра­зум.

Всё, магазин на месте. Затвор сухим щелчком слетает вперед, за­гоняя первый патрон в ствол. И опять шарканье чьих-то ног совсем близко…

Не страшно – сейчас он к бою готов. Где эта сволочь?

По дальней стенке бочком, фонарным лучом заглядывает за угол…

И сразу выстрел в темноту! Второй!

Тихо…

Нет – слышны шаги. И приглушенный вздох, похожий на страда­ния раненного человека, держащего внутри свой рвущийся наружу стон.

– Попал! – довольно шепчет Японамать и бежит, часто перестав­ляя кривые ножки. – Попал! Попал!..

Сухая пыль в норе кончается. Опять впереди поблескивает жижа. Казах скорее по привычке немного замедляет бег – боится поскольз­нуться.

Сейчас… Сейчас достигнет середины лужи.

Луч вырывает из темноты конец лужи – сухой противоположный край… Жирные отчетливые следы! Точно – он напал на след! Кто-то прошел этой дорогой совсем недавно. Пятнадцать… двадцать секунд на­зад!

От радости Японамать еще дважды палит вперед. Он на верном пути! Вот только преодолеет эту чертову лужу. Шаги становятся уве­реннее, шире…

И вдруг ступня вместо опоры под черным глянцем находит… пустоту. Невысокий мужчина неловко взмахивает руками, фонарь чертит лучом света по серо-зеленому своду и, описав дугу, падает на сухой грунт, до коего оставалось совсем немного. За миг до его паде­ния раздается отвратительный чавкающий звук, точно огромная жаба прихлопывает плоским ртом пролетавшую мимо добычу. Фонарь от удара не меркнет, а освещает ожившую, от­вратительно ко­пошащуюся массу…

– О-у-у!! – раздается оглушительный крик, едва измазанное лип­кой дрянью лицо угодившего в ловушку казаха появляется над по­верхностью бездонной лужи.

Он беспомощно барахтается, пытается зацепиться за край непо­нятной ямы. Края такие же скользкие, как и руки, как и все остальное вокруг – ухватиться не за что. А липкая жижа не отпускает, напротив – все настойчивее тянет вниз. Японамать бешено перебирает нож­ками, пытаясь оттолкнуться хотя бы от густоты… Но все старания напрасны – он теряет силы, сбивая дыхание и очень скоро понимает: са­мостоятельно из ловушки не выбраться.

– Па… Пале… Пале-ермо-о-о!! – орет он изо всех сил.

Тянутся томительные секунды…

Ну, наконец-то. Слышатся поспешные шаги – это он, всесиль­ный, надежный Палермо спешит ему на помощь. Однако из-за фо­наря, светящего чуть не в лицо, ни­кто не появляется. Японамать про­должает бороться за жизнь…

– Палермо! Ну, чё, мля?! Ты где? – жадно глотая воздух, сипло возмущается он.

– Я здесь, – раздается надтреснутый голос, и к тонущему в жиже чело­веку из мрака тянется спасительный конец длинного куска арма­туры.

Бывший охранник Бритого выплевывает изо рта грязь, матерится и с надеждой протягивает руку…

Но неожиданно желанная «соломинка» превращается в страшное оружие – металлический штырь резко набирает скорость, и слегка за­остренный конец его насквозь пробивает шею беззащитного казаха.

Спустя минуту мертвое тело, подгоняемое тем же штырем, исче­зает с поверхности ужасного месива. Черный глянец затягивается, снова становится ровным, и снова представляется безобидной мелкой лу­жицей, готовой принять непосвященного в смертельные «объятия».

* * *

Белозеров преодолел строительный мусор и оказался около от­брошенной в сторону вагонетки. Справа чернела пустотой та ветка, по ко­торой они шли сюда, едва спустившись в найденный посреди цеха люк. Тащиться по ней обратно к выходу – бессмысленно. Там остав­лен сторожем надежный Топорков.

Да и задумка состоит в другом.

Он нырнул в проход за вагонеткой и быстрым шагом направился к первой развилке. Возле нее немного задержался – прежде чем свер­нуть влево, хорошенько осмотрел начало того рукава канализации, где они еще не побывали. Фонарь неплохо освещал ближайшие мет­ров двадцать.

Никого…

Он поворачивается, чтобы идти дальше, как вдруг отчетливо слышится серия выстрелов. Пять громких выстрелов подряд! Пальба с одинаковой силой доносится с двух направлений: и сзади, откуда только что явился, и оттуда, куда собирался топать.

«Ага, стало быть, расстояние примерно равно, – успел подумать он прежде, чем вдали прогрохотала следующая серия. – Это палят где-то в районе перекрестка подземных магистралей!» И он с осто­рожной поспешностью двинулся вперед, по намеченному маршруту.

Темень. Светящейся пары фонарей впереди не видно. Сзади, куда иногда скользит желтый луч, пусто.

Опять стрельба! Чего они там вытворяют?! Он же предупреждал, просил не убивать маньяка!..

Вторая развилка. Налево. До нужного перекрестка не более двух­сот метров.

Кажется, виден слабый свет, падающий откуда-то справа. Кто-то кричит, зовет на помощь…

Нет, показалось. Абсолютный мрак. И тишина…

И что-то непонятное слева у стены… Будто опять мусор. Или че­ловек?..

Человек. Дружок казаха – Филин. Мертв, проломлен череп.

Сомнений больше нет. Маньяк где-то рядом!

Майор в последний момент замечает тонкую проволоку, натяну­тую поперек узкого прохода. Спас наметанный взгляд, способный даже ночью средь высокой травы или на каменистой тропе выхватить излюбленный чеченскими боевиками сюрприз – растяжку. Концы проволоки прикручены к забитой в землю арматуре. Видно шедший первым казах споткнулся, а прикры­вающий тыл отвлекся, зазевался и… полу­чил смертельный удар в затылок.

Жаль парня!..

Ну, вот и перекресток.

И где же носит Японумать? Палил-то, верно, он…

Шаги справа. Кто-то уходит, подволакивая одну ногу!

Бегом по прямому как стрела коридору. Впереди лужа с чернею­щей жижей. Плевать, не сбавлять обороты!

Прыжок!.. Приземление.

Пятка правой кроссовки будто скользнула вниз, провалилась, од­нако вес тела быстро переместился на носок. Сотня метров в прежнем направлении и резкий поворот вправо.

Обе ладони спецназовца вспотели от нетерпения настичь уб­людка – и та, в которой фонарь, и та, что сжимает рукоятку бесшум­ного пистолета. Сейчас луч света выхватит из темноты чью-то спину. Чудятся вздохи, тяжелое, прерывистое дыхание. Стрелять нельзя – нужно допросить эту гниду, выведать про Ирину. Потом он обяза­тельно продырявит ему башку всеми оставшимися в обойме пулями! Дабы не было долгих следствий, судов, трех пожизненных сроков… Таким среди людей не место!

Сейчас-сей­час, еще несколько секунд погони…

Но что это?..

Впереди канализация становится немного шире, сводчатый пото­лок взмывает на пару метров вверх, вероятно и пол где-то ниже об­щего уровня… Но пола не видно – внизу вода и сплошное нагромож­де­ние труб. Возможно, это расширение служило отстойником или чем-то вроде того. Вдоль правой стены высится штабель полусгнив­ших труб; у левой – нагромождение огромных ржавых кранов с круг­лыми венти­лями на штоках с резьбой. Пройти можно лишь посере­дине.

«Здесь ему спрятаться негде, – полагает майор, решая продол­жить погоню, – все просматривается вдоль и поперек. Он где-то дальше».

Но прежде чем двигаться мимо связки труб, схваченной сталь­ным тросом, Павел все ж задерживается – заглядывает за нее. Нет, и там, между трубами и се­рым бетоном – никого. Вперед! Ему не уйти!

Внезапно справа сзади раздается резкий щелчок, похожий на звук рвущейся струны.

Он оборачивается – сорван трос-стяжка. С диким лязгом и грохо­том трубы съезжают вниз, прыгают, бьются друг о друга, угрожающе надвигаются прямо на него…

Белозеров пятится назад. Но сзади огромные краны и отступать не­куда.

Несколько первых подлетевших к нему труб удается перепрыги­вать; а следом летят остальные. Нога за что-то задевает, он едва не падает, но правая рука с зажатым пистолетом находит холодную стену…

Сильный удар по левой ноге. Он еще не упал.

Снова прыжок. И ужасный удар по обеим ногам, от которого сы­плются искры из глаз.

Спецназовец не успевает увертываться, и трубы сносят, подми­нают его под себя, заваливают…

В последний момент он замечает странную фигуру, выжидающе наблюдавшую за этой катастрофой с того места, что было закрыто дальним торцом рухнувшего штабеля. Павлу не хва­тило каких-то трех шагов, чтобы увидеть его и…

Глава 15

27 июля

Минута ли прошла после того, как успокоился и отгремел по­следний огрызок трубы, или несколько секунд – майор понять был не в силах. Он лишь открыл глаза, сморщился от боли, тряхнул головой, осмотрелся…

Его зажало между исполинскими кранами. Фонарь по-прежнему светил в левой руке; пистолет куда-то подевался. С трудом оттолкнув давившее в плечо ржавое жерло трубы, он понял, что сам выбраться из-под завала не сможет.

Кто-то подошел, остановился в паре метров – ближе не позволял завал… Этот «кто-то» тяжело дышал и не произносил ни слова.

Спецназовец приподнял фонарь, осветил подошедшего. Криво усмехнулся: сгорбленная фигура, одетая в какие-то жуткие лохмотья; изуродованное непонятными опухолями лицо, похожее на львиную морду; страшной пустоты взгляд; скрючен­ные пальцы. И жуткий смрад, перебивающий даже многолетнюю засто­явшуюся вонь про­мышленной канализации. Это был запах гниющей плоти. В руках вы­родка Павел заметил трехметровую арматуру с за­точенным концом – неплохое оружие для здешних катакомб.

Маньяк издал утробный звук, недовольно прищурился на свет, повел своим копьем. Острие приблизилось к шее придавленного тру­бами мужчины. Затем отъехало назад – серийный убийца размах­нулся, но медлил с последним ударом. Видно смаковал предстоящую расправу над последним из тех, кто осмелился вторгнуться в его вла­дения.

– Ну, давай, долбогрыз вонючий, чего тянешь?! – прорычал Бело­зеров.

Маньяк замер с занесенным копьем, недоуменно повел головой.

– Как ты сказал? – противно проскрежетал его голос.

– Вот урод! К тому же еще и глухой.

Но тот почему-то плавно опустил грозное оружие и нереши­тельно произнес:

– Палермо, это ты?..

Теперь офицер изумленно застыл, вглядываясь в уродливого че­ловека. Луч фонаря вновь ис­следовал лицо убийцы, но скорее не внешность его, а некие смутные подозрения заставили Павла оше­ломленно прошеп­тать:

– Не понял… Ганджубас?!

– Я… Я, Палермо, – выронил он из рук страшную арматурину.

В неистовом порыве Ванька Старчук а точнее тот, в кого превра­тился смазливый красавчик, обаяшка и дамский любимчик, принялся одну за другой раскидывать в стороны трубы…

Вскоре майор почувствовал облегчение, кое-как вытащил по­страдавшую от ударов левую ногу, скинул с себя последнюю желе­зяку и попытался встать. Рука наткнулась на лежащий в воде писто­лет…

– Что ж ты вытворяешь, Ванька? – свободно вздохнул он, кое-как обретая вертикальное положение.

Помолчав, тот отвечал дрогнувшим голосом:

– Да, Палермо… Вытворяю вот… Боюсь, я уже не человек. Я – жи­вотное, зверь…

– Первый к тебе вопрос, – потирал ушибленные голени спецна­зо­вец, – ты ведь уволок сегодня молодую женщину с улицы, не так ли?

– Было дело…

– Так… Она хоть жива?

Потупившись, Ганджубас молчал.

– Нет, Ванечка ты не зверь, – продолжал Белозеров. – Зачем зве­рей-то обижать? Они убивают, чтоб самим с голоду не подохнуть. А ты злобствуешь забавы ради! Уже и до своих добрался…

– Я не знал, что это ты, Палермо! У меня и глаза-то почти уж не видят. Только слышу хорошо, руками стал лучше чувствовать…

– Не обо мне речь. Ты Юльку-то нашу, зачем убил?

– Какую Юльку?.. – растерянно молвил Старчук.

– Какую!.. Нашу Юльку – Майскую. Пару недель назад я был в морге на опознании. Оперы сказали твоих рук дело – до позвонков перерезана проволокой шея. Изнасилована… Да я и сам видел своими глазами!

Тот опять молчал в немой оторопи, в шоке…

Потом еле слышно про­бормотал:

– Припоминаю. Мне тогда показался знакомым голос, но я… не поверил.

Протяжно шмыгнув носом, потерянно спросил:

– Закурить-то у тебя имеется?

Павел распрямился; правая ладонь сжимала пистолетную руко­ятку, левая – с фонарем, потащила из кармана слегка промокшую пачку сигарет. Ле­дяным тоном он произнес:

– Ты не ответил на мой первый и главный вопрос: жива ли та женщина, ко­торую ты уволок с улицы час или полтора назад?

– Да… она жива. Я ее пока не трогал – вы своим вторжением по­мешали, – трясущимися руками дос­тавал тот сигарету, торопливо прикуривал. На каждой из его ладоней недоста­вало по два пальца…

Узнав, что Ирина жива, Палермо с облегчением вздохнул. Осве­тив завал из труб и оба выхода из расширенного участка канализа­ции, приказал:

– Веди меня к этой женщине.

– Постой. Скажи… – прежде чем повиноваться, с негромкой на­сторожен­ностью справился Ганджубас, – Там наверху, ты… расска­жешь обо мне?

– Не знаю. Ты нарушил нашу клятву. Не знаю… В какую нам сторону?

– Выходит, нарушил, – мужчина неопределенного возраста кач­нул головой, постоял в молчаливой задумчивости, точно в оцепене­нии, потом указал в обратную сторону, откуда пришел Па­лермо: – Туда…

Жадно – в несколько затяжек он докурил сигарету, подхватил свое длин­ное незатейливое колющее оружие и на ощупь, но довольно уверенно перебрался через трубы. У входа в узкий коридор остано­вился в ожидании ста­рого приятеля. На отвратительном лице про­мелькнула зловещая улыбка…

* * *

– Что с тобой произошло? – следуя по узким «норам» за Иваном, недоумевал Бело­зеров. – Почему ты здесь оказался?

А тот шел неторопливой походкой, неловко вскидывая левую и слегка подволакивая правую ногу, и в такт несоразмерным шагам от­вечал:

– Когда ты приезжал последний раз… ну, помнишь – все вместе в подвале до глубокой ночи бухали? Так у меня тогда уж какие-то пятна пошли по телу. Думал: херня – пройдет… А их все больше. И не сходят. Я и с бабами знаться вскоре перестал – нормальные-то люди от такого дела как чети от ладана шарахаются. Чую: не на по­правку организм идет, а совсем, значит, наоборот – усугубление меня корежит. Пятна постепенно превра­щались в красно-коричневые узлы, а после в язвы. Тут и мать засуетилась – заставила по врачам хо­дить…

Они потихоньку дошли до угла; повернули налево. Павел под­свечивал фонарем дорогу, но Ганджубас и без света неплохо ориен­тировался в здешних, ставших ему родными, коридорах. Скорее по привычке он прислушивался к звукам собственных шагов и вы­став­лял перед собою тупой конец арматуры.

– От наших-то горбатовских докторов пользы не было, – только послед­ние деньги с нас тянули, – глухо продолжал он печальное по­вество­вание. – Распродала мать кое-что, стала меня возить в другие города, по санато­риям, лечебницам… Одно время я почувствовал об­легчение.

– Почему же не долечился? – нетерпеливо спросил майор, ко­гда тот замолчал.

– Ну… во-первых, умерла моя мама вскоре, и все лечение прахом по­шло. Сам-то – в оди­ночку, не больно походишь по врачебным ин­станциям, когда тело, вклю­чая опухшую рожу, покрыто струпьями, гниет, воняет и крово­точит. Ко­гда кондукторы кроют матом и гонят из транспорта; пацаны ки­дают камнями, и каждый легавый норовит пнуть ногой в живот…

– Разве нельзя было обратится к нашим? Почему не разыскал Бритого, Клаву, Юльку?..

– А!.. – махнул Старчук свободной рукой. – Там такое заверте­лось – я и опомниться не успел – мать на сороковой день помянул и… оказался на улице. Мы квартиру собирались менять на меньшую, с тем, значит, чтоб на лечение разницу потратить. Вот меня риэлтор­ская фирма-то и кинула. Суки… Без жилья, без копейки денег, в до­машних тапоч­ках посреди зимы! Ну и началось: подвалы, котель­ная, кана­лизация… Пару раз я пытался наших-то отыскать. Но Бри­тый с Клавой тогда в серьезных разборках увязли – конкурентов от­стрели­вали и шифровались; Юлька в шлюхи подалась – даже мать ее меся­цами не видела; Валерон просто исчез с горизонта. В общем, не сло­жилось. А во-вторых, понимаешь ли…

Они остановились, не дойдя пяти шагов до черной жирной лужи. Ганджубас посторонился, словно предлагая Палермо пройти по грязи первым…

– Так что, во-вторых? – переспросил майор.

– Таких, как я не лечат, Палермо. Нас изолируют. В лепрозориях. Мне в самом начале один из умных докторов намекнул: еще пару лет и форма твоей болезни станет опасной для окружающих – готовься, дескать, остаток жизни за колючей проволокой провести. Вот я и по­селился в здешних норах – все посвободней, чем там. Так вот…

Два одноклассника молча стояли на краю черной лужи, покуда один из них не очнулся.

– Нам к тому перекрестку, где сходятся две магистрали, – про­скрежетал Ганджубас, – а от перекрестка направо. Она жива, я ее не трогал…

– Ну, так пошли, – предложил спецназовец.

– Подожди. Ответь мне честно: ты всем расскажешь и… назо­вешь мое имя?

Павел закурил, затянулся дымом, выдохнул:

– Ты, Ваня, хорошо помнишь нашу клятву?

– Ну, так… частично. Иногда вспоминал. Не предавать своих то­варищей и… что-то в этом роде.

– В этом роде!.. – покривился Белозеров и про­диктовал на память продолжение: – «Клянусь, что ни взглядом, ни словом, ни по­ступком не причиню друзьям своим вреда или под­лости. Клянусь все­гда слу­жить им надежной опорой и верным союз­ником». Так дикто­вала нам Юлька. А мы за ней хором повторяли. Те­перь вспомнил?

Иван молчал, потупив голову…

– Не переживай – я данного когда-то обещанья не нарушу, – твердо произнес майор.

– А в конце?.. – вдруг встрепенулся Ганджубас, и Павлу показа­лось, будто в глазах его блеснули слезы. – Что в конце клятвы гово­рила Юлька, не помнишь? Перед тем как потушила в ладони окурок.

– Если же я нарушу эту священную клятву, пусть меня со­жрут крысы в таком же подземелье и останки мои никто никогда не оты­щет, – проговорил он и шагнул к луже.

– Постой, – окликнул его хозяин лабиринтов. – Я хочу предупре­дить… Тот люк, через который вы сюда проникли, за­крыт. Вернее, нет лестницы – теперь там не выбраться.

– Как нет лестницы? – насторожился спецназовец. – А тот… па­рень, что дежурил у люка?

– Внизу он лежит. Мертвый…

Палермо снова изо всех сил сжал рукоять пистолета.

– Лучше поискать выход там, где находится эта женщина, – про­должал скрипучим голосом Иван. – Это очень далеко… Все время прямо и как будто вниз, под горку. Там и найдете выход. Бог вам в помощь…

Бочком он оттеснил товарища от жижи, повернулся, и первым пошел своей странной, шаркающей походкой к перекрестку.

Подняв пистолет, Павел осветил затылок Старчука фонарем и стал плавно давить на спусковой крючок…

Но за мгновение до вы­стрела произошло невероятное: тело при­ятеля вдруг ухнуло куда-то вниз; густая жижа издала чавкающий звук и с головой его погло­тила.

Лишь секунду молодой мужчина потрясенно взирал на ровную гладь лужи, которую ошибочно считал тонким слоем невысыхающей грязи. Затем ринулся вперед, нащупал ногами край этой непо­нятной бездны, запустил в нее руку, стал быстро ша­рить в тягучем липком месиве…

Есть! Ладонь почти сразу же натолкнулась на тело.

Он ухватил его за одежду и с трудом выволок из беспощадной пучины.

Принялся спешно очищать рот, нос от жижи и… остановился, понимая: этого человека уже никогда не оживить.

Перед ним лежал труп Японаматери…

Эпилог

27 июля

Ранним утром, едва забрезжил серый рассвет, из заросшего гус­тым кустарником канализационного жерла, пробитого в береговом холме, по­качиваясь, вышли три человека. Мужчина крепкого тело­сложения, обнимал и осторожно вел хрупкую стройную девушку по огромному бетонному желобу, полого спускавшемуся к самой Волге. Следом, прихрамывая и держась за окровавленную голову, плелся молодой парень в заляпанной грязью камуфлированной форме…

Когда-то в этом местечке – в стороне от жилых районов, бу­шевал поток отврати­тельно пахнущих заводских стоков, а сейчас здесь было сухо и тихо. Лишь застарелый неприятный запашок, исходя­щий из черного отверстия большой трубы и разносящийся по округе ду­нове­ниями легкого ве­терка, напоминал о тех давних временах.

Все трое вплотную подошли к реке, окатывающей мел­кими вол­нами серые потрескавшиеся плиты. Ни слова не говоря, девушка сбросила обувь, оде­жду и вошла в воду. За ней последовали и муж­чины…

После купания плечистый здоровяк достал из кармана квадрат­ный лоскут темно-зеленой ткани, распустил его на несколько полос, и девушка ак­куратно перебинтовала пареньку голову.

Затем молодой человек засобирался, сбивчиво объясняя внезап­ную по­спешность:

– Нужно успеть добраться до общаги… привести себя в порядок до утреннего построе­ния.

– А это? – кивнул на голову мужчина.

– Как-нибудь замаскирую. Под кепкой…

– Понятно. Послушай, я вот о чем хотел спросить… Ты уверен, что в сгоревшей машине было только два трупа?

– Сто пять процентов, – пожал тот плечами. – Мы подъехали, ко­гда она еще горела. Все вокруг обшарили, обыскали – так приказал подпол­ковник. А медики потом извлекли и увезли два сгоревших тела.

– Понятно… – снова повторил крепко сложенный мужчина и по­жал его руку: – Ну что ж, счастливо тебе, лейтенант.

– И вам, – кивнул тот в ответ и, заметно припадая на правую ногу, направился вдоль берега.

Мужчина помолчал, глядя ему вслед, и вдруг окликнул:

– Топорков!

Паренек остановился, обернулся…

– Ровно через десять месяцев я отправлю в штаб ПУрВО офици­альный запрос по поводу твоего перевода в нашу команду.

– Правда? – расцвел мальчишка в улыбке.

– Истинная правда. Так что приблизительно через год встретимся на Кавказе. Надеюсь, за это время ты не остынешь и не превратишься здесь в Горбатове в… паркетного спецназовца.

– Ни за что! – крикнул лейтенант. – Я сам хотел вас, Павел Ар­кадьевич, попросить об этом, да как-то… стеснялся.

Радостно подкинув вверх пятнистую кепку, поймал ее, залихват­ски напялил на перебинтованную голову и зашагал, забирая вправо от реки – туда, где начинал просыпаться город.

Около получаса, пока сохла, раскачиваясь от дуновений легкого ветерка на ветках кустарника выстиранная одежда, они сидели, при­жавшись друг к другу и молчали.

Наконец, задумчиво глядя на тонкую линию противоположного берега, он спросил:

– У тебя никогда не возникало желания сва­лить куда-нибудь очень далеко? В глухое местечко, в безлюдье, в Тмутаракань – чтоб забыть все проблемы, чтоб ни одна сволочь не отыскала…

Поправляя почти высохшие волосы, она с тихим вздохом отве­чала:

– В первую очередь мне необходимо проводить папу. Похороны состоятся, наверное, завтра.

Сочувственно и с пониманием взглянув на нее, мужчина кивнул.

– А желания… – опустив голову, молвила она, – сейчас у меня имеется масса желаний и пер­вое из них: незаметно и поскорее по­пасть домой…

Он тоже мечтал сейчас о многом. А не хотел только одного: чтобы она сызнова обратилась в деловую горгону журналистского цеха, которая исподволь начи­нала раздражать.

– …Второе: запереться там на все запоры. Как следует отмыться от этого ада. А третье… – отчего-то замолчала она, не окончив фразы.

Мужчина разглядывал ее профиль и красивой формы неприкры­тую грудь, понемногу теряя надежду. Очень скоро – с минуты на ми­нуту она должна придти в себя и тогда… Тогда ненависть к убий­цам отца, помноженная на профессионализм журналистки заставит ее бросится сломя го­лову строчить разгромные статьи по горячим сле­дам, покуда не осело, не развеялось ветром времени облако грандиоз­ной сенсации.

А потом непременно засядет за очерк о чудовищном мань­яке, жерт­вой которого сегодня едва не стала.

Горькая ухмылка промелькнула на его лице и, дабы охладить ее будущий порыв, он проинформировал:

– Заказчик убийства твоего отца мертв.

– И кто же им был? – одними губами прошептала она.

– Стоцкий.

Услышав фамилию губернатора, девушка вздрогнула. Медленно повернув голову, с минуту удивленно смотрела на него…

– Да, ты оказался прав: убивать – муж­ская работа, – кивнув, при­крыла она глаза. – Против таких подонков, как Стоцкий, без твоей профессии, умения и жестких мето­дов просто не обойтись. Да, ты был прав... А мои статьи исключительно для тех, кто чи­тает газеты.

Он хотел что-то ответить, да вдруг почувствовал легкое прикос­новение к ноге. Девушка с нежной осторожностью провела пальчи­ками возле огромного синяка, оставленного одной из падавших на него труб и, прижавшись щекой к мужскому предплечью, закончила недоска­занную чуть раньше фразу:

– А третье мое желание самое заветное и самое давнее и самое сильное. Ты хо­тел бы услышать о нем?

– Да. Если это не связано с интервью, задуманным еще в школе.

– Нет, – улыбну­лась девушка. – Оно касается совсем других на­ших отношений. Я с первого сентября ты­сяча девятьсот девяносто вто­рого года тайно мечтаю об одном. Чтоб ты меня крепко обнял и по-настоящему поцеловал…

Дальше он говорить ей не позволил…

Натянув на себя успевшую просохнуть одежду, они собирались отправиться к ней домой.

– Мне кажется, будет лучше от него избавиться, – опасливо по­косилась де­вушка на писто­лет.

Мужчина поднял с бетона бесшумное оружие Ва­лерона, покру­тил его в руках, вынул и вставил обратно обойму с ше­стью не­обыч­ными патронами, погладил матовый бок с буквами «ПСС» и сби­тым номером…

– Знаешь… Что-то мне подсказывает: нас еще ждут впереди про­блемы. Ра­новато от него избавляться, – привычным движением сунул он ору­жие за пояс и об­нял ее за талию. – Ты готова?

– С тобой, мой любимый, куда угодно, – кивнула она и, прильнув к его силь­ному плечу, заша­гала рядом.

* * *

Приблизительно в это же время утренняя смена бродяг и нищих шерстила ряды городских мусорных баков – выгребали то, что было выброшено жителями ближайших домов за ночь.

В одном из самых «козырных» районов в одиночку, без напар­ника ковырялся в баках бомж лет тридцати пяти. Неожиданно на тро­туаре появился соперник – такой же оборванец в раздолбанной обувке. Конкурент заметно прихрамывал, часто и воровато огляды­вался и быстро приближался к рядочку заветных контейнеров. В од­ной руке он нес набитую чем-то пузатую торбу, другая – пере­бин­то­ваная, покоилась на перевязи возле груди.

– Э-э! – настороженно выглянув из-под серого капюшона, огла­сил возмущенным рыком спящую округу хозяин здешней помойки. – Т-ты ч-чё!.. Совсем н-нюх п-потерял!!

– Чего горланишь, Печкин? – тихо остудил его пыл старик. – Своих не уз­наешь?

– А-а!.. Эт-то ты, – сразу сбавив громкость, радостно закивал мо­лодой.

Он едва умел говорить. Вероятно, когда-то перенес тяжелую травму головы или клиническую смерть.

– Держи, это тебе.

Старик подал торбу; а тот, жадно схватив ее, с довольным любо­пытством за­глянул внутрь. Выудив гроздь спелых бананов, стал бы­стро поедать один за другим…

– А г-где твои усы? И ч-чего ты п-побит-тый, в б-бинтах? – по­любопытствовал, не отрываясь от трапезы бродяга.

– Кушай-кушай, – подбадривал старик. – Упал на ровном месте. С кем не бывает?.. А усы… Подстриг я усы – замучился с ними во­зиться каждое утро. Ты вот что: ешь и слушай меня внимательно.

Тот сделался чрезвычайно серьезным и от охватившего напряже­ния даже перестал жевать.

– Ты хорошо запомнил тот загородный дом, где пострелял ох­рану и прикончил пожилого мужика?

– Д-да. Очень х-хорошо.

– Сейчас тебе предстоит туда прогуляться снова.

– Кого н-надо г-грохнуть?

– Девку, которую ты стерег. Она дочь того мужика.

– Так з-зачем ты п-приказал ее отп-пустить? – силясь понять зна­комца, намор­щил грязный лоб бомж.

– Так надо было, – скривился от досадных воспоминаний ранний гость. – И еще запомни: в том доме, вместе с дев­кой, возможно, будет парень – ее дружок. Они с ней ровесники… И его кончишь. Если кто по­мешает – клади, не жалей. Всех клади! Ору­жие и пара запасных обойм под про­дуктами, на дне сумки. Пистолет, как всегда оставишь на месте. Все понял?

– П-понял. Ты д-давай, п-приход-ди поч-чаще. Ж-жрать с-суки выб-брасывают мало. К-козлы!.. П-подохнешь тут…

Сухопарый пожилой мужчина вытащил из кармана пачку деше­вой моршан­ской «Примы» и, прикурив сигарету, хитро улыбнулся:

– Слушай Печкин, а почему я тебе тогда кличку придумал такую прикольную?

– А х-хрен тебя з-знает. Ф-фамилия у меня раньше б-была Х-хле­боп-пёков. М-мож поэтому…

– Хлебопёков? Что ж, логика прослеживается.

– А ты поч-чему Р-роммель?

– Наверное, потому, что Роммель был очень умным и дальновид­ным генера­лом. Правда, в итоге плохо кончил… – задумчиво молвил худощавый старик с хорошей выправкой. И вдруг снова пришел в ве­селое расположение духа: – Так что не дрейфь, Хлебопёков-Печ­кин! Чуток переждем неприятные времена, смену гу­бернатора и его ко­манды… Потом опять все нала­дится! Если я когда-то нашел тебя, вы­тащил с того света, вылечил и нанял на службу, то с го­лоду умереть не по­зволю.

Он приблизил к немытому бомжу холеное лицо с коротко подре­занными се­дыми усами, с двумя пылавшими краснотой ожогами на левой щеке, покрытыми слоем жирной мази и прошептал:

– Работа у нас с тобой всегда найдется. Такие как мы без дела никогда не сидят и не голодают! Понял?

– П-понял. С-сколько у меня дней?

Роммель улыбнулся, двумя пальцами снимая с языка частичку та­бака:

– А сроки, мой дорогой, как и наши привычки, меняться не должны…

Версия для печати

Гостевая книгаОбо мнеНовостиБиблиографияРассказы Повести Романы15 причин поддержать проект «Лучшая книга любимого писателя»СсылкиФотоальбом
 

  • При оформлении сайта использованы работы саратовского фотохудожника Юрия Пузанова ©Yuri Puzanov
  • Все права на размещенные тексты защищены ©Валерий Рощин

Валерий Рощин - автор сервера Проза.ру

    ©
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS