Валерий  Рощин      


Главная  /  Рассказы Повести Романы  /  Романы  /  ТРИНАДЦАТЬ СПОСОБОВ УМЕРЕТЬ

 

МАСШТАБНАЯ ОПЕРАЦИЯ  |  ПЕС ВОЙНЫ  |  ГОТОВНОСТЬ №1  |  ПОДВИГ РАЗВЕДЧИКА  |  РУССКИЙ КАМИКАДЗЕ  |  ТРИНАДЦАТЬ СПОСОБОВ УМЕРЕТЬ  |  ДВАДЦАТЫЙ - РАСЧЕТ ОКОНЧЕН  |  ПРЕДАТЕЛЬСКАЯ ЗАПАДНЯ  |  УРАНОВЫЙ ДИВЕРСАНТ  |  ВЕТЕРАН ОСОБОГО ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ  |  ВОЗДУШНАЯ ЗАЧИСТКА  |  ЗОВИ МЕНЯ ЯСТРЕБОМ  |  КРЕСТОВЫЙ ПЕРЕВАЛ

Способ первый

1–2 сентября

Каким образом его будут лишать жизни, он не знал, но глубоко внутри тлел уголек надежды, что произойдет это быстро и без муче­ний. Смерть всегда казались ему далеким, неправдоподобным собы­тием – с кем угодно, только не с ним! Да вот поди ж ты, столкнулся нос к носу и приходится теперь терзаться, обливаясь холодным по­том…

Вот, скажем, выстрел в затылок. Из пистолета. И неожиданно. Данный способ, пожалуй, выглядел самым предпочтительным, гу­манным…

В крайнем случае – острым ножом по горлу. Как это у них дела­ется?.. Судя по рассказам сослуживцев: кто-то подходит сбоку, хва­тает за волосы, запрокидывает голову назад и… ­­Конечно, придется с минуту помучиться, пока молодое тело выплеснет пару литров крови, и угасающее сознание перестанет ощущать боль.

Однако жуткие истории, поведанные ранее товарищами, настой­чиво предсказывали другой – жестокий и кош­мар­ный конец. Погова­ривали, будто могут отрезать голову; забить до смерти палками или прикладами; а того хуже ­­– распоров брюхо, медленно дергать за кишки, скармливая их голодным собакам…

Ранним утром пленный младший сержант тяжело поднялся с соб­ранного вороха грязной соломы – ус­нуть этой ночью так и не до­велось, подошел к крохот­ному оконцу, устро­енному рядом с входом в каменную, кособокую лачугу и с тос­кою на­блюдал за намазом – пя­той молитвой на восходе солнца. Че­чены в фесках, тю­бетейках, ар­мейских кепках стояли на коленях и прости­рали ниц под тонкий го­лосок местного отрядного муэдзина. Глядя на слаженное действо, он и сам не заметил, как завя­зал разго­вор с богом. С каким – не ведал, по­тому что никогда не за­глядывал в культовые храмы, ни разу все­рьез не задумывался: верит ли? Не знал ни единой молитвы, да и Гос­пода поминал только всуе…

Он просил о снисхождении, вымаливал чудес­ное спасение, но понимал: жизнь висит на тонком волоске и сколь долго еще про­висит – зависит от людей, отбивающих сейчас поклоны Аллаху. А кон­кретно от командира отряда боевиков – неоп­рятного сорокалет­него мужика с колючими, злыми глазками; с двумя седыми прядками, зате­рявшимися в густой черной бороде.

Трое суток назад амир по прозвищу Араб прилюдно объявил вер­дикт: казнить русского сержанта на рассвете сегодняшнего дня. Весь от­пу­щенный срок сержант не терял присутствие духа: при­слушивался к каждому звуку – не летит ли вертолет, не урчат ли бэтэ­эры, не стре­ляет ли поблизости пехота, штурмуя этот лесистый взгорок. Вряд ли командование знало о его несчастье, да и знало б – не поспе­шило бы спасать. Но вдруг затеют операцию по уничтоже­нию банды или за­хвату известного главаря?! Или пилоты парочки патрульных вер­ту­шек слу­чайно зацепят взглядами расположенный на склоне ла­герь?..

Эх, ему бы только один маленький шанс! Уж он бы точно его не упустил!..

И вот наступило сегодняшнее, злосчастное утро.

«Неужели с той проклятой минуты, когда Араб объявил о пред­стоящей казни, ничего не изменилось? Может быть, он передумал?.. Или позабыл о своем намерении?..» – в тайне надеялся молодой па­цан.

Муэдзин замолчал, намаз окончился, мужчины поднялись с ко­лен и стали расходиться. На крохотном пустыре перед ла­чугой сдела­лось тихо, обыденно, как и в предыдущие дни. Лишь оди­нокий страж, привалившись спиной к неровной каменной стене между оконцем и дверью, монотонно напевал националь­ный мотив…

«Забыли!.. – осторожной искоркой промелькнула радостная до­гадка. – Или решили помиловать! Чтоб получить выкуп или обме­нять!.. Такое ведь раньше тоже случалось».

Тяжесть тревоги постепенно вытеснялась хрупким предчувст­вием удачи. Пожалуй, самой огромной, великой удачи в его короткой жизни! Созерцаемый из оконца кусочек однообразного, бесцветного и одновременно пугающего пейзажа сначала робко окрасился безобид­ными оттен­ками; затем ожил, заиграл яркими бликами и, наконец, за­полнился почти осязаемой теплотой. Сомнения и тревоги таяли с ка­ждой мину­той спокойного, солнечного утра…

«Они такие же люди, нелишенные жалости, сострадания, доб­роты, – едва заметно кивал парнишка, все еще побаиваясь поверить в нежданно свалившееся счастье. – И седобородый амир, оказывается, неплохой мужик. Араб… Почему Араб? Наверное, из-за темной про­копченной кожи лица. Просто решил пугнуть меня страшным при­го­вором. Пре­подать урок неверному…»

Бесшумно ступая босыми ногами по земляному полу, засыпан­ному пересохшей грязной соломой, он прогулялся по убогому казе­мату; обошел вокруг вкопанную посредине помещения металличе­скую раскоряку, предназначения которой так и не сумел понять…

И тут вдруг почудились голоса – далекий нестройный хор муж­ских голосов. Мальчишка испуганно остановился, прислу­шался…

Нет. Показалось.

Спохватившись, он вновь метнулся к амбразуре, точно боясь из­мене­ний, способных в одночасье произойти снаружи в его отсутствие. На пустыре по-прежнему было тихо, безлюдно. Только «песня» кара­ульщика, да резвая беготня мальчишки лет восьми, что обитал, должно быть, вместе с отцом или старшим бра­том в горном бандит­ском ла­гере. Сорванец гонялся с палкой за бараном, улизнувшим из огоро­женного дувалом закута. Догнав, оседлал, вцепился черными пальцами в шерсть, что-то задорно вы­крикнул…

Пленный невольно улыбнулся – даже плюгавый юнец, ог­ревший пару дней назад по спине своей длинной сучковатой ду­бинкой, в этот час представился вполне симпатичным и забавным ре­бенком. Да и те моджахеды, бившие в первые дни плена до потери сознания, до крови из ушей, до нестерпимого желания умереть – уж не казались из­вер­гами.

Он глубоко вдохнул побаливавшей от побоев грудью; слегка пригнул голову, мечтательно глянул на клочок синевшего неба. В па­мяти всплыли обрывки детства, прошедшего в маленьком городишке на извилистой, неспешно несущей желтоватые воды реке под назва­нием Хопер. Молодая цепкая память мигом восстановила в вообра­жении улыб­чивое, доброе лицо матери; незлобивое ворчание на его шалости отца – во­дителя молоковоза; хрупкую, рыженькую одно­классницу Анюту, ронявшую на вокзале слезы и обещавшую дож­даться…

И вдруг сладостные воспоминания о былой мирной жизни, свет­лые мечты о спасении и о встрече с родными людьми прервал чей-то Валерий Рощин специализируется на остросюжетном романевластный окрик:

– А ну выходи, гяур! 

Трое боевиков во главе с кривозубым коротышом, державшим в руках странное ружье, подходили сбоку к лачуге.

Холодная волна липкого страха прокатилась по телу от головы до пят; отпрянув от оконца, сер­жант качнулся, удерживая равновесие на враз ослабевших ват­ных но­гах. Сколоченная из грубых досок дверь шумно распахнулась – в сле­пившем пятне проема появились крепкие мужские фигуры. Сильные руки подхватили, пово­локли на улицу…

На краю обширной, чуть пологой поляны, вокруг которой был разбит лагерь, собиралась толпа страждущих лице­зреть очеред­ное зрелище. Полевой командир Руслан Куцаев – тот са­мый неопрят­ный хмурый чеченец с двумя седыми прядками в черной бороде, по-хо­зяйски устроился в старом кожаном седле, брошенном на траву меж высоких древесных стволов. Другие расположились по обе сто­роны от амира.

Русского сержанта привели из каменного сарайчика, правую руку по приказу все того же кривозубого чеченца с жиденькой квадратной бороденкой, для чего-то нацепившего на лицо модные темные очки, накрепко привязали к коренастому, крепкому дереву…

Он не сопротивлялся. Изредка хлопая длинными ресни­цами, па­ренек лишь бросал на зрителей непонятливые взгляды, наполнен­ные отчая­нием, мольбой, парализовавшим волю страхом. Когда одногла­зый пожилой моджахед подвел к нему отрядного би­тюга – мо­гучего жеребца по кличке Бахыз, он сызнова посмотрел в глубокую синеву чистого неба; что-то прошептал бледными, обес­кровленными гу­бами…

Покорно выдержав грубость, с которою опутали свободным кон­цом конской упряжи левое запястье, пленный так и стол, задрав ко­ротко остриженную голову кверху… И продолжал нашептывать – верно, молился или прощался с близкими. Он не слышал отрывистой злой речи, произнесенной Арабом перед страшным действом; как не слышал и дружных одобри­тельных возгласов полусотни абреков и последней команды торопившегося куда-то амира…

Конь раздул ноздри, мотнул головой в ответ на повелевающий рывок повода; нетерпеливо переступил тяжелыми копытами и по­слушно подался вперед.

Вместе с коротким криком, раздался хруст разрываемой плоти. Сделав несколько упругих шагов под перешедший в затихаю­щий стон крик, Бахыз остановился. Повернув вбок голову, темным глазом покосил на страшный трофей, волочившийся за ним по траве и остав­лявший на ней кроваво-красный след. Но, похоже, вид изуродованной человеческой конечности, как и вид бывшего ее владельца, лежащего возле дерева с белым лицом, был ему привычен. Встрях­нув ушами, умное животное потянулось к сочной траве и стало торо­пливо лако­миться – знало: вот-вот прозвучит неприятный резкий звук, при­норо­виться к которому не получалось долгие месяцы.

Да, все происходило по старому сценарию: седобородый амир по прозвищу Араб нетерпеливо под­нялся с кожаного седла, вынул из-за пояса пистолет, встал над хри­пящим мальчишкой, прислушался к вы­крикам соплеменников…

Выстрел, спугнул стайку беспечных птиц и заставил вздрогнуть коня. Тот беспокойно стукнул копытом; переступил, двинувши кру­пом… да державший повод человек с черной повязкой на правом глазу, ласково потрепал по холке, про­вел суховатой ладонью по жест­кой гриве, что успокоило, вселило надежду: про­исходящее обыденно, ни­какой опасности нет.

Поляна быстро пустела – большая часть банды Араба отправля­лась к пограничному с Грузией перевалу…

* * *

– Батонебо Мансур… перекурим, а, – оглянувшись, попросил клокочущим от усталости голосом грузинский проводник.

Его попытки изъясняться на чеченском удавались не всегда – иной раз Мансур догадывался о смысле сказанного скорее по интона­ции или по отдельным словам. Однако сейчас раздражало другое.

– Не здесь, – ответил он отрывистым шепотом. – Здесь проклятое место. Внимательней смотри по сторонам и говори по­тише…

– Почему проклятое? – послушно понизив голос до шепота и ис­пуганно озираясь на густые заросли, вопрошал грузин.

– Ты хорошо знаешь горы там – с южной стороны, за погранич­ным перева­лом. А тут ты новичок. Два каравана за последние шесть месяцев бес­следно сгинули в этой долине. Точно под землю провали­лись…

Местность и впрямь представлялась не самой подходящей для продвижения группы людей, сопровождавших цепочку из двух десят­ков мулов, медленно петлявших узкой тропой на север. По здешним труднопрохо­димым дебрям следовало пробираться в одиночку или на худой конец без животных – лишь такой вариант гарантировал шанс проскочить незамеченным, выжить, добраться до цели, или же свое­временно ус­кользнуть обратно. А скорость и неповоротливость кара­вана делала людей до предела уязвимыми.

Семеро хорошо вооруженных охранников, не считая грузина-проводника, размеренно и мягко переступали по сухой прошлогодней листве, почти не выдавая звуками своего присутствия в сумрачном уще­лье. И верно – слишком уж удобной для организации засады представлялась густая «зе­ленка», прижившаяся на каменистых бес­форменных на­громожде­ниях. Дно глубокого ущелья, тянувшегося почти от самой Грузии, из­рядно поросло смешанным лесом, кустар­ником, травой. Продви­гаться по единственной тропе можно было ис­ключи­тельно в двух на­правлениях: вперед или назад; потому как кру­тые скалистые склоны, нави­савшие над тро­пой и слева, и справа оста­ва­лись неприступными.

– Еще с километр пути и проход станет шире. Скоро остановимся для отдыха, – успокоил грузина Мансур.

Но тон его отчего-то показался проводнику странным – в голосе сквозили нотки сожаления, точно чеченцу вовсе не хотелось поскорее выбраться из гиблого черного леса. «То со страху, – подума­лось ему, – храбрится, рису­ется передо мной. Ведь испугался идти первым – меня попросил, хоть и не знаю дороги. А сам только под­сказывает: сейчас тропа повернет вправо, обойди валуны левее… Да еще посто­янно оглядывается, будто кто-то, скрываясь в чаще, крадется за кара­ваном!..»

Впереди показался просвет – то ли начиналось редколесье, доз­воляя солнечным лучам беспрепятственно достигать земли, то ли уз­кая тропа на короткий миг превращалась в поляну.

– Вот тут и передохнем; покурим, – на тяжелом выдохе объявил Мансур. – А от поляны останется метров семьсот… Дальше идти бу­дет легче…

Караван медленно достиг лесной проплешины, замедлил движе­ние, остановился.

– Привал. Полчаса, – сказал чеченец, привязывая одного из мулов к ближайшему стволу. Покончив с веревками и узлами, кивнул двум соплеменникам: – Хорошенько осмотрите местность!..

Двое людей Мансура тотчас нырнули в заросли.

Грузин отдышался, достал трясущимися пальцами пачку сигарет, сверкнул огоньком зажигалки, глубоко затянулся и… дернувшись те­лом, попятился на­зад, схватившись обеими руками за пробитую пу­лей грудь.

Одиночного выстрела никто не слышал – вероятно, пулю выпус­тили из бесшум­ного оружия. Долговязый мужчина, беззвучно хватая ртом воздух, неуклюже повалился на землю; Мансур же, мгновенно уз­рев опас­ную перемену, прыгнул в кусты и ужом прополз несколько мет­ров в густой кустарник. Там, лихо­радочно вытаскивая из-за па­зухи рацию, злорадно ос­калил рот, сверкавший металлическим ко­ронками и, нажав на кнопку «пере­дача», отры­висто произ­нес:

– Араб, это Мансур. Ты меня слышишь? Араб!!

– Слышу, – прорвался сквозь шипение мужской голос. – Слышу, говори!..

– Наживка сработала! Поторопись, Араб – моих лю­дей убивают как мух!..

* * *

Генерала Ивлева Барклай неплохо знал уже несколько лет. Дове­рял ему безраздельно, как доверял и возглавляемому им ведомству. Только разведка Ивлева поставляла достоверные и многократно прове­ренные данные о шедших караванах из ущелий соседней Гру­зии. Чаще всего бока трудолюбивых мулов и лошадей натирали мешки с сушеной коноплей, а точнее с самыми ценными – верхними частями этого растения – измельченными в строго определенной про­порции шишками и листьями. Дважды Барклаю с группой своих пар­ней уда­валось подстеречь и уничтожить тамошние «посылки» для ме­стных чеченских амиров. Одна была полна оружия и боеприпасов; другая состояла из конопли, медикаментов и различных взрывчатых ве­ществ, включая дорого­стоящий пластит.

Армейские и авиационные разведчики чаще подводили – вы­да­вали ошибочные или устаревшие сведения, и каждый раз злой и ус­тавший Барклай воз­вращался восвояси ни с чем.

Но последняя операция стартовала после очередного известия от Ивлева – значит, вновь появлялась на­дежда на удачный исход много­дневной охоты. Значит, вновь очередная посылка с оружием или страшным зельем, туманящим мозги молодежи и позволяющим че­ченским амирам добывать большие деньги, не дойдет до адресата…

И вот он, долгожданный миг – один из бойцов передового дозора на­конец-то просигналил: «Внимание! Вижу цель». Парни изготови­лись к бою – им, хорошо обученным спецам, не нужно было повто­рять, дублировать сигналы – сами все отлично знали.

Воевать Барклай умел. Причем не по тем правилам и канонам, что преподаются в академиях. Здесь в чеченских лесах они срабаты­вали редко – полевые командиры бандформирований придерживались своих устоев, своих методов ведения войны. Потому и приходилось учиться заново, вырабатывать новые тактические приемы…

Два опытных снайпера – Валерка и Димка, расположившиеся по обеим сторонам тропы, устремили со своих по­зиций зоркие взгляды на поляну. Двум бойцам подполковник приказал обосноваться выше, чтобы ударить с тыла и отрезать каравану путь к отступлению. Да и остальных узреть было очень трудно – парни точно растворились в «зеленке», стали частью лесистого ущелья. Заметин был лишь Толик Терентьев, лежавший по соседству с командиром, да юный лейтенант Кравец – новобранец отряда, беспрестанно отодвигавший мешавшую ветку… «Волнуется салага, – усмехнулся подполковник. – Пока не привык к нашим сумасшедшим будням. Ничего, еще десяток-дру­гой вылазок и станет таким же, как все…»

Сколько уж подобных засад было организовано им за время дол­гой службы! Крошил со своими молодцами банды, выслеживал гла­варей бандитских соединений, подкарауливал такие же караваны… В основном хорошо продуманные операции проходили успешно – в конце концов, и сам Барклай был отличным профессионалом, и пар­ней отбирал в свое подразделение не с улицы. Но случались иной раз и осечки. Крайне редко, но случались.

Сейчас, по его убеждению, все должно было сработать отлично – как смазанный механизм надежных швейцарских часов…

Сквозь плотные заросли, наконец, показалась чья-то тень – высо­кий суту­ловатый кавказец, тяжело дыша, озирался и, неуклюже пере­ставляя длинные ноги, шел по тропе. За ним, вровень с первым мулом осто­рожно продвигался другой – чуть моложе, пониже ростом и по­ловчее. Следом один за другим из-за плавного поворота, огибавшего пова­ленное, полусгнившее дерево, появлялись навьюченные живот­ные и сопровождавшие их вооруженные люди…

До заранее обозначенного Барклаем рубежа – серого угловатого валуна, вросшего в землю посреди еле приметной лесной пропле­шины, оставалось немного. Сейчас тощий мужик, возглавлявший ка­раван, поравняется с ним и…

Однако, не дойдя пяти шагов до своей смерти, тот вдруг огля­нулся на второго мужчину, замедлил движение и остановился вовсе. Рука нетерпеливо скользнула за пазуху, потянула из кармана пачку сигарет… А к по­ляне уже подходили дру­гие вооруженные боевики, парочка из кото­рых расторопно шмыгнула в кусты – должно быть, осмотреть приле­гавшую местность.

Первый выстрел Барклая должен был послужить сигналом для осталь­ных бойцов. Караван рубежа не достиг – должно быть, старший объявил привал, и медлить те­перь нельзя – если конвой разбредется в стороны от тропы, то задача многократно усложниться. Уже сейчас подполковник был озабочен теми молодцами, что исчезли из поля зрения.

Занимавший неплохую позицию справа от тропы Терентьев по­нял приказ командира мгновенно. Неприметно кивнув, он тут же тихо ис­чез в «зеленке». «Там будет порядок! А вот слева один Кравец. Черт! Кто же знал, что они решат тут устроить перекур?!» – лихора­дочно размышлял Барклай, с трудом отыскивая хорошо замаскиро­вавшегося со снайперкой Димку

– Духа видишь? – знаком спросил он у него.

– Нет, – на том же языке отозвался тот.

Зато молодой лейтенант, смекнув о причине беспокойства ко­мандира, во­время подсуетился.

– Цель вижу! – энергично просемафорил он правой кистью и с умоляющим ожиданием смотрел на подполковника.

«Ладно, – скрепя сердце, подумал тот, – не ма­ленький уже, не курсант. Пора и ему доверять!»

И, дозволив Кравцу заняться отошедшим в заросли бандитом, поймал в прорезь прицела грудь закурившего сутулого кавказца…

* * *

Немногочисленное подразделение русского спецназа отчаянно сопротивлялось. Группа из десяти-двенадцати человек слаженно и за считанные секунды успела ухлопать почти всех людей Мансура. Тот сразу по­нял: здесь на крохотной полянке «посчастливилось» столк­нуться с настоящими охотниками-профессионалами. Сам он так и ос­тался ле­жать посреди разлапистых ветвей, сжимая в одной руке авто­мат, в другой портативную рацию, изредка издававшую противное шипе­ние. Не сделав ни единого выстрела, почти не двигаясь, дабы не обнаружить себя, не привлечь внимания неверных, хитрый чеченец лишь осто­рожно осматривался, да приглушенно поторапливал по ра­дио Араба.

И слегка запоздавший отряд Араба все же появился. Появился как раз в тот момент, когда стрельба почти утихла, и Мансур, почув­ствовав про­бежавший по спине холодок, наблюдал из-под куста за беззвучно кра­дущимися те­нями русских бойцов, решивших обследо­вать поляну и убедиться в гибели караванного конвоя…

Да, Араб был мастером подобных делишек. Девятилетнее уча­стие в войне, начал которую рядовым боевиком у Арби Бараева; бес­численные вы­лазки, налеты, теракты, засады на дорогах – все это в результате сложилось в огромный боевой опыт удачливого полевого командира. Сегодня его умению продумывать и организовывать сек­ретные операции мог бы позавидовать любой выпускник Российской академии Генерального штаба.

Его люди появились неожиданно. Шквал огня обрушился на рус­ский спецназ в тот момент, когда четверо бойцов в разгрузочных жи­летах и го­ловных повязках защитного цвета достигли центра по­ляны – серого угловатого валуна вросшего в землю рядом с тропой. Эти четверо по­гибли сразу. Следом моджахеды подавили огонь двух рус­ских, оказавшихся позади каравана. Остальные приняли бой и не со­бирались ни сда­ваться, ни отходить назад. Занимая неплохую пози­цию, они отве­чали короткими и точными очередями из своего мощ­ного бесшум­ного оружия и в свою очередь тоже изрядно потрепали отряд Араба. Его моджахеды напирали с южной стороны; не жалея па­тронов, да­вили; пытались обойти поляну по скальным уступам и взять спецназовцев в клещи… Но те отчаянно отстрелива­лись, пре­красно владели опера­тивной обстановкой и пресекали любые хитро­сти мусульман.

Скоро и с той и с дру­гой стороны в ход пошли гранаты.

Схватка грозила стать затяжной…

Однако все решил один из расторопных воинов Мансура. Тот са­мый, что был послан им в сторону от тропы – осмотреть местность. Именно его на­ходчивость и решила исход кровавого поединка на дне лесистого, глубокого ущелья.

Способ второй

2–4 сентября

Крепкие матерные словечки так и норовили вырваться из уст свя­занного Барклая. Им бы – этим словечкам, сейчас не помешали ни разбитые губы; ни сочив­шаяся, солоноватая кровь, которую поми­нутно приходилось сплевы­вать…

Да что от них было проку?! Ругаться следовало раньше, когда го­товил и на­таскивал прибывшую из училища молодежь.

Мало натаскивал! Недостаточно был строг и требователен! Редко наказывал! Да что там наказывать?! Гнать следовало в три шеи в ар­мейский спецназ тех, кто не дотягивал, не укладывался в жесткие требования. А те­перь… Теперь следовало молиться богу или уповать исклю­чительно на удачу, на сча­стливый случай. Но надежд на эти «чудесные» состав­ляющие успеха становилось все меньше и меньше.

Троицу выживших бойцов куда-то вели по скользкой пыльной тропе. Руки их накрепко скручивала длинная веревка, обра­зую­щая единую связку; глаза закрывали плотные повязки, свернутые из их же, спец­на­зовских бандан. Ноги для самостоятель­ного пере­движе­ния оставались свободны, да от этого легче не станови­лось.

Первым в связке, спотыкаясь, шел подполковник; вторым шагал его заместитель Толик; замыкающим плелся молодой Кравец.

Идиот! Са­лабон в лей­тенантских погонах!.. Именно из-за его не­расторопности и слабости при­шлось…

Барклай зло сплюнул опять накопившуюся во рту кровь.

Способных продолжать бой у лесной проплешины оставалось трое: Толик, раненный Димка Логинов и сам Барклай. Не много, если рассчитывать на благополучный финал в проваленной операции; но и не мало, для того чтобы испортить «чехам» праздничное настроение по поводу хитро организованной ловушки. Втроем они еще поспо­рили бы с бандой. Ох, как поспорили, если бы не слабак Кра­вец!..

Признаться, подполковник посчитал его убитым, когда тот, ныр­нув в заросли за ушедшим в сторону от тропы бандитом, на­долго пропал из виду.

Да… лучше бы его там убили!..

Грех, конечно, так рассуждать, но…

Но мальчишка оказался жив. Мало того, бандит обезоружил лей­тенанта и, прячась за обмякшим телом, выволок из кустарника, при­ста­вив к горлу десантный нож.

Вот тут-то, увидев обезумевшие от страха и полные страдания глаза молодого подчинен­ного, Барклай хрястнул с досады своим ав­томатом о камень и мед­ленно встал, подняв руки.

Встал и Толик. Раненный Димка подняться не смог…

Человек, не ведавший ранее провалов, будет до самой последней минуты надеяться на чудо, на счастливое спасение. И лишь тот, кто успел не раз побывать в когтях смерти, способен в самой критической ситуации более или менее четко себе сказать: да, приятель – это ко­нец. Барклай даже в то ужасное мгновение, когда пришлось поднять руки, не считал положение безнадежным, еще лелеял надежду на дру­гой исход, ибо случались в его биографии схожие пе­ределки. И каж­дый раз выпутывался, оты­скивая крошечную лазейку, изобретая единственно возможный спо­соб…

Но теперь все складывалось иначе – из зарослей появлялись все новые и новые боевики; вооруженные до зубов, озлобленные поте­рями; с волчьими, наполненными ненавистью взглядами…

Тогда-то он и буркнул:

– Все. Отвоевался.

Раненного Димку Логинова добили сразу, без единого слова, без секунды сомнения. Прищурив колючие глазки, предводитель банды подозрительно косил и на окровавленное колено Барклая. Правда, позже, когда оставшихся в живых русских избивали, он принял реше­ние отсрочить его смерть – не смотря на касательное ранение, тот все же крепко стоял на ногах…

И вот, избитых, связанных, утерявших веру в спасение, под кон­воем многочисленного отряда их куда-то ве­дут. Впрочем, где бы они ни оказались, перспек­тива ос­таться в живых не маячила – не перере­зали глотку в ущелье, значит, решили приберечь для показа­тельной казни в бандитском стане.

– Так мне, мудаку и надо! – прошептал Барклай разбитыми гу­бами. – Полгода собирался написать ра­порт! Нет, опять поперся!.. Дома такая баба ждет, а я ползаю по этим скалам во главе дет­садов­ского сброда. Старый при­дурок!..

– Брось, Барк. Кто ж знал, что так случится, – послышался за спи­ной приглушенный голос Толика.

Вздохнув, командир группы промолчал…

Нет, он обязан был предугадать, предусмотреть все нелепости, приведшие к провалу задания, к гибели группы. Сколько сотен кило­мет­ров намотал пешкодралом по горам, да по лесам чеченским! Сколько сожрал сухпаев! Скольких товарищей здесь похоронил!.. А до конца прокачивать подобные нюансы так и не научился.

Толик – капитан Терен­тьев, хороший парень. И в такую минуту найдет пару слов, чтобы по­пытаться успокоить, поддержать. Однако нетрудно представить, ка­ково сейчас ему. Года не прошло, как полу­чил капитана; женат всего пару лет; скоро станет отцом…

По крайней мере, должен был им стать.

«Чертова повязка на глазах!» – подполков­ник поморщился от боли, оступившись на каменной россыпи пологой тропы. Вблизи той несчастливой по­ляны одна из че­ченских пуль саданула по самому краю коленного сустава. Того са­мого больного сустава, что лечил в лучших москов­ских клини­ках почти год. Трижды ложился под нож хирурга… И вот опять. Вся ле­вая голень давно была мокрой – кровь основательно пропитала шта­нину до самого ботинка. Да что там до ботинка – даже ступня ощу­щала не­приятную липкую влагу.

Пронзительная боль отогнала мысли о Толике. Но не надолго…

Терентьев попал в его группу пару лет назад, когда, напоровшись на засаду во время одного из рейдов, Барклай потерял половину своих людей. С достойной заменой своевременно пособил Ивлев, носивший тогда полковничьи погоны – порекомендовал четверых надежных ре­бят из армейского спецназа. Прибыл в той четверке и Анатолий.

Так и познакомились…

Потом потянулись бесчис­ленные вылазки; затяж­ная операция по выслеживанию Абдул-Малика и прочие передряги, в од­ной из кото­рых Терентьев спас своему командиру жизнь.

Та прошлогодняя операция определенно должна была стать для Всеволода последней. Так уж случилось, что у развернутого аппарата спутниковой связи он оказался один – в спешке вызывал необходимое как воздух подкрепление. Парни под бешеным огнем вытаскивали двоих раненных с ка­менистого берега горной речушки. В тот момент Толик и засек снайпера, целившего в Барклая. Достать чеченца очере­дью было сложно – позицию дух выбирал с умом – за грядой испо­линских ва­лунов. Потому и решился капитан стрелять не в него, а пугнуть под­полковника – пустил пару пуль над самой макушкой.

Барк, не будь дураком, сразу рухнул – распластался на речной гальке, а не то чеченский свинец спустя секунду непременно бы вы­шиб мозги…

Да, тогда ускреблись, отбились, выжили. Повезло.

А сегодня не получилось…

* * *

«Человек любит и чувствует сердцем, а извилины так и норовят включить сомнения. Мешают, тормозят естест­венный процесс. Черт бы их побрал, эти извилины!..» – вяло рассуждал Барклай, вперив взгляд в полосу солнечного света и вспоминая о лю­бимой женщине, должно быть, ждавшей его сейчас в крохотном уютном гар­низоне на юге Ставрополь­ского края. Желтая полоса врывалась в от­крытую дверь каменной ла­чуги, где подполковник с двумя молодыми сослу­живцами парился вторые сутки. Короткий луч мед­ленно полз по усы­панному грязной сухой соломой полу; становился длиннее и, ка­жется, менял оттенок…

Мысли о побеге не беспокоили, не бередили остывшую душу. Все мечты и сомнения померкли ­­­­­­– побег был просто невозмо­жен. Руки пленников не стягивали веревки, зато к ногам крепилась мас­сивными «манжетами» толстая и ржавая цепь. Единой змейкой она опутывала троицу офицеров и кон­цом своим была намертво при­кру­чена к вкопанному в землю раску­ро­ченному станку от пулемета ДШК. Откопать эту хрень свободными руками, ежели постараться, конечно, можно. Однако у раскрытой двери – сна­ружи сарайчика, по­стоянно торчали «духи». Сидели, ублюдки, скре­стивши ноги, свер­кали колючими темными глазищами, судачили на басурманском языке, да скалили белые зубы в злобных своих ух­мылках.

Тут не то что выдернуть из слежавшейся породы стальную раско­ряку – оправить малую нужду в углу хибары без присмотра не полу­чалось. Стоило шевельнуться – бандиты разом замолкали и вскиды­вали ав­томаты. Оттого, видать, и дверь не закрывали, сволочи, чтоб глаз не спускать.

Вот и вспоминал Всеволод Барклай свою жизнь, привалившись спиной к прохлад­ным булыжникам, понуро свесив коротко остри­женную голову, да наблюдая за неторопливым странствием по земля­ному полу по­лоски света. Перебирал, неторопливо ворошил сорок лет своей жизни…

Вряд ли эти воспоминания были сплошь хорошими. Немного су­туловатый, но крепкий – с широкими покатыми плечами мужик, ус­пел пережить многое. Усталые, зеленовато-карие глаза, вокруг кото­рых уже завязались мелкие морщинки, скорее излучали печаль по чему-то несбывшемуся, нежели тосковали о потерянном. Да и что по большому счету удалось повидать за те суетные восемнадцать лет, одним коротким мигом пролетевшие после окончания военного учи­лища?.. Служба, тренировки, коман­дировки в горячие точки, бесчис­ленные боевые операции, ране­ния, и столь же бесчисленные госпи­тальные палаты… Многое, как говориться, уже осталось за его пле­чами. Жизнь перевалила экватор, и изученного, познанного посредст­вом проб и ошибок, сделанного на совесть не со­считал бы никто – на­би­ралось этого с излишком. Неприхотливость с выносли­востью во­шли в привычку; болевые ощущения как у всякого человека перешаг­нув­шего рубеж сорока, притупились; почти все ре­шения и действия, бла­годаря огромному опыту, принимались автома­тически – на «авто­пи­лоте»…

Первый и единственный брак вспыхнул яркой звездочкой в су­мерках однообразных будней. Свою будущую жену он повстречал в одном из темных переулков соседнего с гарнизоном городка – отбил у троицы то ли пьяных, то ли обкурившихся конопли молодцов. Воз­вращаясь из гостей, заслышал женский крик, поспешил на помощь… Юных насильников раскидал мощными ударами в считанные се­кунды. Один из них, кажется, остался после того короткого «разго­вора» инвалидом – родители добились уголовного дела; ставшая чуть позже супругой Наталья проходила по делу и потерпевшей, и свиде­телем, но своего спасителя не выдала. «Не знаю, кто это мог быть, – упрямо твердила она следователю, – не видела его ни до, ни после. Подоспел, раскидал ублюдков и был таков…» По правде говоря, Барклай нес ее от места недолгой схватки до центральной улицы на руках – та пребывала в шоке. Поймав такси, привез домой, послал от­мываться в ванную, затем накормил ужином и уложил спать в от­дельной комнате. Так и не дознался следак из районной прокуратуры до истины; так и остался спаситель «неизвестным»… Их любовь и супружество продлилось чуть дольше года, затем огонек стал за­ту­хать, покуда не погас совсем. Наталья – обычной наружности жен­щина – ни пава, ни ворона, устав от постоянных ожиданий и нервот­репки, связанной с его частыми и стремительными отъездами, тихо собрала вещи и ушла. С тех пор он ее не видел. Точнее, не захотел предпринять попытки увидеть, вер­нуть или что-то изменить. Знал: изменить невозможно. Преда­тельст­вом ее бегство не счел, по­лагая: она заслуживает лучшей уча­сти, чем серая жизнь в стандартной гар­низонной хрущевке; оди­но­кое, наполовину вдовье существование.

Через пару лет после развода он повстречал симпатичную де­вушку с красивым и модным тогда именем Сусанна. И снова заро­ди­лась любовь, помогая излечиться и позабыть неудав­шийся брак. Од­ному богу было известно, сколько надежд связывал Барклай с новым знакомством, сколько душевной теплоты вкладывал в быстро разви­вавшиеся отношения!.. Да, он был самым обычным мужиком – осле­пительных достоинств не имел, как, впрочем, и явных недостат­ков. Однако ж любовь беречь умел, глубоко веруя в святость и цен­ность этого редкостного таинства. Тем удивительнее стала вне­запная пере­мена в поведении невысокой жгучей брюнетки – ме­сяца че­рез три в ее речах замелькали странные фразы о дружбе; о том, что вряд ли она сможет отвечать ему той же пламенной страстью… При этом каждый раз в шутку просила не считать ее стервой. Не оты­скав в ан­налах па­мяти ни единого поступка, способного стать причи­ной раз­рыва, он долго корил себя за неумение сохра­нить, сбе­речь хрупкое к себе чув­ство. И только много позже, вспоми­ная и пе­реосмысливая ту быстро­течную связь, внезапно осознал: очень мно­гое в повадках любитель­ницы бесконечных тусовок, частых посиде­лок в кафе и многочислен­ных званых вечеров в своем доме, подхо­дило под емкое определение «стерва». Возможно, Сусанна собира­лась сменить поднадоевшего муженька, да выведав о скромных сум­мах, коими государство почи­вало своих израненных в горячих точках героев, потеряла интерес к Барклаю. Или же просто, добив­шись любви, занесла ее в список мно­гочис­лен­ных побед, да на том и охладела, переключившись на сле­дующую жертву… Впрочем, зла на нее Всеволод не держал. Из де­прессии худо-бедно выбраться помогла, а погасить любовное пламя удалось на удивление просто – чего страдать и маяться из-за пустого чело­века?.. Ежели легкомысленная дурочка – так то до прихода муд­рой старости; ну а коли стерва… Стервой баба перестает быть лишь на последнем вздохе.

Подполковник медленно провел ладонью по колючей щеке; не обра­щая внима­ния на автоматный ствол, тут же обратившийся чер­ным «зрачком» в его сторону, потер воспаленные глаза; переменил позу, чтоб не затекало раненное ко­лено. И принялся вспоминать о своей Виктории…

Нынешнюю свою ненаглядную любовью – Вику, он приме­тил давно. Стройная, сероглазая шатенка – жена оного из ди­ректо­ров банка соседнего городка, пригля­нулась сразу, едва уст­рои­лась рабо­тать врачом в медсанчасть их гарнизона.

И случилось это аккурат через три года после ухода жены…

Работая врачом-тера­певтом в медсанчасти гарнизона «Южный», Вика прекрасно знала весь состав отряда особого назначения. Про­ве­ряя давле­ние и пульс каждому, кто проходил регулярные об­следо­ва­ния, она нередко вы­слу­шивала комплименты, анекдоты и прочую ерунду. Из­редка кому-то от­вечала, с кем-то не разговаривала ни­когда, но, глянув в лицо любому, зашедшему в терапевтический кабинет спецна­зовцу, вмиг безошибочно вспо­минала имя, фами­лию, долж­ность и звание.

Ей было около двадцати шести. Девушка неброской, но мягкой красо­той и удивительным обая­нием привлекала многих. Острый ум и не­изменное чувство юмора, по­зволяли, тем не менее, постоянно блю­сти дистан­цию, тактично усми­рять пыл некото­рых отваж­ных и востор­женных по­клон­ников из числа рядовых, сержантов и офице­ров…

Она долго и внимательно присматри­валась к Барклаю. Воз­можно, актерской или журнальной красотой тот не блистал, но обла­дал именно той привлекательностью, которая сводит женщин с ума зачастую быстрее и основательнее. Статный, широкоплечий; с корот­кими, но гус­тыми волосами; с прият­ным бархатным голосом; с ум­ным взором выразительных, зеленовато-карих глаз. Не раз она любо­валась мускулистым заго­релым телом, когда офицер, раздетый до пояса, стоял перед ней на очеред­ной комиссии и ды­шал полной гру­дью; не раз терялась под его проницательным взглядом…

Будучи много старше ее мужа, Всеволод развелся с женой и за­сиделся в бобы­лях, не торо­пясь исправлять поло­жения. По­рой моло­дая женщина по­рыва­лась спро­сить: отчего до сих пор один? Почему не найдешь близкого человека?.. Не взирая на иерархию и за­коны су­бординации, Виктория легко бы задала по­добные во­просы кому угодно – ей со­шло бы; да и вряд ли игривое лю­бо­пытство оби­дело бы кого-то. Но в общении с Барклаем, что-то сдер­живало и по­давляло при­вычную сме­ло­сть.

Увы, далеко не все складывалось в ее жизни. Скольких нервов стоила супругам неудачная бере­менность Вики. В гарнизоне ни­кто не уз­нал о трагедии ее семьи. Ни один че­ловек не до­гадался о беде, кроме Всеволода…

Вернувшись из больницы, она вышла на пер­вое дежурство. Едва вы­сыхали слезы, как мысли о несосто­явшемся материнстве, вновь за­волаки­вали глаза преда­тельской влагой. Бойцы шумно вва­ливались в плохо ос­вещенный кабинетик, бала­гурили, шу­тили – подошел срок очередного медицинского освидетельствования… Барклай же, поя­вившись как всегда тихо и молча, привычно уселся на стул, опустил на край стола мускулистую руку с за­вернутым рука­вом камуфляжной куртки и по­чему-то на­долго за­держал взгляд на лице врача-тера­певта, пока та отсчитывала пульс. Заполняя журнал, Виктория уро­нила слезу на строчку с его фами­лией. Вся страничка была уже в малень­ких мок­рых кружочках…

Когда иссякла очередь за дверьми кабинета, подполковник не­ожи­данно вернулся и опять безмолвно сел перед ней.

– Вы же прошли комиссию, Всеволод… – прошеп­тала она, от­вернув­шись к темному окну.

Он осторожно положил те­п­лую ладонь поверх прохладной жен­ской руки и, погла­див, слегка сжал…

Никому она не позволяла прикасаться к себе, но де­вушка уже доста­точно хорошо знала этого человека, чтобы понять – не было в том по­ступке ничего, кроме искрен­него желания помочь, уте­шить, под­бод­рить… Конечно же, он не ве­дал причин, ка­тившихся по щекам слез, но не лез с расспросами, а просто видел и ощущал, как ей плохо.

Через минуту офицер вышел, так и не проронив ни слова.

Мед­ленно по­вер­нув голову, Виктория обнаружила лежащий на мокрой жур­нальной странице пер­вый ве­сенний тюль­панчик. Из-под нежного цветка выгляды­вала маленькая шо­коладка.

Рука еще долго сохраняла те­плоту сердца Барклая…

«Да, все правильно… Человек любит и чувствует сердцем, а мозги так и норовят включить сомнения. Мешают, тормозят естест­венные процессы. Черт бы их побрал, эти мозги!..» – снова подумал подполковник и попытался растянуть в улыбке опухшие губы.

– Хотелось бы знать, черт побери… – вдруг мечтательно произ­нес Толик.

– О чем? – вернулся в действительность Барклай.

– Кто у нас Ириной родится, – вздохнул капитан. – Пацан или девчонка…

В другое время командир непременно что-нибудь сказал бы по этому поводу – подбодрил бы, успокоил будущего отца. Но теперь решил воздержаться, промолчал…

В этот миг за дверным проемом каменной лачуги замельте­шили чьи-то тени, послышались громкие голоса. Охранники встали с наси­женных мест, повесили автоматы на плечи.

Подняли поникшие головы и пленники.

– Выходы по одному! – послав смачный плевок внутрь хибарки, скомандовал самый бойкий чеченец с жиденькой бородкой и в тем­ных очках.

Звякая цепью, офицеры медленно направились к откры­той двери. На выходе из каменного сарайчика каждому связывали руки и сни­мали с ног металлические манжеты. И вскоре троицу пленных, под­талкивая в спины, вели к центру бандитского лагеря…

Опять оказавшийся в связке первым, Всеволод выглядел хмурым и злым. Но отнюдь не от предчувствия близкой смерти. Причиной тому служило осознание собственного бессилия перед обстоятельст­вами. Ведь именно оно – бессилие, является самой страш­ной мукой для сильных людей. Ничто другое так не страшит и не опус­тошает их, как понима­ние своей неспособности изменить грядущие события…

* * *

В глубине обширной, слегка пологой поляны, вокруг которой вытянутой дугой рас­по­лагался лагерь, уже поджидала толпа рядовых боевиков. Их пред­води­тель – хмурый кавказец с двумя седыми пряд­ками в черной бо­роде, привычно устроился в старом кожаном седле, брошенном на траву меж двух высоких древесных стволов.

Под одобрительные выкрики и злые усмешки толпы спецназов­цев вытолкали на середину.

– Интересно… И каким же способом они нас?.. – проворчал То­лик, избегая произносить самое неприятное слово.

– Не терпится узнать? – покривился Барклай и осторожно поко­сился на лейтенанта.

На том не было лица – бледные губы подрагивали, испу­ганный взгляд метался по округе… Метался до тех пор, пока не уперся в того фраера в темных очках и с редкими крупными зубами, что живо рас­поряжался у ла­чуги. Похоже, и здесь – у места пред­стоящей казни, роль «дирижера» принадлежала ему.

Редкозубый, беспрестанно поправляя на плече американский пу­гач – бестолковое в серьезных перестрелках помповое ружье, прошел мимо юного лей­тенанта и, остано­вившись против подполковника, процедил:

– Ты умрешь последним.

– Отчего такая щедрость? – ухмыльнулся в ответ Всево­лод.

– Ты же главным был у неверных? – оскалив ряд отвратительных зубов, проявил тот поразительную догадливость. – Вот и посмотришь сна­чала, как твои люди испускают дух.

– Мы все умрем одинаково – молча. Так что не надейся на спек­такль.

Засмеявшись с нарочитой громкостью, бандит обернулся к со­ратникам и крикнул по-чеченски:

– Героя из себя строит! Сейчас посмотрим на смерть русского ге­роя.

Чеченский язык Барклай понимал неплохо – сказывались годы, проведенные в этой республике.

– Знаешь, абрек, что я тебе скажу на прощание?.. – чуть подав­шись вперед, таинственно молвил он.

– Ну? – сверкнули недобрым любопытством черные, маленькие глазки.

– Заряди эту американскую берданку самой крупной картечью и отстрели себе яйца! Чтоб ваши бабы таких уродов больше не рожали.

Моджахед позеленел от ярости и, сорвав с плеча куцее ружь­ишко, вознамерился угостить пленного прикладом.

– Вахид! – послышался повели­тельный оклик сидевшего на ко­жаном седле амира, вероятно не желающего портить отлаженной «те­атральности» зрелища.

Распорядитель остано­вился, что-то пробормотал сквозь неровные зубы и послал второй плевок в сторону русских.

Стоявший в центре троицы Терентьев беззвучно ржал…

– Умеешь ты, Барк, теплое словцо людям сказать. Особливо при расставании.

Теперь от усмешки не смог удержаться даже лейтенант. Усмешка хоть и вышла вымученной, да видно подействовало поведение не па­дав­ших духом старших товарищей – губы уж не дрожали, взгляд стал осознанным.

– Людям… – проворчал подполковник. – Где ты их тут увидел? Людей-то?..

– Раз такой умный – примешь сметь первым! – прошипел смуг­лолицый фраер.

По его команде двое боевиков вцепились в одну руку подполков­ника, двое схватились за другую. Отсоединив его от общей связки, поволокли к ближайшему дереву…

По прошествии нескольких минут Барклай напоминал распятие – не хватало лишь исполинского креста за спиной, да тернового венка на коротко остриженной голове. Правое запястье было накрепко при­вязано толстыми веревками к стволу старого кряжистого дерева, ле­вое – к упряжи нетерпеливо топтавшегося на месте могучего гнедого жеребца. Рядом с конем, скучая и удержи­вая повод, стоял од­ноглазый чеченец преклонного возраста – терпеливо ждал приказа амира.

Все было готово для начала казни.

Араб на миг задумался, при­поминая, что говорил своим людям пару дней назад; привстал с седла, мысленно подбирая свежие фразы…

– Братья! Единоверцы! – начал он со своего обычного обраще­ния, но после небольшой паузы, повернул речь в глубокую историю: – Уже через восемнадцать лет после смерти Пророка Мухаммада (да благословит его Аллах и приветствует), мусульмане, ведомые досто­почтенным Са’дом ибн абу Ваккасом, отправились к восточному по­бережью Ки­тая, где получили разрешение императора поселиться и по­строить мечеть, которая стоит и по сей день. Тогда мусульманам ка­залось, что жизнь среди иноверцев не создаст для них неразруши­мых проблем. Однако все обернулось иначе…

Терентьев с Кравцом поглядывали на командира, и во взглядах этих смешалось все: ожесточение на горцев за дикие нравы, злость на собственную беспомощность; сочувствие.

Барк стоял широко разведя руки. Битюг не­хотя переступал пе­редними ногами, ковыряя копытами землю; и ко­гда мощное тело не­нароком отодвигалось слишком далеко, ве­ревка, схвачен­ная одним концом за постромку, а другим за левое предплечье мужчины, натя­гивалась, норовя вырвать или покале­чить сустав. Подполковник мор­щился от боли и, напрягая мышцы, пытался удержать коня от пе­ре­мещений…

Путаная, пространная речь местно предводителя завершалась.

Он декларировал последнее воззвание; заученно выкрикивал по­следний лозунг, как всегда призывающий братьев к смертному бою с невер­ными…

Наконец, усевшись в распластанное на траве седло, полевой ко­мандир привычно кивнул одноглазому конюху.

Тот, что-то пробормотав в ответ, так же привычно шагнул в сто­рону от приговоренного к смерти; поддернул повод и увлек за собой жеребца.

Всеволод поднатужился, побагровел, пытаясь согнуть в локтях руки…

Но силы были не сопоставимы – раздувая ноздри и фыркая, мо­гучее животное, вероятно не замечая слабого для себя сопротивления, двинулось вперед.

Постромочный ремень, соединяющий веревочное подобие хо­мута с вальком, съехал до предела назад. Прочная веревка сызнова натянулась струной…

Лейтенант Кравец, будто нутром слыша трещавшие связки ко­мандира, порывисто отвернулся и закрыл глаза; Терентьев тяжело дышал, скрежетал зубами и выдавливал ядреные матерные сло­вечки…

И вот, когда уж, казалось, плечи крепкого русского мужика не выдержат, и одна из конечностей вот-вот выскочит из сустава, из­рядно окропляя сочную зелень поляны кровью из разорванных арте­рий, конь внезапно заартачился: ослушавшись одноглазого, остано­вился.

Красивая голова гнедого жеребца поднялась, настороженно за­стыла; ноздри и уши пришли в движение…

Пожилой чеченец с черной повязкой на лице удивленно при­крикнул на него, настойчивее потащил вперед…

Но тщетно. Чем-то обеспокоенное животное выполнять чужую волю не торопи­лось.

Подал голос и Араб – заминка показалась странной и несвое­вре­менной. Конюх быстро ответил и с удвоенной энергией налег на по­вод. На помощь ему спешил распорядитель казни – редкозубый кав­казец с помповым ружьем за плечом.

И тут до слуха бандитов, находившихся на нижнем краю поляны, донесся мерный рокот вертолетных двигателей. Амир немедля вски­нул вверх правую руку, призывая соплеменников к тишине; прислу­шался…

Гул стремительно нарастал и, судя по его многоголосию, к склону приближался не один, а несколько вертолетов.

Бандитский лагерь, еще минуту назад степенно ждавший крова­вого зрелища, разом пришел в тревожную суету: кто-то отдавал ко­манды, кто-то бежал с докладом к амиру, кто-то щелкал оружейными затворами и магазинами…

Встрепенулись, закрутили головами и русские офицеры – усили­вавшийся с каждой секундой звук был до боли узнаваемым; вмиг в сердцах затеплилась надежда. Один лишь Барк по-прежнему боролся за свою жизнь – испуганного коня, не желавшего стоять на месте, едва удерживал одноглазый хозяин.

Из-за верхушек кедров внезапно вынырнула первая пара пятни­стых вертолетов. Хищные удлиненные тела «крокодилов» быстро прошли параллельно склону. За ними показалась вторая пара – на той же высоте и скорости парили «эмтэшки».

Возможно, летчики и не заметили бы разбитый вокруг поляны и неплохо замаскированный лагерь, да Араб явно дал маху – не успел охладить воинственный пыл свои молодцов. Вслед каждой винтокры­лой машине потянулись десятки едва различимых на фоне голубого неба бледно-желтых трасс.

Пилоты легко определили зону, откуда велся огонь, и ведущий первой пары, заломив прилич­ный крен, вывел звено на боевой курс для ответной атаки…

Терентьев опомнился первым. В отличие от недвижимого Барк­лая, все еще напоминавшего распятие, капитан с лейтенантом могли передвигаться. Руки их были связаны – обоих соединяла веревка, од­нако ноги оставались свободны. Толик потянул за собой рас­терявше­гося лейтенанта, подскочил к повисшему на жеребце одно­глазому че­ченцу, двумя руками выхватил у того из-за пояса нож и ринулся к ко­ман­диру.

В этот миг и оглушил первый взрыв.

Никто не предполагал такого поворота событий: ни русские пленные, ни хозяева лагеря – чеченцы. Все смешалось, все пришло в движение от серии беспорядочных раз­рывов неуправляемых реактив­ных снарядов, выпускаемых сначала первой парой вертолетов, затем второй. Все вокруг стало напоминать ад…

Когда натянутая жеребцом веревка была перерезана, подполков­ник не удержался на ногах – упал на колени и схватился за левое плечо. Капитан, тем временем, торопливо резал узел, стягивающий руки лейтенанту.

Скоро оба освободились от пут и тащили Баклая к небольшой лощинке, где можно было укрыться от свистевших над головами ос­колков.

Вертолеты сделали второй заход, расстреливая теперь окружав­ший поляну лес.

– Это полдела. Это только половина… – задыхался от боли под­полковник. – Еще надо умудриться смыться отсюда, чтоб чичи не за­метили, и свои не укокошили…

– Что-нибудь придумаем! – запальчиво кричал Терентьев сквозь грохот, пригибая голову Кравца поближе к земле. – Ты как, Барк? Идти можешь?

– Куда я денусь!..

Но и дальнейшие события продолжали поражать троих офицеров своей непредсказуемой стремительностью. Вертолетное звено после второго захода внезапно переменило тактику: два Ми-24 и один Ми-8МТ зависли на удалении пятисот метров от склона и поливали лес из пулеметов. Вторая «восьмерка» снизилась и аккуратно подползла к самому краю поляны; и ее курсовой пулемет так же коротко огры­зался прицельными очередями.

– Сева! А ведь это за нами!! – радостно заорал капитан. – За нами пришла вертушка! Чтоб мне лишиться одного яйца, Сева!..

Вскочив и пригнувшись, спецназовцы побежали к окраине леса, где мелькали в бешеном вращении лопасти «эмтэшки». Вертолет мед­ленно приближался к оконечности поляны и завис, наконец, едва ка­саясь левым шасси склона. Однако стоило троице пленных оказаться в поле зрения экипажа, как машина резко отпрянула в сторону, раз­вернулась носом, закачалась в воздухе…

– Свои! Мы свои!! – неистово размахивая руками, орал Терен­тьев. – Мы здесь!! Нас-то заберите, ё… вашу мать!..

– Стреляют по ним, не видишь?! – рявкнул ему в ухо Барклай. – Дай-ка мне эту хрень!..

Выхватив у капитана трофейный нож, он ловко подбросил его здоровой правой рукой, перехватил поудобней и, развернувшись, с силой куда-то запустил…

Из-за толстого кедрового ствола, держась за рукоять торчащего в груди ножа, покачиваясь, вышел кривозубый распорядитель казни. Темных очков на удивленном лице уж не было; квадратная бородка пиняла горизонтальное положение; помповое ружье вы­скользнуло из рук… Сделав несколько неуве­ренных шаж­ков, при­ближенный Араба рухнул наземь.

Тотчас вертушка поплыла обратно к склону. Дверка с круглым иллюминатором быстро отъехала назад; крутанувшись, упал метал­лический трап в три ступени, приглашая в спасительное нутро грузо­вой кабины. Офицеры один за другим запрыгнули внутрь. Всеволод упал на откидное сиденье и вновь схватился за по­калеченное плечо; лей­тенант застыл у желтой топливной бочки и без­думно водил из сто­роны в сторону широко открытыми, осатаневшими от неожи­данного спасения глазами. И лишь расторопный капитан, не поте­рявшись, схватил протянутый пожилым борттехником авто­мат, при­сел у от­крытой дверцы на колено и, стал яростно поли­вать свин­цом удаляв­шиеся заросли…

Спустя двадцать пять минут звено вертолетов подлетало к ок­раине Ханкалы. Барклай подошел к пилотской кабине, навис над тех­ником и протянул командиру здоровую руку:

– Спасибо, парни. Век вас не забудем.

– Не за что, товарищ подполковник. Мы и сами рады такой удаче. Не чаяли уж вас найти, – ответил крепким рукопожатием управляв­ший вертолетом молодой человек с приятной, располагавшей внеш­ностью.

По­очередно пожимая ладони и другим членам экипажа, Всеволод искренне удивился – авиаторам откуда-то было из­вестно его звание.

– Выходит, вы нас искали? – уставился он на командира.

– Само собой! Задачу нам утром поставили, район для поиска приблизительный обозначили.

– А кто ж ставил задачу?

– Нас-то командир полка отправлял. А ему, вроде, распоряжение пришло из верхов. Говорят из Управления разведки.

«Ивлев!.. – промелькнула радостная догадка, и Барк расплылся в довольной улыбке, – конечно, Ивлев! Этот генерал своих в беде не бросает. Золотой мужик!..»

– Вас как звать-то, спасители? – хлопнул он по плечу пожилого бортача.

– Меня Палычем все кличут, – пробасил тот.

– Капитан Скопцов. Максим… – обернулся на секунду командир. – А можно просто – Макс.

– Андрей, – скромно представился лейтенант, сидевший в правом пилотском кресле.

– Ну, а я подполковник Барклай. Всеволод Барклай.

– Наслышаны. Очень приятно. Случайно, не с гарнизона «Юж­ный»?

– Точно. Оттуда. А вы откуда?

– О! Так мы, почитай, соседи! – радостно завозился на своем простеньком сиденье Палыч. – И мы с юга Ставропольского края сюда в команди­ровки мотаемся!.. Аэродром «Заречье» – слыхали, не­бось, товарищ подполковник?

– Так это же действительно рядом!.. – сов­падение заставило уди­вится вторично. – Тогда вопрос ре­шен – с нас три литра спирта и за­куска. Встречаемся после окончания командиро­вок!.. Всех пригла­шаю в гости.

– С удовольствием!

– Это дело мы уважаем!.. – заулыбались в ответ авиаторы.

Способ третий

10–11 декабря

В тече­ние дня погода менялась – давление резко падало и к ве­черу све­жий, поры­вистый ветер натя­нул на северо-восточную часть Черного моря серую облач­ность. Подгоняя наступле­ние темноты, ее тяжелые слои растворяли, почти не пропуская и без того слабые лучи холодного декабрьского солнца. Обширный ци­клон, накрывая взбал­мош­ным краем украинское, российское и грузинское побережье, хму­рил небо и бере­дил поверх­ность ледяной воды. Метео­службы в экс­тренном по­рядке предупреждали прибрежные на­се­лен­ные пункты о надвигающемся шторме…

Завершая по­лет над нейтральными во­дами, Ми-8МТ, пилотируе­мый майором Скопцовым, выполнил последний плавный раз­ворот и взял курс на родной берег. Погода портилась стремительно – следо­вало поско­рее возвращаться на базу. Летчик уже подтвердил по радио ин­форма­цию о преследовании сторожевым кораблем грузинских ВМС рос­сийского танкера. Наш корабль шел на приличном удалении от тер­риториальных вод Грузии и направлялся в порт Новороссийска. Од­нако натянутые отношения с южным соседом в последние месяцы преподносили все новые и новые сюрпризы. Такие, как, к примеру, сегодняшний.

Два с половиной часа назад экипаж Скопцова подняли по тре­воге и, вкратце обрисовав задачу, приказали выполнить разведывательный полет в данный прибрежный район. Суть задания была несложной: капитан танкера, связавшись с береговыми службами, запрашивал помощи – слишком уж нагло вели себя грузинские военные моряки. К тому же из Управления разведки сообщили: на перерез танкеру с се­вера движется второй сто­рожевик. И чем грозила завершиться данная провокация, пока остава­лось загадкой. Максу требовалось разыскать наше судно, определить место и подтвердить провокационные дейст­вия грузинских кораблей беговой охраны.

С первой задачей он справился быстро – дымка еще не ус­пела сгуститься, и длинный корпус ржаво-ко­ричне­вого цвета проявился из свинцовой серости, когда вертолет уда­лился от берега на сорок кило­метров. На непозволительно близком расстоя­нии от него шел парал­лельным курсом первый сторожевик. Пилот выполнил несколько за­ходов над небольшим военным кораблем, не­отступно следующим за танкером сзади и чуть левее. Нарочно снижа­ясь до предельно ма­лой высоты, он проносился над ним, едва не каса­ясь винтом вер­хушки мачты, дабы поумерить пыл зарвавшихся по­граничников. За­тем, кач­нув фюзеляжем – попрощался с экипажем танкера, повернул, наби­рая высоту, на северо-запад – именно оттуда по данным разведки дви­гался другой корабль грузинских ВМС…

– Вон он чешет! – указал куда-то вправо и вперед второй пилот.

Командир чуть надавил на правую педаль, подтолкнул ручку вправо – подкорректировал курс, направляя вертолет ко второму сто­рожевику, резво плывшему наперерез российскому судну.

– И какого хрена привязались!? – возмутился бортач, беспокойно почесав небритую щеку. – Прям не живется спокойно бывшим братьям… Так и нарываются!..

– Палыч, – обеспокоено проговорил Скопцов, провожая взглядом чужой ко­рабль, – отстрели-ка пяток ракет. Не нравится мне их пове­дение.

Борттехник дотянулся до прямоугольного пульта и принялся на­жимать кнопки с трехсекундным интервалом. От хвостовой балки винтокрылой машины с той же задержкой стали отделяться огненные шары – сигнальные ракеты. Зачастую этот прием помогал – выпу­щенная по низколетящему вертолету ракета с тепловой головкой на­ве­дения ошибочно осуществляла захват ложной цели.

Не долетая до судна, вертолет выполнил левый доворот и взял прежний курс на берег. В эфир полетел короткий доклад разведчика о курсе следования и предполагаемых намерениях второго стороже­вика.

«Ну, вот и отработали, скоро будем дома. До «Заречья» час два­дцать лета, – вяло про­ползла мысль. И сейчас же вспомнился люби­мый человек, дожидав­шийся в его однокомнатной служебной квар­тирке; радостная волна охватила, согрела душу… Макс, сел по­удоб­нее, чуть сдвинул блистер назад, при­курил сигарету и с удоволь­ст­вием затянулся дымком. – Зав­тра суб­бота… Необходимо продумать, как провести с Александрой выходные, чтоб не заскучала, не затоско­вала по родной Самаре. На­добно съездить с ней в Ставрополь или в Минводы. Показать местные достопримечательности, сходить в те­атр, прогуляться по вечернему городу, посидеть в кафе… Скоро Но­вый год; отпразднуем его, разумеется, вместе – с Лихачевыми. Как хорошо, что Сашенька сдала сессию досрочно».

Да, отныне отошли на второй план те желания, те вольготные времена, когда они собирались с однокашниками расписывать пульку, а в итоге на­пивались в зюзю. Как-то быстро и сами собой за­былись устоявшиеся холостяцкие привычки, а вместе с ними и деся­ток длинноногих девиц, по очереди или скопом навещавших одино­кого красавца по ночам и услаждавших его в постели…

Мысли вернулись к полету. Сейчас предстояло приступить к на­бору безопасной высоты, для того чтобы перевалить западную око­нечность Кавказского хребта. А садиться на родном аэродроме при­дется уже в темноте…

Макс распрямил затекшую спину и вдавил кнопку «Радио» на ручке:

– «Хоста», «Пятьсот деся­тому»…

– «Пятьсот десятый» – «Хоста», – тут же прошеле­стел ответ в наушниках.

– Прошу выход на Адлер с набором две четыреста. Далее на Красную поляну – четыре тысячи.

– Выходите, «Пятьсот десятый» на Адлер. Две че­тыреста до­ло­жите.

– Благодарю, две четыреста доло­жим…

Палыч включил бортовые огни, подсветку панелей и приборов – в кабине сразу стало уютней…

Ночные полеты Скопцову нравились. Мер­ный гул двигателей, сливавшийся с тонким посвистыванием лопа­стей; теплая кабина; ров­ная подсветка. Все это созда­вало неповторимое, безмятежное на­строение, полную независимость, ото­рван­ность от житейских про­блем и внешнего мира…

И вдруг приятные размышления прервал дробный стук по фюзе­ляжу. Члены экипажа быстро переглянулись.

– Вот суки!.. Из пулеметов вдогон садят»!! – воскликнул бортач и, при­открыв дверцу, выглянул в грузовую кабину.

Из двух отверстий в желтом топливном баке, укрепленном вдоль левого борта, текли струйки керосина. А с потолка из таких же дырок капало дымящееся темное масло…

Следующая очередь веером прошила тонкие стенки верхней части фюзеляжа. Вер­толет резко дернул носом; один из двигателей надсадно завыл, тре­вожно замигали красные и желтые табло на при­борных досках пило­тов; неживая баба, «обитавшая» в бортовом рече­вом информаторе, вежливо завела монотон­ный разговор о неполадках на борту...

– Отказ левого! – четко доложит Палыч.

– Выключай! – скомандовал майор, удерживая курс машины.

Недокуренная сигарета полетела в приоткрытый бли­стер…

– Левый горит, – подсказал правый летчик.

– Сейчас… сейчас будет порядок… – лихо управлялся с топлив­ными и противопожарными кранами техник. – Ну, сучары!.. Завтра всех грузин на нашем рынке поубиваю!!

– Долететь бы… до нашего рынка!.. – глядя на приборы, скепти­чески проворчал Скопцов и добавил: – Андрей, курс на бли­жайшую сушу.

Поелозив пальцем по карте, второй пилот доложил:

– Вправо пятнадцать. Вот так, – отлично! Идем прямо на высту­пающий мыс. Удаление тридцать. Только вот мыс этот находится…

– Где он находится?

– Абхазский берег, командир. А до нашей территории от мыса еще пилить километров тридцать.

Новость не обрадовала. Подраненная «восьмерка» на одном движке, обороты которого, не слушаясь РУДа, «плавали» и едва до­ходили до номинала, постепенно теряла высоту.

Макс подобрал рычагом «шаг-газ» наиболее оптимальный ре­жим и резко толкнул вперед левую педаль. Нос «восьмерки» послушно вильнул влево – вертолет полетел со скольжением. Командир огля­нулся назад в выпуклый приоткрытый блистер…

Чужой сторожевик исчез в сгущавшемся тумане, но теперь бес­покоила другая проблема: за фюзеляжем раненной машины тянулся шлейф черного дыма. Вер­нув внимание приборам, майор покачал го­ловой – секунды ухо­дили, а вместе с ними таяла и спасительная вы­сота.

– Нет, мужики, до берега не дотянем. И к танкеру уже не сможем вернуться, чтоб свои подобрали, – констатировал он крайне непри­ят­ный факт и в третий раз на­жал кнопку «радио» – на сей раз для об­стоятельного доклада о чрез­вычайном происшествии на борту и о предстоящей вынужденной по­садке на воду. Однако и радиостанция ответила молчанием.

А до по­верхности холодного бескрайнего моря остава­лось всего сто мет­ров…

Через минуту вертолет выско­чил из по­следнего, тонкого и почти прозрачного слоя дымки – море потемнело; гребни высоких волн стали еще белее. Семь лет Скопцов бороз­дил просторы над югом Рос­сии, частенько приходилось выполнять полеты и над Черным мо­рем, но ни­когда еще таив­шаяся в нем опас­ность не казалась летчику столь оче­видной и близ­кой. Ни разу еще гроз­ная стихия не пося­гала на жизнь Максима и его товарищей.

«До береговой черты километ­ров двадцать пять, – прикидывал он, по­смат­ривая на стрелки высото­мера и указа­теля скорости, – мы же не протянем и пяти…»

Прак­тики по­садок на воду у Максима, увы, не было – на водо­плавающих Ми-14 летать не доводилось. А на нынеш­нем варианте исключительно «сухопутной» и от­нюдь не приспособленной к при­воднениям винтокрылой машины, ставить подобные экспе­рименты – все равно, что играть в русскую рулетку.

«Будто есть выбор… – помор­щился он и с гру­стной иронией во­прошал: – Что я там успел запланировать на завтра? Какую куль­тур­ную программу? Увы, придется перекраивать планы…»

Высота шестьдесят…

По раненному телу «восьмерки» прошла волна ощутимой вибра­ции – скорость полета уменьшалась. Однако тряска становилась сильнее с каждой секундой. Видно пулями была покалечена одна из лопастей.

­– Палыч, иди в грузовую – займись лодкой! – скомандовал майор и крикнул вслед вскочившему бортачу: – Только держись хоро­шенько!

Оба пилота по очереди отстегнули лямки ненужных парашютов и приготовились к приводнению.

Высота сорок…

Из-за сильной вибрации показаний приборов разобрать уже было невозможно. Скопцов подвернул машину против ветра. Ус­та­нав­ливая поудобнее ноги на педалях и напрягая мышцы, с досадой подумал: «Как быстро и некстати тем­неет! Если и получиться сесть на воду без при­ключений – спасателей при­дется по­дож­дать».

Высота двадцать…

– Отпусти ручку, сажать буду сам. Держись, за что сумеешь, а ногами упрись в приборную доску, – приказал он Андрею.

Они снижались строго против ветра. Вылетая с аэ­родрома два часа назад, погода казалась спокой­ней, а сейчас море уже не на шутку раз­бу­шевалось. Волны, гонимые шквали­стыми поры­вами, при при­ближении оказались чрезмерно высокими и вряд ли позволили бы сесть, как предусмат­ривали инст­рук­ции.

«Десять карт в левой руке… – пронеслась в его голове шальная анало­гия, – я только что сказал «раз»… Но, отдадут ли при­куп?..»

Моло­денький пилот молча взирал на про­изводимые командиром эволюции вертолетом, полностью вверяя ему свою судьбу…

«Главное – притереть фюзеляж к поверхно­сти ак­куратненько и ровно. Тогда останется возмож­ность спа­стись, – сосредоточенно ду­мал Макс, просчитывая шансы. – Если сразу опрокинемся – момен­тально наберем воды и не успеем выбраться! Надо, чтобы машина подержалась на плаву хотя бы минуту – не хоте­лось бы кормить рыб в таком воз­расте!»

Высота десять…

Вибрация стала ужасающей – казалось, подраненный пулями вертолет вот-вот должен развалиться на части. Но летчик про­должал ворочать и тянуть на себя упрямую, ставшую тяжелой и непо­слушной ручку.

Быстро смахнув со лба скатывав­шиеся капельки пота, он со­вер­шал последние движения рычагами управления, ста­раясь как можно аккуратнее примостить брюхо машины между двумя сосед­ними, ис­полинскими гребнями…

– Приготовились, мужики! – про­цедил Скопцов, скрипя зубами и на­прягаясь всем телом.

«Ну… спаси и сохрани нас Гос­подь!»

* * *

«Прикуп мой! – едва не восклик­нул Макс, – полдела сделано – мы целы! Теперь посмот­рим, что за пара карт, и какую игру зака­зы­вать…»

Приводнение прошло удачно – днище фю­зе­ляжа мягко косну­лось воды и «восьмерка», проплыв по инерции с де­сяток метров, за­качалась на высоких волнах, все еще пытаясь удер­жать равновесие вращавшимся несущим винтом.

– Обалденная посадка! – изум­ленно качал го­ловой второй пилот, – в жизни б не подумал, что на нашем «сухогрузе» можно так…

– Пошел-пошел, Анрюха! Сейчас не время для разбора полетов – хвостовой винт того и гляди разлетится! – прикрикнул Скопцов, тол­кая ручку вперед, дабы рулевой винт не касался воды. – Быстрее пры­гайте с Па­лычем в лодку и отплывайте как можно дальше влево!..

Лейтенант мигом сорвался с пилотского кресла, но в дверном про­еме задержался и напомнил:

– Командир, температура воды – плюс три. У вас не более ми­нуты.

Кивнув, майор подал ему свою куртку:

– Прихвати в лодку.

Громкого шипения сработавшего баллона со сжатым воздухом Макс не слышал, а лишь видел краем глаза, как бесформенный оран­жевый мешок, болтавшийся на волнах слева по борту, быстро увели­чивался в размерах и приобретал очертания вполне сносного плав­средства.

– Ну, быстрее же, мужики!.. Быстрее!.. – подгонял он членов экипажа. Те уж попрыгали в надутую лодку; Палыч взмахивал корот­кими веслами, Андрюха колдовал со снаряжением… А вода стре­ми­тельно заполняла пилотскую кабину, и Скопцов нетерпеливо ворчал: – Быстрее гребите, мать вашу!.. Сейчас наш лайнер сменит статус, и превратиться в батискаф!.. А вместе с ним и я стану подводником!!

Наконец, лодка достигла безопасного рубежа.

Теперь успеть бы самому!

Он, выключил работающий двигатель и, уцепившись за проем аварийно сброшенного блистера, отклонил ручку управления в сто­рону, зава­ливая вертолет вправо. Лопасти с против­ным чавкаю­щим звуком, с шипением и свистом застучали по воде. Тело вертолета со­дрогнулось, точно в последней агонии; в воздухе замелькали пря­мо­угольные об­ломки; на остекление блистера правого летчика на­катила волна, а слева осталось только темно-серое небо…

Майор повис, подтянулся, нащупал ногами приборную доску.

Выбравшись на левый борт кабины, без раздумий прыгнул в об­жигающую хо­лодом воду…

В ледяной воде он находился не более минуты – ровно столько потребовалось, чтобы, энергично взмахивая руками достичь отплыв­шей от тонущей «восьмерки» резиновой лодки. Однако даже этого короткого времени хва­тило сполна – одеревеневшие пальцы стали непослушными и пере­браться че­рез скользкий, оранжевый борт Мак­сим сумел лишь с по­мощью това­рищей. И тут же сняв мокрый ком­бинезон, накинул свою сухую куртку…

Когда небольшая пятиместная лодчонка оказалась на расстоянии пятидесяти метров от скрывавшегося под водой вертолета, офицеры словно по команде перестали грести и, обернувшись, молча смотрели на боевую машину. Скоро фюзеляж окончательно скрылся из виду, а над поверхностью, медленно вращаясь вокруг оси, осталась пятнистая хвостовая балка, несколько секунд парившая над волнами. Но и она все быстрее провали­валась вниз, пока вода не сомкну­лась над тремя куцыми обломками лопастей рулевого винта…

* * *

Свинцовое из-за непогоды небо с каж­дой минутой становилось тяжелее; тем­нело, при­бли­жая не­проглядную, антрацитовую ночь. В эти минуты даже не приходило в голову, что где-то высоко – в пяти-шести километрах, тяжелая рваная муть расступается, сменяясь чис­тым прозрачным воздухом, и там – на этой высоте, светит красное ве­чернее солнце. Здесь же – внизу, трепавший лодку и подни­мавший фейерверки со­леных брызг ветер, стал ураганным, а по­рывы и вовсе едва не перево­рачивали ут­лое суде­нышко. В море не на шутку разы­грался сильней­ший шторм.

Одежда трех авиаторов давно набухла от влаги и не согре­вала продрогшие тела. Запрятанная за пазухой техника аварийная радио­станция непрерывно пере­давала сигналы бедст­вия с того момента, как вертолет ушел под воду. Члены эки­пажа частенько оглядывали окру­жающее пространство и прислушива­лись, но грозный рокот буше­вавшего моря не по­зволял ра­зобрать дру­гих зву­ков.

Спаса­тельные службы по­чему-то за­пазды­вали. Ко­нечно же, их искали – вертолетчики были в этом уверены и с надеждой ждали: вот-вот поя­вятся огоньки заветного спасательного судна или верто­лета. На коле­нях второго пилота ле­жали наго­тове сигналь­ные патроны и ра­кеты – лишь бы по­слышалось нечто похожее на шум авиационных двига­те­лей или поя­вился силуэт корабля. Но вокруг бушевало взбе­ленив­шееся море, а за­вывающий ветер норовил вырвать и унести ку­сок па­руса. Все вокруг было против них.

Еще в сумерках – до наступления ночи, Максим почувствовал сильнейший озноб. Необходимо было согреться, разогнать кровь, иначе вынужденное купание с последующим переохлаждением орга­низма скоро сделают свое дело. И отыскав среди вороха всевозмож­ных лодочных принадлежностей складную резиновую емкость, он принялся с монотонною быстротою вычерпывать воду со дна их на­дувного судна…

Температура продолжала стреми­тельно па­дать. Лётные комбине­зоны, отнюдь не приспособленные для зимних морских прогулок, по­крылись кор­кой льда, и затрудняли любые движе­ния, но именно оно – движе­ние, до прибы­тия по­мощи, оставалось единст­вен­ным спасением для терпящих бедствие. По­нимая это, майор периодически отдавал раз­личные при­ка­зания, не давая друзьям за­быться смертель­ным сном. Он, то за­ставлял Палыча вычерпывать вме­сто себя воду, то донимал разговорами Андрея. Однако силы ухо­дили, и люди остава­лись без­защит­ными пе­ред свирепствующим холо­дом.

В сгустившейся над пятиместной лодкой темноте никто не сто­нал, никто не жаловался – все были твердо уверены: по тревоге на­верняка под­няты авиация, береговые части, военно-морские суда и подразделения МЧС. Потерпевший аварию экипаж давно ищут и обя­зательно най­дут.

Иногда командир прекращал свое бес­полез­ное занятие – вода на дне лодки не убавлялась, и тре­бо­валось пере­вести дух. Посидев пять-семь ми­нут спокойно, он вдруг начинал ощу­щать, как соз­нание стре­ми­тельно за­туманива­ется и го­тово сдаться на ми­лость под­карау­ливаю­щего сна. Трях­нув головой и растолкав дру­зей, отго­няя их сон­ли­вость, Максим снова продол­жал работу…

Время шло, и насту­пала длинная, зимняя ночь, пере­жить кото­рую суж­дено было не всем. В середине ночи внезапно захри­пел и на­чал завали­ваться на ду­тый, резиновый борт лейтенант.

– Андрюха! – закричал, пытаясь рас­тормошить его, майор. – Ан­дрюха, по­терпи немного!.. Ну, да­вай же – оч­нись!

Он схватил сигнальный патрон и, отвер­нув герметичную крышку, рва­нул шнур. Сноп ярко-красного огня озарил простран­ство вокруг шлюпки. Передав источ­ник освещения борттехнику, он долго рас­ти­рал руки и лицо молодого парня, стремясь при­вести того в чув­ство…

Но вскоре Скопцову пришлось накрепко при­вя­зать фа­лом безды­ханное тело молодого летчика к покатому борту лодки…

Еще через час, во мгле ночного неба, появи­лись огоньки долго­ждан­ного самолета. Пилот сжег еще три па­трона и отправил ввысь одну за дру­гой пять ракет. Тщетно. Потерпев­ших аварию не заме­тили, но от мысли, что поиски ор­ганизованы и скоро их об­наружат, стало немного легче.

Одежда оставшихся авиаторов лишь самую малость предо­хра­няла от пронизываю­щего смер­тельным холо­дом ветра. На­крыв­шись с головой па­русом, непо­слуш­ными и негну­щимися паль­цами, они по­пыта­лись зажечь су­хой спирт – таблетка, с минуту по­мер­цав голу­бо­вато-зеле­ным пламенем, погасла. Как только Палыч замолкал, Мак­сим яро­стно тряс его, вынуждая очнуться от опасного забытья. С тру­дом вытащив из кар­мана шоколадку в промокшей упаковке, он отло­мил от плитки не­сколько кусочков и заставил друга поесть. Однако ж сил, бо­роться со смер­тью, у того уже не остава­лось.

– Макс, – зашептал незадолго до рассвета бортач, едва воро­чав­ши­мися губами, – кажись, ко­нец это наш…

– Не сдавайся Палыч! Держись! – рычал майор, оборачивая во­круг него свою половинку паруса. – Нас найдут! Посмотри – скоро утро, рас­свет…

– Можа и найдут… Тела наши окоченевшие…

– Держись, Палыч! Потерпи еще немного! Все спасатель­ные службы по­ставлены на ноги. Нас же не могут бросить на про­извол судьбы!..

Командир долго и интенсивно растирал его, потом согревал лицо и руки дыха­нием. Палыч все­гда был крепким мужиком, и на короткое время отча­янные проце­дуры по­могли, но сам летчик все горше осозна­вал – если в ближайшее время спаса­тели не подос­пеют – им не про­тянуть и часа.

Ему, каким-то неведо­мым и оп­ровергавшим вся­кую логику обра­зом, помогло скоротечное купа­ние в ледя­ной воде после посадки. Ве­роятно, ор­ганизм, благо­даря столь радикаль­ной мере в одночасье су­мел на­стро­иться на дли­тель­ную борьбу с хо­ло­дом, что позво­лило держаться дольше других. Да и на здоровье до сего дня Скопцов не жаловался. Несколько часов все это спасало, но предел ощу­щался яв­ст­веннее с каж­дой мину­той…

Пролетавший совсем близко вер­толет они заметили слишком поздно. Вы­пуская сигнальную ра­кету, майор различил даже кон­тур­ные огни несущего винта. Ярко-красная точка взмыла вверх, но уже не в поле види­мо­сти пилотов винтокрылой ма­шины. Один из двух ос­тавшихся патро­нов, он за­жечь не успел.

– Макс… Передай жене… – еле шептал техник, провожая взгля­дом последнюю надежду, – пусть де­тей бережет…

Под утро Палыч затих. Сил тормошить его, растирать, согревать дыханием, если тот был еще жив – не осталось.

Летчик долго сидел непод­вижно с ужасом взирая, как брызги воды на лице молоденького лейтенанта, недавно – прошлым вечером, оза­ряв­шемся улыб­кой в теплой кабине вертолета, превра­ща­ются в лед. Он отка­зывался ве­рить в произошедшее с его экипажем; не в си­лах был осознать и того, что ос­тался в безбрежном море один. «Уже второй экипаж… От меня уходит в небытие второй эки­паж. Следом за этими ре­бятами не станет и меня. Оста­лось совсем не­долго…»

Небо снова окрасилось в тоскливый серый цвет – новый день за­нимался над Черным морем. Однако улучшения погоды этот день не принес – шторм не унимался, по-прежнему вздыбливая ветром ог­ромные волны…

Максим уже почти не чувство­вал собственного тела. Он с тру­дом накрылся пару­сом и попытался со­греть дыханием руки. Мышцы ско­вала бесчувственная сла­бость, а в го­лове по­селилось рав­ноду­шие к происходящему вокруг. Сейчас ему хотелось только одного – по­зарез тре­бо­валось ото­греть хотя бы правую руку. Несколько раз он безус­пешно тянулся ей к пис­толету, спря­тан­ному в левый нагрудный кар­ман. За­мерзшая и по­кры­тая льдом молния не под­дава­лась. Нако­нец Скопцов сумел дос­тать оружие, но передернуть затвор не хва­тало сил – ладонь, будто чужая, бес­помощно скользила по глад­кой вороненой стали.

«Господи… Так ведь и при­дется медленно уми­рать… Сколько еще? Полчаса, час? Вряд ли дольше…»

То ли от холода, то ли от страш­ной устало­сти соз­на­ние начинало вре­менами расплы­ваться. Со сном он, ка­ким-то обра­зом, продолжал бо­роться – вероятно, силь­ней­шим по­трясе­нием явилась не­давняя смерть Андрея, но появились странные галлюцинации – то мерещи­лись звуки низко проле­тающего вер­толета-спаса­теля, то раз­рывал во­об­ражение протяжный звук корабель­ного ревуна. Летчик перестал верить в навязчивые призраки и сидел, глядя в одну точку. Он уже чувствовал дыха­ние смерти, стояв­шей где-то рядом – за спи­ной.

«Надо сбросить с себя парус и попытаться за­снуть. Тогда насту­пит конец мучениям…» – вяло подумал Максим, с трудом, пре­одоле­вая сопротив­ление обле­денев­шей одежды, расцепил онемев­шие руки и вы­пустил из объятий на свободу проре­зиненную ткань. Подхвачен­ный ветром па­рус тут же по­несло над бу­шующими вол­нами. Пи­лот при­ва­лился спиной к борту и стал смотреть на серые, бы­стро про­ле­тавшие низ­кие облака…

«Так ли уж много близких людей я остав­ляю на этом свете?.. – мед­ленно воро­чались послед­ние, внят­ные мысли, – дорогие мои… Простите за все; и ты прости меня, Александра… Не по­ми­найте пло­хого…»

Штормовое море не­истово кипело. Оранжевая на­дувная ло­дка, ярким цвет­ком средь черно-серебри­стого поля, то взле­тала вверх, пе­рекатываясь че­рез гребни огромных волн, то провали­ва­лась вниз, осыпаемая седыми брыз­гами. Палыча он не видел, ле­жа­щий же на­портив Андрей, стал напо­ми­нать глыбу льда…

Сквозь матовую пелену, уже за­стилавшую взгляд, Макс едва раз­личил темное, размытое пятно, вы­росшее над гори­зон­том. До него доно­си­лись какие-то голоса – непонят­ная, отрыви­стая речь…

«Опять глумится угасаю­щее во­ображе­ние. И Андрюха, навер­ное, ухо­дил так же…» – нехотя про­плыла догадка с холод­ным, пред­смерт­ным безраз­ли­чием.

Странное пятно сменилось всплывающими друг за другом, отчет­ливыми и полными ярких красок, фрагментами из далекого дет­ства, юности. Последний образ, безошибочно узнанный им, ласково склонился над его лицом, горячо о чем-то зашептал…

Это была она – его любимая Александра. Должно быть, пришла про­ститься с ним. И майор понял: жизнь безвозвратно уходит; и больше никогда не увидеть свою милую Сашеньку…

* * *

Это произошло с полгода назад – летом, когда старшего летчика Скопцова повысили, назначив ко­мандиром звена. С новым назначе­нием пришлось сменить и экипаж, доверив старых друзей: правого летчика и ботового техника – молодому, недавно пересевшему в ле­вое пилотское кресло командиру.

Друзья прожили без Макса неполных два ме­сяца. В полуденную жару, заходя на по­садку с приличным грузом на борту, неопытный при­ем­ник не спра­вился с управлением тяжелой машины, и пол­ный топлива вертолет рухнул на землю, не дотянув до крохотной пло­щадки. Спа­сти не уда­лось никого…

«Восьмерка» с первым экипажем Скопцова упала и сгорела в ок­ре­стностях чеченского села Харсеной в пятницу, и начальник гарни­зона объявил в воен­ном городке трех­дневный траур.

Максим не имел к катаст­рофе ни малейшего отношения, но, стоя в по­четном ка­рауле у ряда из трех цинковых гро­бов, прокли­нал себя за данное со­гласие двигаться вверх по служебной лестнице. «Ну, чего ж тебе не хватало? За­чем ты ушел от ребят? Сда­лась тебе эта чертова карь­ера – ле­тал бы и ле­тал с ними! Про­стите меня мужики! Виноват я пе­ред вами…»

Похороны состоялись в поне­дель­ник, однако и в ближайшие не­дели никто из эс­кадрильи, трагиче­ски поте­рявшей троих то­варищей, на увеселительных меро­приятиях не появ­лялся. Близкие друзья скор­бели по ушедшим в те­че­ние ме­сяца – тако­выми остава­лись давние муж­ские тра­диции боль­шого гарни­зона.

В последнее воскресенье неофици­ального траура Скопцов за­сту­пил в наряд начальником патруля и по долгу службы, обязан был из­редка наведываться внутрь ог­ром­ного клуб­ного зала дома офице­ров. Далеко он забираться не решался – за­толкают, да и летный ки­тель с крас­ной по­вязкой на ру­каве смот­релся не­лепо среди разряженной, пе­строй толпы. Войдя в оче­редной раз в полу­темное, душное помеще­ние, Максим оста­новился недалеко от две­рей и по­смат­ривал поверх голов бес­ную­щихся в быст­ром танце людей. Вскоре ал­легро затихло, и он, все еще ощущая в ушах звон, направился к выходу из здания. «Лучше уж торчать на свежем воздухе, – по­думал капитан, – да и по­тише будет на улице…»

– Макс! – вдруг окликнул кто-то и схватил за болтавшуюся на ремне кобуру. Перед ним возникла ра­достная физиономия одно­каш­ника Лешки, служившего в соседней эскадрилье и имевшего обык­но­вение появ­ляться в самый неожи­данный момент.

– Привет дорогой, – пропел он, протягивая широ­кую, как лопата, ла­донь, – тут вопрос на­зревает…

– Пьянка, небось, опять? – с тоск­ливой бе­зысход­ностью пожал при­ятелю руку Скопцов.

– Как в воду смотришь! Семь лет выпуска – забыл что ли!?

«Действительно из башки выле­тело! – поду­мал на­чальник пат­руля, – надо же, как быстро ле­тит время…»

– Не возражаешь, если у тебя со­беремся? – на вся­кий случай по­инте­ресовался однокашник, пре­красно зная, что место встречи неиз­менно.

– К своим двадцати семи годам ты стано­вишься деликат­ным, Леха. Впрочем, учиться благому никогда не поздно…

– Пообщаешься десять лет с таким чер­товым интеллиген­том как ты.

– …И начать тебе стоит непре­менно с веж­ливости…

Он хотел еще что-то отпустить по поводу стартовавшего пере­рождения Лешки, да внезапно заме­тил странный и, отчасти, изум­лен­ный взгляд друга, направленный куда-то за его спину. Приятель сту­ше­вался и с завистью за­шептал на ухо:

– Эх, Макс, ну и везунчик же ты! И почему к тебе так липнут красивые телки!? Смотри, какая куколка подошла, а ты, осел, ни хрена не слышишь…

Звучали аккорды медленного танца, и Скопцов действительно ничего не слышал. Обернувшись, увидел стоявшую перед ним мо­ло­денькую, симпатичную девушку в элегантном темно-бардовом пла­тье.

– Можно вас пригласить? – еще раз, чуть громче, повто­рила не­зна­комка.

Обескураженный летчик, смотрел на обворо­жи­тельную особу, отчего-то обратившую внима­ние именно на него – одетого в форму, но последовать за ней не мог.

Виновато улыбнув­шись, мягко про­изнес:

– Простите ради бога, я бы с удоволь­ст­вием, но…

От захлестнувшей досады из-за неловкого положе­ния, в которое не­вольно ставил и без того смущенную девочку, Максим готов был прова­литься сквозь землю. Не дослушав и в еще большем смятении, она по­верну­лась, исчезая в толпе; Скопцов же, продолжал стоять, растерянно глядя вслед. Слу­чайный свиде­тель драматичной сцены, сочувст­венно сжав ло­коть товарища, успо­коил:

– Не переживай… На днях закон­чится траур, при­дешь сюда в граж­данке – без погон и «маузера», най­дешь эту очаровашку, и сам пригла­сишь! Я все­гда говорил – ты у нас везунчик!..

Именно так капитан и хотел по­ступить. Ровно через шесть дней – по окон­чании скорби, приодевшись в штатское, он пришел суббот­ним вечером в клуб. Разговаривая с то и дело подхо­дившими друзь­ями, пилот, посматри­вал по сторонам и ис­кал прелестную барышню в темно-бардовом платье. Вряд ли в его голове ви­тала мечта познако­миться со столь краси­вой, но со­вершенно юной де­вушкой, однако из­ви­ниться и за­гладить вину за не­уклюжий, вынуж­ден­ный от­каз, воз­же­лал непременно…

Вскоре он заме­тил ее. Она скромно стояла возле ши­рокой ко­лонны, вместе с Ана­стасией – женой одного из авиационных инжене­ров. Подойдя чуть ближе и дожида­ясь медленного танца, Скоп­цов стал осторожно рассматривать девочку, сме­нившую бархатное платье на светло-голубые джинсы и белую кофточку. Строй­ная, чуть выше среднего роста, с пра­вильными чер­тами лица, она, на пер­вый взгляд, походила на ин­три­гую­щую модель с обложки жур­нала. Что-то неуло­вимо знакомое присутство­вало в ее облике…Да-да, безусловно – она была очень по­хожа на На­стю! Только длинные и густые тем­ные во­лосы, аккуратно за­бранные на­зад и уложенные в тугую змейку, от­ли­чали ее внешность от нахо­див­шейся побли­зо­сти молодой жен­щины.

Наконец пилот услышал звуки спокойной му­зыки и отчаянно пошел в наступление.

– Добрый вечер, – тихо поздоро­вался он и, обраща­ясь к Анаста­сии, спро­сил: – позволишь пригласить твою спутницу?

– Здравствуй Максим, – приветливо улыбнулась она, – тебе не могу отка­зать. Только верни мне ее потом.

– Можно вас? – виновато улыбнулся капитан девушке.

Но та вдруг вызывающе спрятала руки за спину и, взглянув на него не то с обидой, не то с дерзостью, отрезала:

– Извините, но мы уже уходим.

– Куда ухо­дим!? Мы же только пришли! – ото­ропела Настя. – Что с тобой, Алек­сандра?..

– Пойдем! – решительно повто­рила та и двинулась к вы­ходу.

Пожав плечами и сочувственно посмотрев на молодого человека, при­ятельница по-дру­жески коснулась его руки. Ему же ничего не ос­тавалось, как про­водить взглядом обиженную де­вицу и, в пол­ном не­доуме­нии спе­шившую следом, давнюю знакомую – Анастасию…

Способ четвертый

13–14 декабря

Генерал-майор Ивлев устало провел ладонями по мясистому, за­горелому лицу. Вздохнул, откинулся на спинку кожаного кресла; бро­сил руки на ко­лени и покачал головой…

– Не верю своим ушам, Сева. Ты – самый, что ни наесть боевой офицер и вдруг… отказываешься, – ус­тавился он на визави – плот­ного подполковника, сидевшего через начальственный стол, в чуть меньшем кресле для посетите­лей.

– Вы извините, Павел Андреевич, но тут такое дело… – стыдливо отводя взгляд в сто­рону, начал сбивчивое объяснение Барклай. – Ра­порт, од­ним словом, я написал. Он уж пошел по инстанциям: либо здесь – в Ставрополе, либо в столицу отправился.

– Какой еще рапорт?

Всеволод тоже вздохнул:

– Об увольнении.

– Вот оно что. Неужто, на покой собрался?

– Вроде того. Устал. Набегался. Да и сколько можно по госпита­лям-то мотаться? Хватит уж…

– На счет госпиталей – согласен. Сочувствую. Как плечо-то, – не беспокоит?

– Ноет иногда. Под серенькую погодку.

– Да уж, – генерал покосился в сторону окна. Погода на улице была как раз «серенькой». – А сустав? Коленный сустав подлечил?

– С коленом получше – почти забыл. Повезло в последний раз, пуля только кожу рассекла, да хрящ чуток повредила.

– Повезло… – усмехнулся тот, вставая из-за стола.

Неторопливо и вразвалочку пройдясь по кабинету, Ивлев в за­думчивости ос­та­новился у одного из шкафов. Упрекать подполков­ника в желании по­кончить с войной, отдохнуть, пожить по-человече­ски – не поворачи­вался язык. Уж кто-кто, а он-то этот отдых по праву заслужил своей кровушкой!..

Спохватившись, начальник разведки резко обернулся:

– Коньячку хочешь?

– А, давайте!.. – махнул рукой собеседник. – Настроение подхо­дящее – до поросячьего визгу напиться хочется!

Хозяин кабинета быстренько извлек из маленького бара бутылку, пару стопок, лимон на простеньком блюдце…

– Поруби-ка его; я пока разолью, – воодушевился он, расстав­ляя на столе нехитрые принадлежности. Спустя минуту поднял свою рюмку и, посмотрев прямо в глаза давнему знакомцу, значительно произнес: – Ну, давай, Сева, за тебя. За то, чтоб нашел, значит… себя на граж­данке! Давно тебя знаю, уважаю и… в общем, желаю тебе удачи от всего сердца.

– Спасибо, Павел Андреевич.

Выпив и смачно закусив сочным лимоном, мужчины нетороп­ливо закурили…

Их приятельство хоть и было давним, да всегда ограничивалось встречами исключительно по служебным вопросам. Да, случалось и раньше потреблять крепкие напитки за одним столом. Но все больше на похоронах, поминках… Однако уважение с доверием присутство­вали в их отношениях всегда – этого было не отнять.

– Ты, помниться, холостяком был. Ничего с тех пор не измени­лось?.. – улыбнулся генерал-майор, немного ослабляя узел галстука.

– Изменилось… Кажется, нашел хорошего человека. Настоящего.

– Вот это другое дело! Надежные тылы завсегда мужику нужны! И военному, и гражданскому.

– Само собой. Только и о тылах этих иногда следует позабо­титься, войти в их положение. Каждый раз со слезами провожает в командировки – она, тоже человек.

– Это верно. Давно знаком-то с ней?

– Давненько. Скоро год.

– Стало быть, и детей пока нет…

Распинаться о подробностях их странного с Викторией знаком­ства, о том, что она замужем – Барк не хотел. То ли сам еще толком не верил в счастливый финал истории, то ли побаивался сглазить…

Оттого и ответил просто:

– Не успели.

Они молча выпили по второй, после чего, Ивлев продолжил рас­спрашивать гостя о житейских планах…

– Куда же решил податься? Жилье-то имеется? Или в «Южном» гарнизоне останешься, в хрущевке?

– И над этим еще следует подумать.

– Там и работы, небось, сейчас не сыскать, – деловито рассудил разведчик, прикуривая следующую сигарету.

– Не пропаду. И без работы не останусь. Вон сколько нынче ох­ранных агентств развелось! Пристроюсь…

– Да… времена! На груди места нету, чтоб ордена вешать и… в охранное агентство – ушлым делягам и пацанам в костюмчиках кла­няться!..

Не понимал Барклай: то ли генерал и впрямь пытается доко­паться до причин, побудивших расстаться со службой, или же вкла­дывает в свои вопросы и фразы иронию, не одобряя сего решения. Всеволод никогда не разбирался в тонкостях человеческих отноше­ний, не любил дебрей психологии. Более двадцати лет провел в ар­мейских коллективах, где все было ясно, точно, прямо…

А тут немного растерялся – не мог разобрать, есть подвох, иль нету?.. Оттого и злился на самого себя.

Спустя полчаса, когда пустая бутылка перекочевала обратно в бар, они прощались.

– Ну, что ж, всего тебе наилучшего, Всеволод. Жди приказ об увольнении, отдыхай… И нас – старых вояк не забывай, – с грустью в голосе напутствовал Павел Андреевич.

Он пошел к подполковнику, протянул руку…

Вставая, Барк подался вперед, наклонился над начальственным столом и… случайно наткнулся взглядом на листок бу­маги с распеча­танным текстом, лежащий отдельно от толстой стопки документов.

Генеральская ладонь неловко повисла в воздухе, а офицер спец­наза от­чего-то заинтересованно уставился в одну из выделенных красным маркером строчек, что ровными рядами пестрели под гри­фом «Для служебного пользования». Рассмотреть интересующую надпись не получалось. Тогда, не обращая внимания на недоумение Ивлева, он бесцеремонно пододвинул и развер­нул листок к себе…

– Майор Скопцов?! – прошептал подполковник. – Тот был капи­таном… А как зовут этого Скопцова?..

– Максим Сергеевич, – удивленно откликнулся разведчик, загля­нув в другую распечатку.

– Макс?! – вновь опустился в кресло Всеволод. – Вот зараза!...

– А ты, выходит, с ним знаком?

– Так и знал, мля! Ну, так ведь и знал, что ничего не выйдет из этой затеи!..

– Ты о чем, Сева? О какой затее?..

Однако Барклай уже не слушал собеседника. По враз посе­рев­шему лицу пробежала тень сомнения, отголоски ка­ких-то мучи­тель­ных, но поспешных раздумий…

Наконец, на что-то решившись, он громко шлепнул тяжелой ла­донью по столу и выдох­нул:

– Пишите, товарищ генерал!

– Что писать? – опешил совершенно сбитый с толку Ивлев.

– Фамилию мою вписывайте в боевое распоряжение.

– Фамилию?! Вот ни хрена себе! Что-то с тобой, брат, трудновато становится работать!.. То на пенсию, то в боевое распоряжение… Ты бы уж оп­ределился – дело-то нешуточное… – ворчливо удивлялся тот, усаживаясь на место, водружая на нос очки и закапываясь в во­рохе бумаг.

Но теперь он не собирался скрывать своего довольства – если предстоящую опера­цию возглавит опытный Барклай, появится реаль­ный шанс на ее успешное завершение.

– Так ты объяснишь мне, старому дурню, что же так резко по­влияло на твое решение? – с дружеской сварливостью посматривал начальник разведки поверх роговой оправы очков. – А то я, понима­ешь, битый час его уговаривал и все бестолково; а тут увидал фами­лию какого-то летуна и враз согла­сился.

– Жизнью я этому летуну обязан, Павел Андреевич. Он нас тогда троих в самый последний момент из лап Араба вытащил, рискуя соб­ственной головой.

– А-а… это в последний-то раз – в сентябре!.. Ясно. Тогда вопро­сов больше нет, – кивнул генерал и стал не­громко пояс­нять, что-то быстро заполняя в от­печатанной на стандарт­ном ли­стке форме: – Бое­вое распоряжение для твоей группы мы подготовим к завтраш­нему утру. Вер­толет Скопцова не вернулся с бое­вого задания – упал в море где-то неподалеку от Абхазского побережья…

– Про катастрофу вертолета я слышал, но не знал, кто его пило­тировал.

– Данными о том, что кто-то из экипажа остался жив – мы не располагаем. Есть лишь предположе­ния, до­гадки – там неподалеку парочка грузинских военных кораблей курсировала. Поэтому, не ме­шало бы проверить, убедиться…

Развернув и подвинув к подполковнику карту, он очертил каран­дашом небольшой район в северной Грузии.

– Здесь по данным аэрокосмической разведки находится непо­нятное поселение, похожее на лагерь военнопленных. Сюда тебе и предстоит наведаться, аккуратно последить, выяснить и, при наличии положительного результата, принять нужное решение.

– Ясно, – кивнул тот.

– Вылет группы, скорее всего, завтра во второй половине дня. Собраться успе­ешь?

– Не проблема.

– Задание нелегкое – предупреждаю сразу. К тому же на чужой территории. Если, не дай бог, что случится – тебя и твоих орлов там никогда не было. Понял? Ну, а ежели кто попа­дется…

– Понятно. Не в первой.

– Нет, Сева, такого задания я не припомню. Поэтому… коль не получится его выполнить – строго на взыщу. В общем, слушай меня внимательно…

И, отодвинув в сторону карту с писаниной, он принялся об­стоя­тельно объяснять тонкости разработанной его управлением опера­ции…

* * *

За ночь Ивлев позвонил трижды, поторапливая Барклая со сбо­рами и стартом. Потому вместо запланированного на сле­дующие су­тки вечернего вылета, группа прибыла на аэродром ран­ним, мороз­ным утром.

«Лесорубов» в кабине находилось ровно двенадцать. Именно так называли местные авиаторы своих соседей – спецназовцев, и именно столько их на­считал второй пилот, руководивший посадкой и разме­щением пасса­жи­ров в десантном отсеке вертолета. В соответ­ствие с должност­ными обязанно­стями Серега – молодой лейтенант, отвечал так же и за про­веде­ние инструктажа на всякие «пожарные» случаи в по­лете. Однако ж никто и никогда этих умных фраз, пропи­санных в ин­струк­ции эки­пажу, из уст правых летчиков или бортовых техников не слыхивал. «Хрен они чё поймут… – ворчали те, усажива­ясь в пи­лот­ской ка­бине и застегивая на груди ремни пара­шютов. – Вы посмот­рите на них! Ни ума, ни мыслей, ни проблеска интеллекта. Одна злоба, мус­кулы, да на­вороченное оружие неизвестной конст­рукции».

И вот уже с четверть часа рослые, плечистые и отлично экипиро­ванные парни в пятни­стой форме сидели вдоль правого борта на от­кидных си­деньях. Сидели, молчали и терпеливо ждали вы­садки в за­данном рай­оне…

Возглавлял группу, в составе которой были и капитан Терентьев, и лейтенант Кравец, подполковник Барклай. Весть о его увольнении давно разнеслась по гарнизону «Южный», и тем удивительнее для подчиненных стало внезапное решение ветерана отметиться в горячей точке еще разок. Скоро их удивление сменилось радостью – старый, проверенный и надежный командир всегда лучше, чем любой новый. Пусть семи пядей во лбу, но не знакомый…

Всеволод как всегда устроился рядом с переборкой, отделявшей гру­зовую кабину от пилотской, прямо напротив выходной дверки. Ко­лени привычно сжимали стоящий вертикально автомат; мысли то и дело возвращались к единственно любимой женщине…

Барклай не был героем в отношениях со слабым полом – вечно стес­нялся ляпнуть чего-нибудь эдакое… из лексикона своих орлов; опере­дить события или, напротив – чего-то недосказать, недоделать. И с ней, по мере укрепле­ния отношений, вел себя сдер­жанно, долго не веруя, что не­отразимая особа одарит серьезным вни­манием; что встречи с ним – не прихоть скучающей и уставшей от роскоши свет­ской красавицы, а следствие зародившегося ЧУВСТВА.

Однако чувство к простоватому, сильному мужчине, на висках ко­торого уж пробивалась седина, вероятно, все ж имелось и станови­лось с каждым днем очевидней. То ли Виктория устала от общества инфантильного, из­неженного офисной стерильностью мужа; то ли до боли ощущала не­хватку чего-то важного в жизни. И этим важным внезапно повеяло от нового знакомства…

Всеволод не ведал причин, побуждавших девушку мчаться к нему на свидания, или звонить в штаб бригады – разыскивать, подчи­няясь простому желанию услышать его голос. Удивленно улыбаясь радост­ному осознанию, что стал вдруг кому-то необходим, он и сам с радостью приходил к ней в кабинет, ехал в центр небольшого городка на свидание, или готов был болтать с ней о чем угодно по теле­фону в лю­бое время суток.

Постепенно и его симпатия переросла в глубокое, изумляющее новизной чувство. Он мог поклясться, что такого ощущения не испы­тывал даже к бывшей жене – ни до того как они стали супругами, ни после. Видать, дорос до настоящей любви лишь к своим сорока…

Потом случилась легкая заминка с мужем Вики. Банкир очнулся, занервничал, внезапно догадавшись: сероглазая куколка, всегда удобно пребы­вавшая под боком, неизменно встречавшая вечерами и кормившая вкусными ужинами, ускользает, перестает быть его собст­венностью.

В тот день Барклай прогуливался с ненаглядной Викторией, бе­режно держа ее под руку, слушая беспечное щебетание… Внезапно четверо мо­лодцов, выскочив из тормознувшей рядом иномарки, ок­ружили; с не­добрыми взглядами подошли вплотную; оттеснили, пе­репугано умолкшую девушку.

Спецназовец ухмыльнулся и, долго не раздумывая, двинулся на парней – плевать ему было, кто они такие, по чьей наводке появились, чего хотят. Не дожидаясь объ­яснений, он сходу уложил правой «пив­ной кружкой» ближайшего; с разворота опрокинул жутким ударом ноги второго… Двое других отпрыгнули в разные стороны; тот что был заводилой, недоуменно крикнул:

– Ты с южного гарнизона, что ли, мужик?! Спецназ?..

Мужик молча направился к вопрошавшему…

– Все-все!! Вопросов больше нет! – выставил вперед ладони мо­лодой бандит. – Это ошибка!.. Слышь – ошибка!!

Главарь быстро помог встать на ноги мычащему и зажимавшему окровавленный рот ладонями товарищу.

– Давид мог бы предупредить, мля… козлина… – корчась от боли, ворчал усаживаясь в машину тот, что получил смачный пинок в печень.

Через несколько секунд иномарка умчалась в неизвестном на­правлении. Всеволод вернулся к девушке, сызнова взял ее под руку. А она дрожащими губами пробормотала:

– Они упомянули моего мужа. Мужа зовут Давид… Это его рук дело!..

– Что это меняет?.. – пожал он плечами.

Но он оказался не прав – почему-то упрямо сбивала с толку уве­ренность: Виктория никогда не решиться расстаться с роскошным и уютным банкирским гнездышком. Однако то событие круто изменило ее отношение к супругу – спустя две недели, собрав самые необ­ходи­мые вещи, она от него ушла…

Ми-8 летел на предельно-малой высоте, плавно огибая возвы­шенности. Под голубым брюхом винтокрылой машины стремительно проносились пролески, густые кедрачи и го­лые серовато-коричневые склоны. До точки десантирования группы спецназа, что располага­лась в пяти километрах от Российско-Грузинской границы, пред­стояло ле­теть еще две-три минуты, когда из лесистого ущелья бес­шумно вы­летело узкое длинное тело ракеты ПЗРК. Оставляя дым­ный след над высокими кронами, ракета быстро набирала ско­рость и на­гоняла уходивший за отлогий край ущелья вертолет.

Жесткий хлопок по левому борту резко дернул машину вправо и спокойная обстановка в кабине экипажа мгновенно сменилась сла­женной авральной работой – пилоты инстинктивно давили ручку в противоположную сторону, пытаясь выровнять «восьмерку». Опыт­ный бортач вскочил со своего места и, простирая руки под потолок, где ми­гали красные сигнальные лампы, колдовал с тумблерами и кноп­ками. Тем временем в наушниках все тот же бесстрастный жен­ский голос речевого информатора монотонно вещал о «пожаре в ле­вом двига­теле».

Борьба экипажа за жизни пассажиров, за свои жизни, за спасение дорогостоящего летательного аппарата длилась недолго – запаса вы­соты практически не было. Вертолет терял скорость, продолжал зава­ливаться на правый бок, задирая при этом к ясному небу свер­кавший стеклянными гранями нос…

И вот уж неистово крутящиеся лопасти несущего винта остригли верхушки деревьев, покрывающих ровным одеялом затяжную отло­гость. Вот разрушился от ударов о ветви и стволы рулевой винт, а за ним разломилась и хвостовая балка; по округе со свистом разлетелись обломки. Неуправляемый фюзеляж вонзился в зеленое месиво и бес­порядочно вспарывал его, пока не исче­з под уце­левшими кронами.

А спустя еще несколько секунд раздался оглуши­тельный взрыв, вознесший высоко вверх огненные завихрения вспыхнувшего авиаци­онного топ­лива…

* * *

Абсолютное большинство людей в последние минуты жизни по выражению мэтров психологии «утрачивают индивидуальность». Нет, это означает не только «сходить под себя». Это еще кое-что в придачу. Но некоторым индивидам, коим те же психологи посвящают диссертации и прочие научные труды, удается сохранять спаситель­ный здравый рас­судок.

Откровенно говоря, закончить свой жизненный путь в банальной авиационной катастрофе не так-то просто, как представляется многим обывателям. В каждой аварии, в каждом происшествии присутствует огромное количество обстоятельств и случайностей, так или иначе влияющих на соотношение числа трупов к числу выживших. Иногда эти обстоятельства вмешиваются в ход событий по воле божьей, ино­гда согласно воле и хладнокровию тех, кто угодил в переплет.

Но чтобы суметь воспользоваться данными обстоятельствами, желающий поспорить с капризной судьбой обязан находиться в непре­менной готовности к подобным житейским непри­ятностям. А уж встретив эти неприятно­сти во всеоружии, умудриться своевре­менно распознать ниспослан­ные свыше и малозаметные на первый взгляд «соломинки». И уж тогда намертво ухватиться за них обеими руками.

Сидевший на своем излюбленном месте Барклай, успел пригото­виться к падению вертушки на землю. Сильный хлопок слева по борту вышиб ударной волной тонкий пластик в нескольких иллюми­наторах; в десантном отсеке кто-то громко вскрикнул, застонал, пова­лился на пол, должно быть, заполучив в тело осколок разорвавшейся ракеты…

Именно ракеты – других догадок и версий подполков­ник в эти мгновения в расчет не брал.

– Ремни! Всем пристегнуть ремни!! – гаркнул он парням. – Дер­житесь крепче!

Сам же, машинально защелкнув замок тех же ремней, резко по­вернулся назад, открыл передний иллюминатор правого борта и вце­пился руками за края круглого проема…

Снаружи мелькали верхушки то ли высоких сосен, то ли могучих кедров. И верхушки эти, казавшиеся сверху темно-зеленым моноли­том, проносились под раненной машиной с каждой секун­дой все ближе и ближе…

Затем сквозь круглое отверстие остался виден только лес – вер­тушка заваливалась на правый борт и резко задирала нос.

И вот фю­зеляж задевает первые, самые высокие кроны; глубже увязает в коричнево-зеленом месиве; тело вертолета содрога­ется от ударов.

Скрежет, надрывный вой искалеченной турбины, оглушительный треск ломающихся деревьев и лопастей…

Как Барк ни готовился к первому столкновению с землей, а не­ожиданный резкий толчок все одно ошеломил сознание, заставил душу сжаться в холодный комок. Его едва не оторвало от иллюмина­тора – крепление ремней с трудом выдержало неимоверную нагрузку, ладони из по­следних сил цеплялись за проем. Отовсюду вперед – к переборке, по­сыпались тела других спецназовцев, не успевших за­фиксировать ремни. Кто-то врезался в командира, кто-то снес тонкую дверку, за которой до удара сидел один из членов летного экипажа…

От второго, столь же мощного столкновения произошло самое скверное – не выдержали металлические ленты крепления желтого топливного бака, размещенного вдоль левого борта. Бочка с грохотом по­летела вперед и, раздавив кого-то из бойцов, лопнула от удара, из­рядно обдав нутро кабины фонта­нами едкого керосина…

– Эх, накатить бы сейчас водяры! Пару стаканчиков! Сходу, без подготовки!.. – понюхав вонявшую керосином одежду, поморщился Терентьев.

Тяжело дышавший рядом командир, скептически усмехнулся:

– Это точно. Сейчас в самую пору – с недосыпу, на пустое брюхо, без закуски, да после таких… кульбитов.

– Неужели отказался бы?!

– Только продукт переводить – проблюешься и как ни бывало…

– Э, не-ет!.. – с ехидной улыбочкой покачал головой капитан. – Ты подлой сущности моего организма не знаешь. Что внутрь пропус­тил – хрен назад дождешься. Ни за что не отдаст. Сволочь…

В живых после катастрофы осталось четверо. Перед последним и самым страшным ударом, воспламенившим вертушку, Барклай успел протис­нуться в пилотскую кабину. Уже оттуда, ухва­тивши кого-то из своих ребят за разгрузочный жилет, вылетел сквозь разбитый, изуро­дован­ный нос. Парнем, которого удалось «прихва­тить», оказался То­лик. При падении тот повредил ногу, чуть раньше – еще в грузовой ка­бине, кажется, сломал левую ключицу.

В компании счастливчиков пребывал также один из пилотов – тот самый молодой лейтенант по имени Серега. Ну и, конечно же, любимчик судьбы Кравец, волею случая оказавшийся вне вертолета до взрыва топ­ливных баков.

Не потерявший самообладания Барк и здесь мыслил быстро, ко­манды отдавал коротко и ясно – времени для того, чтобы придти в себя, и собрать уцелевшее имущество с оружием было в обрез – сбившие вертушку «чехи» могли нагрянуть с минуты на минуту. Все в радиусе тридцати метров от останков боевой машины горело и ча­дило едким черным дымом. Терентьев с вертолетчиком едва передви­гались, поэтому зону вокруг пожарища спешно обшаривали подпол­ковник с лейтенантом.

Изувеченные трупы; искореженные детали «восьмерки»; разбро­санное оружие, в основном непригодное к применению; пара мокрых и так же вонявших керосином ранцев с имуществом…

– Все, уходим, – распорядился командир погибшей группы и, взвалив на плечи большую часть собранных вещей, помог встать на ноги раненным.

Все четверо удалились на при­личное расстояние от черневшего столбом дыма пожарища. Километрах в трех от места катастрофы расположи­лись на вынужденный привал – следовало заняться ранен­ными.

Терентьеву плотно подвязали к торсу поврежденную руку; моло­дому пилоту обработали кровоточившую рану на голове. Ссадины, порезы, синяки и прочие мелочи в расчет не брались – не дети, пере­живут.

– Что делать-то будем, Барк? – поморщился Толик от ноющей боли. – Без связи остались, без жратвы; из оружия – полтора автомата. Все на хрен сгорело…

– Надо возвращаться, – хмуро выдавил подполковник и, окинув невеселым взглядом троих парней со скудным снаряжением, доба­вил: – С такой потре­панной компанией не то что выполнить за­дание – че­рез пограничный перевал-то не перебраться.

– Да уж, – согласно кивнул капитан, – я бы предложил рискнуть, да не в этот раз.

– Передохнем и двинем обратно – на север.

– А что скажешь Ивлеву?

– Он неглупый мужик – сам все поймет, без объяснений. По­прошу набрать новую группу и снова попытаю счастья.

– Эх, и неугомонный же ты, Барк, – не взирая на боль, хохотнул Терентьев.

– Дело не в моей неугомонности. Мы с тобой обязаны найти Скопцова – вернуть, так сказать, наш должок. Разве не так?

– Да я и не спорю.

– Сам идти сможешь?

– Куда я денусь?! Потихоньку доковыляю…

Вытащив из-за пазухи карту, Всеволод развернул ее на колене, подозвал молодого летчика и попросил приблизительно указать ме­сто, где в вертушку угодила ракета. Затем прикинул расстояние до ближайшего блокпоста, выбрал наилучший маршрут, выкурил сига­рету…

И скомандовал:

– Подъем, парни. Пора в дорогу.

Зимнее солнце едва успело повиснуть над макушками деревьев, как Терентьев снова запросил отдых – травма ноги беспокоила все сильнее.

– Сейчас, Толик… Потерпи еще четверть часа – отыщем подхо­дящий бивак – чтоб не на открытом месте… Там и передохнем, и сде­лаем все остальное, – пообещал Барклай, глазея по сторонам.

Он аккуратно провел малочисленную группу подальше от места катастрофы – знал: там уже орудуют бандиты, сбившие вертолет. За­тем отыскал приемлемый путь на север по лесистым и не крутым склонам. Капитану сейчас было не до пересеченной местно­сти – и так еле шел, временами опираясь на плечо командира. По­тому-то под­полковнику и пришлось поставить Кравца замыкаю­щим. Обычно тыл группы прикрывал опытный Терентьев – приотстав ша­гов на сорок-пятьдесят, внимательно осматривался, прислушивался… Те­перь же выбора не было.

Отлогость, сплошь утыканная частоколом ровных кедровых стволов, для привала не подходила – ни овражка, ни складочки, ни ложбинки – расположившихся на вынужденный отдых наметанный глаз легко выхватит отовсюду.

«Остановимся там – чуть дальше… Где склон упирается в сосед­ний взгорок. Там низинка; возможно и ручей бежит, – размышлял Барк, постоянно сверяясь с картой. – Один ранец с припасами, слава богу, имеется. Разогреем на спирту во­дички, сделаем чайку, переку­сим тем, что есть. Толик от­дохнет, за­ново перебинтуем его ногу и двинемся дальше. Нам бы до наступле­ния ночи одолеть верст пятна­дцать. А завтра утречком вый­дем на до­рогу, идущую от Гомхоя и, до­беремся до своих – до Шатоя. Там пер­вый блокпост с нашими ребят­ками».

Наконец, впереди – сквозь деревья стала проглядывать соседняя возвышенность. Склон обращался к югу и растительностью был по­богаче: под темно-зеленой хвоей на заснеженных изломах чернел гус­той кустарник. Местечко вполне подходило для часового отдыха.

– Все парни, привал, – выбрав неприметную для чужого глаза ни­зину, объявил Барклай, а, немного отдышавшись, приказал: – Кравец лезь наверх – в дозор. Особое внимание южному сектору – откуда шли. Чтоб по следам никто не нагрянул.

– Понял, товарищ подполковник, – кивнул лейтенант.

Подхватив автомат, он стал взбираться на край ложбины.

И взобрался бы, если…

Стоило ему выглянуть за ее пологий край, как мимо головы про­летел какой-то тяжелый темный предмет. Лейтенант резко шарах­нулся в сторону, а непонятная штуковина гулко стукнула о противо­положный склон расщелины, и покатилась вниз, увлекая за собой жи­денькие потоки свежего снежка.

У троих мужчин, сидевших внизу, оставалось лишь мгновение, чтобы рассмотреть овальное зеленоватое тело РГД-5…

Способ пятый

12–14 декабря

Сознание медленно возвраща­лось.

Звуков летчик еще не разли­чал. Сквозь чуть приоткры­тые веки стала пробиваться расплывчатая по­лоска света. Что-то неуз­наваемое хаотически перемещалось вблизи, меняя обличие и форму. Подерну­тое мутной пеленой зрение никак не могло вос­становить былую рез­кость и остроту, но Скопцов пока не понимал и этого.

Прошло не менее получаса, пре­жде чем майор осознал, что пе­ред гла­зами маячат фигуры людей в морских робах. Мозг постепенно вос­станавли­вал функции, поочередно включая в работу чувства, па­мять, способность мыслить…

Он лежал на спине, по всей видимости, раз­детый, и уже сносно видел и ощу­щал, как два матроса странной внеш­ности, интен­сивно рас­ти­рали его тело какой-то во­нючей, масля­нистой жид­костью. Все сильнее напоминала о себе страш­ная боль, ло­мившая руки и ноги.

«Что произошло?.. Где я?..» – спрашивал себя Максим, еще не припоминая недавно произошед­ших собы­тий.

Скоро до слуха донеслись непо­нятные слова на отрывистом, гру­боватом языке. Когда он полно­стью от­крыл глаза и слабо пошевелил паль­цами рук, один из «масса­жистов» ис­чез, второй же продолжал молча колдо­вать над мало­чувст­вительным телом.

Беспорядочно разбросанные в за­туманенной памяти обрывки по­след­них суток потихоньку склеивались в последовательную ленту: разведывательный полет над Черным морем; преследование россий­ского танкера грузинскими сторожевиками; обстрел вертолета из пу­леметов; посадка на воду; надувная резиновая шлюпка; смерть Ан­д­рея…

Майор с недоумением рассматривал потолок не­большого поме­ще­ния. Светло-серая краска, наложенная не­брежными маз­ками широ­кой кисти, по­крывала не­ровные куски листового металла; жгуты и переплетения ка­ких-то ка­белей; трубы вдоль стен, овальная дверца с металличе­скими рычагами запоров… Над входом и по центру стран­ного по­мещения, за гру­быми, ржавыми ре­шетками, висели два круг­лых пла­фона, осве­щавшие пространство вокруг тусклым светом. «Если это не преис­подняя, то ка­ким же чудом я ос­тался жив?» – удив­лялся Макс и вдруг заме­тил подошед­ших почти вплотную лю­дей в незна­комой форме.

Рослые, черноволосые мужчины с ин­тересом разгля­ды­вали пи­лота, громко перегова­ри­ваясь ме­жду собой на непонятном языке. Матросы пере­стали его рас­тирать и чем-то накрыли. Три чело­века, по всей ви­димо­сти – офицеры, стояли ря­дом и, ожесто­ченно жести­кули­руя, спорили. Один, пока­зывая на него пальцем, посто­янно кивал куда-то вбок. Второй – с ровной бородкой и чуть по­старше, говорил спокойней, и уве­ренно указы­вал на ложе Скопцова. Третий – полно­ватый, часто моргая голубыми гла­зами, молчал, и что-то записы­вал в боль­шой план­шетный блокнот.

«Массажист» приподнял голову лет­чика и за­ставил вы­пить об­жигаю­щий «коктейль», как пока­залось – смесь спирта с отваром или настоем трав. Боль из конечно­стей понемногу ухо­дила, зато вся кожа и мышцы начи­нали гореть от тща­тельно втертой, же­ле­образной массы. Офицеры, взглянув на спасенного в послед­ний раз, удали­лись, а возле входа остался де­журить коренастый мат­рос в брезентовой робе. Видимо, это озна­чало, что про­цесс реа­нимации ус­пешно завер­шился.

«Сдается – я на военном ко­рабле, – раз­мышлял вертолетчик, прислу­шиваясь к ров­ному гулу дизелей, – похоже, шторм утих – по­судина идет плавно, почти без качки. Наверное, я провалялся без соз­нания несколько суток, и погода успела нала­диться, – он попытался приподняться на локтях, хорошенько огляделся; не обнаружив побли­зости своего борттехника, снова упал на жесткое ложе: – Куда же по­девался Палыч? Мне казалось, в шлюпке он был еще жив…»

Вскоре его начало знобить – под­нялся силь­ный жар и сознание вновь, будто еще не сделав оконча­тельного выбора между жизнью и смертью, то самую малость воспринимало дейст­вительность, то на­долго поки­дало. Из­редка по­являлся один из «массажистов» и опять вли­вал в него очередную пор­цию снадобья.

Лишь очнувшись к вечеру, основательно пропотевший Скопцов почувствовал долго­жданное облегчение. «Уж не на борту ли я гру­зинского корабля? – мучился он предположениями, провожая взгля­дом чужого матроса. – Грузинского языка не знаю, но что-то похожее, резкое… Да и внеш­ность весьма подходящая».

Открылась овальная дверца и, оторвав его от размышлений, в крохотное поме­щение на кри­веньких ножках ввалился вестовой, при­носив­ший еду. Ак­куратно по­ста­вив на ма­ленький откидной столик та­релку и кружку, положив ря­дом алюминиевую кружку, молча исчез.

«Ни здрасти, ни пока, и ни ку­сочка хлеба. Хоть бы намекнули ироды – кто вы и какое сегодня число».

Местный камбуз деликатесами не бало­вал. Майор с устой­чи­вым отвра­щением съел какие-то овощи под острым соусом и запил сие угощение несладким черным чаем.

Покончив с трапезой, с трудом привстал, уселся на жесткой ле­жанке. Го­лова за­кружилась, поя­ви­лась сильная одышка. Посидев пару ми­нут без дви­жения, Скопцов пришел в себя и ре­шил вы­гля­нуть из небольшой каюты. Од­нако слабость моментально напомнила о себе – сделав шаг, едва не упал – пришлось опереться рукой о стену и по­време­нить с пу­те­шествием до оваль­ной дверцы. Спокойно си­девший у стены на корточках часовой, вдруг вскочил и, выхватив из, ви­сев­ших на ремне ножен штык-нож, стал выкрикивать непо­нятные ко­манды.

– Ты поаккуратнее, могиканин, с ножами-то, – про­вор­чал Мак­сим, уса­живаясь об­ратно на лежак.

Охранник выглянул за дверь, кого-то по­звал. В это момент лет­чик успел рассмот­реть, открывшийся пе­ред взором узенький, длин­ный кори­дор, сплошь забитый кабелями, экоектрошкафами, висев­шими на стенах элек­трощит­ками и перегороженный овальными пере­борками. Прямо у дверцы по правому борту белела короткая надпись, выведенная не­знакомыми закругленными буквами, а под ней просту­пал старый, за­крашенный текст на русском языке. Его Скопцов про­честь не успел, но само наличие подобных надписей подтвердило предположение: судно когда-то ходило под флагом еди­ной страны, а после распада империи осталось в собственности отде­лившегося го­сударства. На молдаван или украинцев моряки совер­шенно не похо­дили.

Оставалась Грузия…

А спустя короткое время лицо майора помрачнело от неожидан­ной при­шедшей мысли: вероятно, именно этот грузинский сторо­же­вик шел наперерез российскому танкеру и именно его экипаж обстре­лял из пулеметов вертолет. А вторая догадка и вовсе заставила по­бледнеть. Если его доставят на территорию Грузии, то либо убьют, либо запрячут так, что он уже никогда не сможет вер­нуться на родину – громкий скандал по поводу сбитого в нейтраль­ных водах россий­ского вертолета, грузинским властям не нужен. А он – майор Скоп­цов, по сути, является единственным свидетелем дан­ного преступле­ния.

Череда невеселых открытий заметно поубавила оптимизма и ра­дости оттого, что остался жив. С ко­рабля любой другой страны его могли незамед­лительно пе­редать первому же встреч­ному рос­сий­скому судну, не ис­ключая и гражданское. В данном же случае, до воз­вращения старой по­судины на базу спа­сенный авиатор на не­оп­реде­ленное время ста­новился «доб­роволь­ным» уча­стни­ком «круиза» или же попросту военнопленным. А дальше…

Что ожидало дальше, летчик не мог даже представить.

Прибежавший на крик часового офицер, импульсивной жес­тику­ляцией объяснил: выхо­дить за пределы отведенного пленнику поме­ще­ния строжайше за­прещено.

– Бах-бах! – выкрикнул он, зло­радно улыба­ясь и показывая то на свою здоровенную кобуру с итальянской «береттой», то на грудь пи­лота, то в направлении коридора…

– Доходчиво, – буркнул в ответ Макс и улегся на место.

Позже интерес моряков к «посто­яльцу» ослаб, и его почти не беспо­коили. Изредка приходил какой-то полненький, круглолицый офицер – ви­димо, один из стар­ших в команде и негромко раз­говари­вал с часовым. За­тем отрывисто и на ломаном русском задавал Скоп­цову вопросы о месте нахождения его аэродрома, о фамилии, звании, должности и… не дождавшись от­вета, снова исчезал.

На следующий день майор окончательно оклемался. Не было ни оз­ноба, ни температуры – недуг отступил; судьба окончательно смило­стиви­лась, и серьезных ос­лож­нений от пе­ре­охлаждения не по­следо­вало.

А еще через некоторое время над­садно работавшие дизели вдруг изменили тон, сбавили обороты; качка почти прекратилась. Вскоре за вертолет­чиком пришли и, швырнув его помятую, но высушенную летную форму, жес­тами при­казали оде­ваться. Облачившись в комби­незон, ботинки и куртку, он вышел в коридор и в окружении троих вооруженных автома­тами провожа­тых ­поплелся по узким ко­ри­дорам сторожевика. По­могая под­няться по верти­кальному трапу, охранники вытолк­нули слегка при­храмы­ваю­щего пассажира на палубу.

«Наконец-то наплавались… Бе­рег!» – вглядываясь в цепочки ог­ней, вздохнул он солоноватую свежесть холодного ночного воздуха.

Внезапно сбоку послышался шум, беспорядочный топот тяжелых ботинок. Максим обернулся – четверо матросов поднимали на палубу что-то тяжелое, похожее на длинный мешок. Вглядевшись внима­тельнее, пилот ощутил подступивший к горлу ком – длинным меш­ком было тело его бортача. Глова Палыча безжизненно качалась, глухо стукалась о металлические ступени; мертвенно-бледное лицо как-то враз осунулось, стало почти неузнаваемым.

Матросы подтащили мертвого техника к леерам, приподняли и стали раскачивать…

Не отдавая себе отчета, позабыв обо всем, Скопцов рванулся к ним, но тут же получил силь­ный удар прикладом в грудь.

В глазах снова потемнело, поплыло…

Он почувствовал ледяной холод палубы, почему-то резко нада­вившей на левую щеку; ночь с тревожной неизвестностью бесследно растворились; а сознанием вновь завладел образ милой Александры…

* * *

– Я что-то не узнаю тебя, – едва сдерживая раз­дражение, гово­рила Анастасия по дороге до­мой из клуба, – ты взрослая девушка и должна как-то объяс­нять свои поступки!

Опустив голову и чуть надув губки, Саша шла рядом, не желая разговаривать.

– Ну, тебе может и безразлично! Но пойми, нако­нец – нельзя так обра­щаться с людьми, коих ты абсо­лютно не знаешь! Я уважаю этого че­ловека и дорожу его отноше­нием ко мне. Как теперь прика­жешь смотреть ему в глаза?

Та упорно продолжала молчать.

– В таком случае, – не выдержала Настя и прибегла к крайней мере: – на пра­вах старшей сестры я за­прещу тебе появляться на дис­котеках! Посидишь дома – меньше будет позора.

– Как это – запретишь!? – испуга­лась младшая се­стра, – я, ка­жется, действительно взрослый че­ловек.

– Была бы взрослой – не вела бы себя, точно ребе­нок! А за­прещу очень просто – подойду к патрулю, который вечно торчит на входе, и по­прошу не пускать. Меня все знают, и не один офицер не откажет в таком пустяке…

Молодая женщина не на шутку завелась, впервые – не­сколько минут назад, об­наружив потерянность чело­века, ни­когда бы не позво­лив­шему себе обой­тись с кем-то таким же обра­зом.

Да, о Максиме она знала многое. Житие в небольшом воен­ном гарнизоне гарантировало знание обо всех и обо всем – никуда от рас­ползающихся подобно тараканам слухов было не деться. Но Ана­ста­сия располагала информацией о нем куда большей, нежели болт­ливые женушки офицеров, вечно собиравшиеся в стайки возле мага­зинов, парикмахерской, детского садика и прочих очагов местного соц­культбыта. Эта информация, как говориться, «была из первых рук»… Он частенько заглядывал в метеослужбу – проконсультиро­ваться и ознакомиться перед вылетом с прогнозом погоды на мар­шруте; или задерживался у нее, дожидаясь благоприятных условий на аэродроме назначения. При посторонних разговаривали о пустяках, обменива­лись новостями; оставаясь наедине, делились чем-то сокровенным. Одним словом от­ношения меж ними давно сложились доверитель­ные, дружеские…

Конечно же, ее уг­роза – от на­чала и до конца являлась наду­ман­ной – Сашеньку она любила всем сердцем, и ни к ка­кому патрулю не пошла бы. Да и вряд ли кто-либо из офицеров осме­лился бы воспре­пятст­во­вать про­ходу в клуб граци­озной и привле­ка­тельной де­вушки – подоб­ную сценку смешно было даже предста­вить… Но юное созда­ние оста­ва­лось еще столь наив­ным, что ни на миг не усом­нилось в серьезно­сти посула род­ственницы.

– Хорошо, я объясню… – чуть не плача, прошеп­тала она.

«Нет, тут что-то не то! – недо­умевала Ана­стасия, беря ее под руку, – никогда не по­верю, что Макс мог кого-то обидеть, да и в по­веде­нии Александры я по­добных фортелей не припомню!..»

Войдя в подъезд пяти­этаж­ного дома, они мед­ленно подни­мались по лестнице.

– Неделю назад я сама хотела его пригласить на танец. По­дошла, а он… Он… – Саша остановилась на ступенях и за­крыла лицо ладо­нями, – теперь из­ви­нительные жесты ни к чему. Не нрав­люсь – не надо…

«Господи… Какой же ты у меня и в самом деле ре­бенок! – вздохнув с облегчением, подумала Настя. – Как бы я хотела, чтобы тебе в жизни попался серьезный и честный человек. Любому другому будет слишком просто воспользо­ваться твоей безза­щитной довер­чи­востью».

Они поднялись до пятого этажа и стояли возле двери, но откры­вать ее старшая сестра не спешила. Дома от­дыхал после наряда муж, а она должна была непременно объяснить несчаст­ной Сашеньке всю неле­пость сложившейся ситуа­ции.

– Глупенькая моя… – шептала она, при­жимая к себе девочку и целуя, – разве ты можешь кому-то не понра­виться!? Когда мы тебя встречали в аэропорту?

– Не помню. Какая разница?.. – всхлипнула та, уткнувшись ей в плечо. – Дней десять назад…

– Разница есть. Сейчас объясню… Ты прилетела в прошлую пят­ницу. А на сле­дующий день по­шли в клуб, верно?

Та кивнула.

– Эскадрилья, в которой служит этот летчик, недавно похоро­нила погибший в Чечне экипаж. Его бывший эки­паж. Так вот, неделю назад еще про­дол­жался неофициальный траур, и никого в доме офи­це­ров из его сослу­живцев я не видела. Он же там присутствовал в ка­честве на­чальника патруля, но тан­цевать и ве­селиться не мог. Понима­ешь – не имел права!

И только теперь Саша припомнила подробности того вечера: мо­лодой человек действительно был одет в форму, на поясе болталась кобура с оружием…

Они потихоньку вошли в квар­тиру и, разув­шись, на цыпочках доб­рались до кухни. Молча наполнив под кра­ном чайник, Александра по­ставила его на плиту, вернулась к раковине, умы­лась и высушила по­лотенцем оза­бо­ченное лицо.

Через минуту уже твер­дым голосом объявила:

– Завтра пойду извиняться.

– Моя помощь нужна?

– Нет… я сама, – вздохнув, про­изнесла рас­строен­ная девушка. – Его, кажется, зовут Максим?

– Да, Максим, – с нежностью и улыбкой от­ветила Настя, подходя к ней и целуя в нахмурен­ный лоб. – Ну вот – теперь узнаю свою сест­ричку…

Вернувшись из клуба домой, Скопцов направился в душ и долго стоял под сильной струей про­хладной воды. Разо­биженная молодая особа никак не выходила из го­ловы…

«Ладно уж… стоит ли, в конце кон­цов, так убиваться? – пытался он под­бод­рить себя, рас­тира­ясь поло­тен­цем, – она мне абсолютно безраз­лична. Внеш­ность потря­сающая, да знать бы, что в голове?.. Возможно, и сгодилась бы все на пару ночей. Впрочем, зав­трашним вече­ром пред­стоит пьянка с однокаш­ни­ками, а с этими бал­бесами на­порешься до коликов в печени и имя-то свое по­забу­дешь, не го­воря уж о не­значи­тельной и мимолет­ной вине пе­ред ка­кой-то девчон­кой. Завтра же за­буду! Что б мне до пенсии ходить в капитанах!..

Он никогда не добивался одной женщины дважды – это был его незыблемый принцип. «Не хочешь? Свободна! За дверью стоит сле­дующая – ничуть не хуже тебя, а может быть, и во сто крат лучше. Да, я не принц на белом «мерине», но и ты не Золушка, не Спящая краса­вица, не принцесса. Одним миром мазаны, только ты живешь в своих несбыточных грезах, а я в реальном мире…» – так или примерно так рассуждал Макс, когда случалась редкая осечка.

Но аутотренинг не помог – противная, упрямая девица так и норо­вила забраться в мысли, растолкать их и устроиться на самом виду. Тогда летчик, не долго думая, прошел на кухню, достал из хо­лодильника запечатанную бутылку водки, нервно открыл ее и на­долго приложился к горлышку…

А спустя пять минут выудил из кармана джинсов сотовый теле­фон, нажал несколько кнопок, дождался ответа и произнес:

– Привет, Машенька! Давненько не виделись – не находишь? Се­годня весь день думал только о тебе… Правда?! И ты тоже?.. Порази­тельное совпадение! Полагаю, следует его отметить. Конечно! Жду тебя с нетерпением…

На следующий день Александра со старшей сестрой подошли к дому офицеров задолго до на­чала танцев. Покрутившись в толпе пе­ред дверями, пробрались внутрь, но и там Макса Скопцова отыскать не удалось… Обосновавшись у массивной колонны, сестры продол­жали нетерпеливо поглядывать по сторонам. Строй­ную, молодень­кую кра­савицу постоянно тревожили же­лающие потанцевать и позна­ко­миться. Однако девушка всякий раз от­ка­зывала всем, беспре­станно поглядывая по сторонам, оборачиваясь на вход и нетерпеливо ожи­дая…

– Он мне неинтересен и вовсе не нужен, – твердила она, пытаясь убедить прежде себя, а заодно и Настю, – но я должна перед ним из­виниться.

– Не переживай, – вздыхая, отве­чала та, – до твоего отъезда еще далеко – ты обязательно его увидишь и все объяс­нишь.

Когда стихли звуки последней мелодии, они покинули и мед­ленно направились домой. Анастасия ста­ра­лась всячески отвлечь Сашу от дурных мыслей, шу­тила и говорила о чем-то веселом. Пони­мая ее добрые на­ме­рения, та грустно улыбалась в ответ и, отво­ра­чива­ясь, прятала навернув­шиеся слезы…

– Расскажи мне что-нибудь о нем, – попро­сила она поздним ве­чером, ко­гда оста­лись вдвоем на кухне.

Сестра занималась при­готовлением чая и будто не рас­слы­шала вопроса. Затем повернулась к столу, за которым сидела грустная Александра, и задумчиво произнесла:

– Он пользуется немалой популярностью среди местных жен­щин, и ты должна быть готова ко всякого рода сплетням.

Девушка подняла на сестру встревоженный взгляд.

– Тебя не должно это беспокоить, ­– заверила Настя, – Максим очень порядочный человек и это главное. При­знайся, он тебе по­нра­вился?

– С чего ты взяла?..

– Просто вижу. Ты ведь первой пыта­лась его пригласить и по­сле вче­рашнего не пере­стаешь о нем думать. Ну что ж, если и так, я буду только рада – поверь, ты не ошиблась.

Прекрасно зная младшую сестру, Настя впер­вые обна­ружила в ней повы­шенное внимание к мужчине. К мужчине, который был сим­патичен и ей, который непременно свел бы с ума, не будь она заму­жем.

– Ты не ошиблась, Сашенька, – улыбнувшись, уверенно повто­рила Анаста­сия. – Есть в этом мужчине нечто особенное, необъ­ясни­мое. И удиви­тельно при­тягательное для нас – женщин…

* * *

Упавшего после удара прикладом летчика резко подняли, поста­вили на ноги и зачем-то закрыли лицо плотной повязкой. Занимался рассвет и, вероятно, грузинские моряки не хотели, чтобы пленный глазел на портовые сооружения…

Минут через пятнадцать судно пришвартовалось к пирсу, мат­росы сбросили сходни, и вскоре Скопцов очутился на берегу. Кто-то грубо схватил его за плечи, толкнул, приказывая идти неведомо куда…

Кажется, скоро его привели в какое-то здание – ноги спотыка­лись о ступени лестницы, два десятка шагов по коридору, потом скрипнула дверь…

Повязку сняли с лица.

Помещение, в котором он оказался, напоминало небольшой ка­бинет, похожий на бухгалтерию или что-то в этом роде: шкафы, стел­лажи с папками вдоль стен, в средине письменные столы… За одним из них сидели двое муж­чин в граждан­ских костюмах. Один – в оч­ках, пожи­лой, тучный и лысею­щий воссе­дал удобно и по-начальствен­ному – между тумб. Дру­гой – молодень­кий и худощавый, скромно пристроился на стуле у торца.

– Садитесь, – приказал на снос­ном русском языке тощий.

Летчик уселся на стул, отстоя­щий далеко от стола – едва не в центре кабинета. Очкастый о чем-то спросил, а молодой озвучил:

– Ваше звание, должность, фами­лия, имя?

– Я хотел бы прежде уточнить, – спокойно возразил майор, – на ка­ком основании со мной обращаются как с военнопленным? Разве наши государства находятся в состоянии войны? И известно ли обо мне в по­сольстве России?

Усмехнувшись, переводчик задал те же во­просы сидевшему ря­дом тол­стяку. Тот что-то ответил, сопроводив слова нервными жес­тами, и моложавый повторил:

– Мы сообщим о вас, но сначала нам необходимо кое-что выяс­нить… Итак: звание, долж­ность, фа­милия?

«Они – хозяева положе­ния… – вздохнул пи­лот, – кому кроме них из­вестно, что я жив и на­хожусь здесь, в этом долбанном приморском городке!?»

Вылетавшие на задания экипажи, документов с со­бой не брали. Все, что оставалось у Скопцова – офицер­ский знак с личным номе­ром, пропавший вместе с цепочкой с шеи еще на сторожевике. Именно он – его личный знак и лежал сейчас на столе перед потным тол­стяком. Однако вряд ли выбитые на металле цифры, могли о чем-то поведать любо­пытным грузинам…

– Старший лейтенант Иван Пет­ров. Правый летчик, – не морг­нув, пробурчал он.

Толмач доложил ответ сле­дова­телю.

– На каком типе летаете?

– Ми-8… – пробормотал плен­ный, зная, что раритетная тех­ника вряд ли заин­тересует разведку какой-либо страны.

– Какое выполняли задание?

– Учебный полет по маршруту.

– Звание и фамилия командира вашего эки­пажа? – продолжали до­прос грузинские собесед­ники.

– Капитан Сергей Уточкин.

– Авиационная часть и ее состав?

– Отдельная учебная эскадрилья, десять вертолетов.

– Звание и фамилия командира эскадрильи?

– Подполковник Петр Нестеров.

– Как называется ваш аэродром, и где он рас­поло­жен?

– «Минеральные Воды», – на­пропалую врал Макс, озву­чивая на­звание гражданского аэро­порта, – находится на юге Ставропольского края.

Через час, получив добрую сотню столь же «правдивых» ответов, от ко­то­рых за версту веяло незатейливой вы­думкой, следова­тель под­нял трубку телефона, и что-то отрывисто рявкнул. Его узкие, за­плывшие жиром глазки сверкнули злобой, когда в кабинет вошли две верзилы с дубинками, без малейших призна­ков интеллекта на невоз­мутимых лицах и встали позади майора.

«Кажется, дошло, что я вру, – со­образил Скопцов, ко­сясь на ту­пых охран­ников. – Что делать, хорошее вранье – тоже искусство! При­дется учиться экстер­ном…»

– Шутник вы однако… Или нам показалось? – вдруг съязвил на чистейшем русском языке тучный мужи­к. – Как выра­жа­ются в рос­сийских следст­венных ор­ганах: горбатого лепите? В несоз­нанку поиг­рать хотите? Полагаете, инфор­мацию, посту­пающую от вас, не ста­нут прове­рять? Напрасно…

«Вот сволочь! Эрудит хренов!.. – выругал про себя пред­стави­теля грузинской раз­ведки Максим. – Не иначе как в рос­сийском ФСБ ста­жировался! Это ос­ложняет дело – у нас хоро­шему не научат…»

Вслух же возмутился:

– На каком основании вы подвер­гаете меня допро­сам и пытае­тесь по­лучить сведения, пред­ставляющие го­сударственную тайну? Я попал в руки ваших моряков в нейтральных водах и не понимаю, по­чему ко мне относятся как к во­енно­пленному и применяют до­просы…

– Послушайте, молодой человек, – перебив, недобро ухмыль­нулся оч­ка­стый, – я давно имею дело с такими, как вы, и, поверьте – будет лучше, если вы поделитесь инте­ре­сующей нас информацией. Искренне советую не упи­раться и не выду­мы­вать ерунды, а там уж мы решим – вернуть вас на Ро­дину, или…

– Или? – майор пристально и вызы­вающе смотрел тому в глаза, не обращая внимания на поигры­вающих дубинками амбалов.

– А кто знает о нашей находке?.. – театрально развел руками потный толстяк, – ваш вертолет по­терпел аварию и покоится сейчас на приличной глубине…

«Аварию!..» – усмехнулся летчик.

Нарочито не замечая ухмылки, очкастый продолжал:

– Кроме вас – полужи­вого, моряки об­наружили только два трупа. И они уже лежат на дне морском… Вы, какое-то время, бу­дете чис­литься пропавшим без вести, а затем, ря­дом с могилами товарищей, поя­вится бута­фор­ский холмик и с ва­шей фамилией. Если ра­зо­браться – положение завид­ным не назовешь! Так что заканчи­вайте ва­лять ду­рака и отвечайте. Аль­терна­тивы все равно нет: либо, не до­бив­шись сво­его, мы навсегда скроем следы вашего здесь пребывания, либо, если станете по­сго­ворчивее – дадим шанс, по крайней мере, ос­таться жи­вым…

А закончил речь толстенький следователь фразами, оконча­тельно поставившими пленника в тупик.

– Вы – майор Максим Скопцов. Командир вертолетного звена с аэродрома «Заречье». Во время допроса не соврали единожды, соз­навшись, что ле­таете на Ми-8. Знаем мы так же и о том, что вы про­шли курсы переучива­ния на новый и пока засекреченный тип лета­тельных аппара­тов – Ми-28. Вот об этой стра­ничке вашей биогра­фии мне и хоте­лось бы побе­се­довать в следующий раз.

Обескураженный подобным поворотом событий, молодой чело­век молча смотрел на разведчика. А тот, учуяв его подавленность, по­ставил эффектную точку:

– О Сергее Уточкине и штабс-капитане Петре Нестерове я, пред­ставьте, наслы­шан. У меня, к слову, два высших образования, полу­ченных в престижных московских ВУЗах. Сейчас вас отвезут в одно отдаленное, укромное местечко, где настоятельно советую поду­мать и взвесить все «за» и «против». Если переста­нете упираться и пороть чушь – обещаю ре­альную возмож­ность вы­жить.

Амбалы подхватили пилота под руки, заставили встать; вновь за­вязали глаза полоской плотной материи. И уже в дверях, снова с завя­занными глазами он услышал последнюю реп­лику, брошенную туч­ным разведчиком:

– Даю вам одну неделю. Ровно через семь дней я сам наведаюсь в то местечко. Там, в зависимости от вашей лояльности, я и приму ре­шение. До встречи…

«Рановато я ликовал, взяв прикуп… Да, в нем ока­за­лись карты одинаковой масти. Но, похоже, это мелочь – се­мерка, вось­мерка… И во­все не к моим козырям… Это приго­дилось бы в дру­гой раз – к ми­зеру! Сплошь пошла невезуха. Что было толку радоваться удачному при­водне­нию и воз­враще­нию с того света, коль с жизнью при­дется расстаться… непонятно где», – вздыхал Макс, беспрестанно подтал­киваемый в спину конвоирами.

Его долго вели вдоль при­чала – он понял это по звуку разбивав­шихся волн, доно­сившемуся с правой стороны. Скоро слух уловил гул рабо­тающего где-то поблизости авто­мобильного двига­теля. Сухо щелкнул замок от­кры­вае­мой дверцы, и майора затол­кали в уз­кую ка­бину транспорта. Конвоиры, усевшись рядом, стали громко перего­ва­ри­ваться на своем корявом языке. Машина, пару раз фыркнув, трону­лась в путь…

Напрасно он пытался что-либо разглядеть сквозь широкую по­вязку – несколько слоев грубой холщевой ткани на­дежно закрывали от глаз тот мир, в ко­тором он волею судьбы нежданно-негаданно ока­зался. Из окру­жающих звуков лишь натужный вой старень­кого мо­тора да голоса сол­дат доноси­лись до пилота.

В скрипучем и тряском автобусе они про­ехали около получаса. Охран­ники беспрестанно смеялись, ожив­ленно говоря о пленном. Скопцов не сомневался, что именно он является предметом обсужде­ния и насме­шек. Те часто хватали его за рукава, тыкали в грудь чем-то острым и посто­янно под­тягивали узел закрывающей глаза по­вязки.

«Интересный разворачива­ется сюжет!.. И куда же они меня те­перь везут? Полагаю, раз вы­тащили с того света, не утопили в море следом за Палычем, не рас­стреляли на причале, то возьмутся за меня всерьез, – размышлял он под беспрестанные выкрики и смех. – Да-а… Грузия со­бирается вступать в НАТО, вовсю за­игрывает с америко­сами, и те были бы не прочь получить информацию о нашем новом вертолете из первых рук. И на кой черт нас посылали переучиваться, если Ми-28 поступят в полк не раньше середины века?!»

Пассажирский рыдван часто ос­та­навливался и, че­рез минуту-две дер­га­ясь, силился продолжить движе­ние. Регулярно застревая в ка­ких-то проб­ках, автобус протяжно сигналил и объез­жал неведомые Максиму пре­пятствия. Скорее всего, они ехали по узким улочкам не­большого приморского городка, через который вынуж­денно пролегал их путь. Наконец «ка­та­фалк» повер­нул куда-то и резко ос­тановился. Один из кон­воиров про­кричал в окно то ли при­ветствие, то ли пароль, и послы­шался лязг цепи с характер­ным, ме­талличе­ским скри­пом – от­крыва­лись створки ворот. Содрогнув­шись, авто­бус снова заколы­хался на неров­ной до­роге…

«Кажется, поблизости аэродром! – насторожился лет­чик, уловив зна­комые мощные звуки авиацион­ных турбин, с лихвой перекрывав­шие пых­тение сла­бенького двига­теля внутрен­него сго­рания, – и как далеко же они меня те­перь-то вознамерились отправить?..»

Лишенный возможности видеть, Макс, полностью полагался на слух. Сейчас ма­шина ехала по рулежной дорожке – это было по­нятно по частому стуку покры­шек на широких стыках бе­тон­ных плит. Справа сто­янка само­летов – только что остался позади работаю­щий на малом газе Ан-26, – звук его шумных движков не спутаешь ни с какими другими… Впереди запус­кался небольшой вертолет явно не россий­ского производства – работу всех отечественных вертушек он легко определял и без зрительных образов. К нему-то, плавно разво­ра­чиваясь, и подрулил скрипучий та­рантас.

Пилота выволокли на­ружу, заста­вили под­нять ногу и втолкнули в чрево небольшой винто­крылой машины. Усадив пленника в жесткое кресло с вы­сокой спин­кой, экипаж, ожидав­ший, видимо только его, захлоп­нул дверцу и вер­толет, вспа­рывая винтами воздух, мягко ото­рвался от земли. «Попла­вал? – вопрошал не весть у кого Скопцов, уст­раивая голову набок и, делая вид, будто собира­ется спать, – теперь снова в воздух, только на сей раз пассажиром и, неведомо куда…»

Сопровождающие, скорее всего, находились рядом и пригляды­вали за ним. Дождавшись, когда легкая машина на­брала высоту и, за­кончив эволюции, взяла нужный курс, майор стал неза­метно, елозя за­тылком по шер­шавому, грубому чехлу, опускать по­вязку. Де­лал он это без спешки и ак­куратно, время от времени замирая без движения, словно отдаваясь во власть крепкого сна. Скоро над пра­вым гла­зом образовалась узкая полоска света. Он при­жался пра­вым вис­ком к спинке, пряча от ох­ранни­ков резуль­тат своих уси­лий, и немного при­от­крыл рот, притворяясь рассла­бленным в сонном забы­тьи. Затем, повозив­шись, добился того, что глаз впер­вые разли­чил очертания са­лона маленького пассажирского вертолета. На сосед­нем кресле, за­ло­жив ногу на ногу, восседал мужчина в полевой камуфлированной форме и лениво пере­листывал глянцевый журнал с обнаженными де­вицами. За офицером виднелся край большого квадратного иллюмина­тора.

Максу этого оказалось доста­точно…

Способ шестой

14 декабря

Присев от неожиданности на самом краю ов­ражка, Кравец обер­нулся и в недоумении застыл. У троих же мужчин, сидевших внизу, оста­валось не более се­кунды, чтобы рассмотреть матовое зеленоватое тело гранаты РГД-5, ска­тывающейся по тонкому слою рыхлого снега.

В эту же секунду Барклай и успел сделать то немногое, что мог придумать в столь короткий срок – бросив на увязшую в снегу и про­шлогодней листве гра­нату единственный ранец, сгреб в охапку То­лика с пилотом и рухнул вместе с ними наземь. Кажется, и Кравец, опомнившись, распластался сверху – за откосом лощинки.

Близкий разрыв саданул жесткой волной по телам, ударил острой болью в уши; вертолетчик вскрикнул, завозился…

Всеволод тряхнул головой, нащупал рукой автомат под слоем от­брошенной взрывом почвы; поднял взгляд, пополз по короткому склону и… остановился, заметив встающего на ноги лейтенанта. Ору­жие осталось лежать на снегу, пустые ладони Кравца медленно под­нимались вверх…

Командир оглянулся на беспо­мощного Толика с пистолетом в здоровой руке, на корчившегося и стонавшего от боли летчика. От ранца с собранными у горевшей «восьмерки» остатками боеприпасов не осталось ровным счетом ничего. Барклай тоскливо ощу­пал свой «лифчик», в котором тор­чало всего три запасных мага­зина к «валу» с парой гранат…

«Все! Попали! Теперь окончательно попали!..» – про­ползла тягу­чая, наполненная отчаянием мысль.

– Что там, лейтенант? – играя желваками, вперил он в него сви­репый взгляд.

– Банда, командир, – тихо отвечал тот. – Большая банда. Обло­жили и держат под прицелом. Сзади шли по нашим сле­дам.

– Мля!! Куда же ты смотрел-то, сукин кот, когда мы сюда то­пали?! – не сдержался Всеволод. И резко, на выдохе спросил: – Сколько их?

– Человек пятнадцать и… еще на подходе столько же.

– Вооружены хорошо?

– Да. Вижу пару пулеметов. Один гранатомет. Пятеро бородатых идут сюда…

Подполковник сплюнул в снег и зло прошептал:

– Твою мать!.. Второй раз подфартило за полгода! Зачастил ты в гости к «духам», зачастил! Подсказывало чутье: снимай погоны и от­правляйся на пенсию – отдыхать как человек. Так нет же – опять по­лез в самое пекло!..

И вновь, как и несколько месяцев назад – осенью, боевики вели куда-то троих спецназовцев в одной связке.

Бандитов было много – гораздо больше, чем могли предположить офицеры. Потому-то, шедшего впереди Барклая не особо мучила до­сада. Какая была разница? Прояви они упорство, ответь огнем – по­гибли бы в лесу во время скоротечного неравного боя. Теперь появи­лась отсрочка… Правда не гарантировавшая ровным счетом ничего – их точно так же могли лишить жизни и там, куда вел отряд сепарати­стов полевой коман­дир!..

Следом за подполковником, как и полгода назад, прихрамывал Толик. Его накрепко прицепили к связке за одну правую руку – вто­рая, покалеченная, так и осталась прихваченной бинтовым жгутом к груди. Последним, понурив го­лову, вышагивал Кравец. В этот раз пленным даже не стали завязы­вать косынками глаза – в южных, при­граничных с Грузией районах «духи» чувствовали себя вольготно.

В связке пленных оставалось трое вместо четверых. Всего трое…

Справная спецназовская одежда подполковника и капитана была изрядно замызгана грязью и кровью, местами порвана. Побрез­говав ею, чичи их не раздели. Зато с чистенького лейтенанта сорвали куртку, и те­перь тот шел, поеживаясь от холодного ветра.

Банда двигалась строго на юг. Как раз туда – к самой границе, ранним утром летела вертушка с группой Барклая на борту.

Не доле­тела…

– Барк, ты коридор помнишь, по которому мы собирались пройти? – прошептал сзади Терентьев.

– Помню. Да хрен ли с того толку?.. – приглушенно отозвался тот.

Топографическую карту у него отняли вместе с остальными лич­ными вещами при доскональном обы­ске на краю лощинки. Отняли, да проку с того не поимели – карта была девственно чиста – без еди­ной пометки. Ни площадки десанти­рования, ни маршрута, ни места, куда группе надлежало добраться. Всю информацию Всеволод всегда учил на зубок и держал в голове. Этому научили годы войны.

Пообещал амир медленно выпустить кишки каждому, ежели не расскажут о задании, да что было толку наезжать на младших офице­ров? Вот бородач с кривым шрамом на левой щеке и учинил допрос с пристрастием подполковнику прямо в том злополучном лесу – отбили грудь, печень, досталось по суставам…

Он для виду поупрямился, помолчал… затем, сплевывая красную слюну, прохрипел:

– Можем договориться.

– Да?! – усмехнулся чечен и сверкнул глазами на русского уп­рямца: – Ты для начала со своим вонючим христианским богом дого­ворись, чтобы он на пару часов жизнь твою продлил!..

– Когда евреи приветствовали Посланника Аллаха словами «смерть находиться на тебе»… – устало сказал русский, – Посланник спо­койно отвечал: «И вам того же»…

Один из боевиков замахнулся было прикладом на кафира, по­смевшего упомянуть имя достопочтенного Пророка, но амир остано­вил соплеменника. Пристально и с интересом глянув на отчаянно смелого спецназовца, знакомого к тому же и с Кораном, проронил:

– Твои условия?

– Я рассказываю о нашем задании, а ты…

Всеволод утер тыльной стороной ладони окровавленное лицо, медленно обернулся на раненного вертолетчика… Получив при взрыве гранаты осколок в спину, тот стоять на ногах не мог – как ни старались поднять его товарищи. Увы, Барклай хорошо знал: с тяжело раненными «приматы» не связываются. Они их просто и безжалостно добивают. Потому и пытался до последнего спасти мо­лодого парня.

– А ты оставишь ему жизнь, – твердо посмотрел он чеченцу в глаза.

– Хорошо, – немного подумав, кивнул главарь. И добавил: – Но тащить ты будешь его сам – на помощь не рассчитывай. Итак, я слу­шаю тебя…

– Рейд. Совместный рейд с погранцами и офицерами безопасно­сти. Погранцы осматривали перевалы вдоль границы от Ассы до Ар­гуна – обычный плановый облет участка кордона. Безопасники, воз­можно, имели свое задание – о нем мне неизвестно. Я со своими ре­бятами должен был их охранять и выполнять любые приказания старшего на борту – полковника ФСБ…

Поверил, нет ли амир – не известно. Но бить Барклая больше не стали – поставили в связку первым, взвалили на спину стонавшего летчика и повели на юг…

Шли долго. Интервалы между привалами полевой командир со­кращать не со­бирался и всякий раз злился, когда измученный спецна­зовец замедлял продвижение банды. А Всеволод, покачиваясь, выша­гивал по белесой каменистой почве, неся на себе теряющего кровь пилота. Парню ста­новилось хуже с каждым часом, и перед третьей остановкой он пе­ре­стал откликаться на тихие реплики товарищей…

Едва услышав команду об отдыхе, подполковник уложил ране­ного на землю и, упав рядом на колени, попытался привести его в чувство. Однако все старания оказались напрасными – глаза уж не от­крывались; бледные губы не шевелились, пульс на шее едва прощу­пывался…

И свершилось то, чего боялся командир погибшей группы. Пре­жде чем по­вести отряд в гору – к перевалу, чеченский коман­дир по­дошел к пленным. Скептически оглядев уставшего, изнемо­женного Баклая и скользнув равнодушным взглядом по бесчувствен­ному телу лейтенанта, потянулся рукой к пистолету…

Одиночный выстрел, коротким эхом прокатившийся по предго­рью, оборвал жизнь вертолетчика Сереги.

Толик вновь напомнил о себе тихим шепотом:

– Кажись, туда и премся, куда ты планировал. Затяжной подъем впе­реди. Не иначе перевал…

– Вижу, – буркнул Всеволод. – Мне это на руку. Приказа группе никто не отменял.

Капитан улыбнулся:

– Ты не исправим, Барк. Тут кишки грозятся выпустить, а он приказ выполнять собрался!..

– Я его и без кишок выполню. Ты сам-то как? Подъем осилишь?

– Осилю. Нога-то меньше беспокоит…

– А рука?

– Рука побаливает. Представляешь, это ведь я, когда первый раз вертолет о землю грохнуло, дверь в пилотскую кабину плечом вы­шиб.

– Хрен с ним, с плечом. Оно заживет – никуда не денется. Лишь бы до этого в расход не пустили…

Многочисленному отряду предстояло затяжное восхождение по едва различимой тропе, тонкой змейкой уходящей вверх по ложбине – туда, где быстро проно­сившиеся облака цепляли две вершины сосед­ствующих гор.

– Эх, покурить бы, да отдышаться, – прошептал Терентьев. – А заодно осмотреться, прикинуть шансы. Не хотелось бы сгнить в этих скалах…

Идущий первым спецназовец облизнул запекшуюся на губах кровь; пошевелил запястьями, ослабляя впившуюся в кожу грубую веревку и, не оборачиваясь, проворчал:

– Даст бог – еще покурим. А пока помолчим, Толик – один черт ничего сделать не можем. Идем, куда ведут. Захотели бы прикончить – давно б затылки продыря­вили. А раз до сих пор живые – стало быть, планы на наши личности имеются. Так что, пока помолчим…

И до самой российско-грузинской границы они безмолвствовали.

Тяжело и медленно взбираясь вверх, каждый из троих офицеров вспоминал о своем…

* * *

Уйдя от мужа, Виктория одним днем уволилась из гарнизонной мед­санча­сти и бесследно ис­чезла. Она вовсе не побежала к Всево­лоду, не по­звонила и не оста­вила у дежурного по штабу записки, а просто уе­хала из маленького городка в неизвестном направлении. Уе­хала, даже не по­прощавшись.

До предела напрягая извилины, пытаясь хоть на минуту отде­латься от привычной прямолинейности и простоты мышления, Барк­лай все одно не мог постичь ее поступка.

«Мы любим друг друга. Хоть и молчали – не успели признаться, да о наших чувствах и без слов было понятно обоим. И коль она ре­шилась навсегда порвать со своим банкиром, то отчего же нам не вос­соединиться для нормальной, счастливой жизни?..» – так рассуждал он, нервно расхаживая вече­рами по пустой квартире. Ему ужасно не хватало свиданий, встреч с ней. Ее милого щебетания, лучезарных улыбок, обаятельного безрас­судства…

Промучившись несколько дней, Всеволод не выдержал и отпра­вился в соседний городок. Без труда отыскав нужный банк, он вошел в шикарное фойе и, подойдя к ближайшему сотруднику охраны, ре­шительно произнес:

– Мне нужен Давид.

– Давид? – вскинул тот левую бровь. – Извините, а кто это?

– Один из ваших директоров.

– А-а… Давид Адамович? Пройдите к старшему смены. Он за той перегородкой.

Старший смены набрал по внутреннему телефону какой-то номер и шепнул странному посетителю:

– Как вас представить?

– Всеволод Барклай. Знакомый Виктории Александровны, – по­думав одну секунду, сказал подполковник.

Как ни странно, но брошенный муж не отказался от встречи. И скоро широкоплечий сорокалетний мужчина, пройдя сквозь дугу ста­ционарного металлоискателя, в сопровождении охранника под­нялся на второй этаж сверкающего новеньким ремонтом здания.

– Пожалуйста, вот его кабинет, – указал рукой провожатый и ос­тался ждать в коридоре.

Барклай без стука распахнул дверь, переступил порог; с той же бес­церемонностью подошел к огромному столу светлой полировки, за которым сидел быв­ший супруг Виктории и неторопливо устроился в кресле напро­тив.

– Привет, – вяло поздоровался он.

– Здравствуйте, – сухо отвечал тот, старательно не выказы­вая эмоций.

Скользнув цепким взглядом по уже бывшему сопернику, Всево­лод довольно отметил: «Да, парниша… еще пяток годков и брюхо твое не обнимет не один ремень. Спортом бы не мешало заняться: по­качаться, по­по­теть на тренажерах, кроссы побегать… И к алкоголю на фуршетах поменьше приклады­ваться, иначе серые мешки под гла­зами станут такого же размера как обвислые, багровые щечки».

Однако вслух произнес другое:

– Мне нужны ее координаты. То место, где она сейчас может на­ходиться.

– Хм… – качнул головой Давид, явственно ощущая себя хозяи­ном положения, – экий вы… простой. Ищите!.. Почем мне знать, куда ее понесло?..

– Хочешь сказать, не пытался вернуть ее? Не обзванивал родите­лей, родственников, подруг?

– Нет, не обзванивал. И не собираюсь.

Молодой, слегка располневший мужчина пытался «держать удар» – внезапный визит человека, из-за которого, в том числе, в счи­танные недели рассыпалась его семья. Но короткие пухлые пальцы подрагивали, глаза беспокойно метались между большим плоским компьютерным монитором и нежданным гостем…

– Ну, это твое дело – собираешься или нет, – усмехнулся спецна­зовец. – Только координаты мне все равно необходимы.

– Интересный у нас разговор происходит, – попытался скопиро­вать усмешку банкир. – Получается, будто я вам должен…

– Должен, – перебил подполковник. – Четверых братков, нанятых тобой, забыл?

– По-моему, тогда не вам досталось, а браткам…

– Не еб… Не колышет, кому досталось! Итак, я слушаю. А лучше запиши на бумажке: и адреса, и телефоны – память у меня на цифры никудышная.

Давид Адамович поерзал в объемном кресле, поморщил носом и предпринял последнюю попытку сдержать натиск:

– Напрасно вы так себя ведете. Здесь вам не гарнизон, не плац, не лагеря… Здесь банк, целый штат службы безопасности, один из ох­ранников стоит за дверью и… стоит мне…

– А хочешь, я расскажу тебе, что произойдет дальше? – резко по­дался вперед Всеволод и вперил в финансиста злобный взгляд. – По­сле того, как ты нажмешь свою вонючую кнопку и вызовешь охрану?

От неожиданности тот отпрянул назад, отчего спинка кожаного кресла жалобно пискнула.

Барк же, уг­рожающе процедил:

– Для того чтобы свернуть тебе шею, мне нужно ровно две се­кунды. И поверь: ни реанимация, ни один охранник помочь не ус­пеют. Даже тот, что торчит за дверью.

Давид нервно проглотил вставший в горле ком и выдавил:

– Хм… Перед выходом из тюрьмы, вам стукнет лет шестьдесят. Моя бывшая жена не станет столько ждать. На нетерпелива…

– А вот тут ты не угадал!.. – вдруг громко рассмеялся подполков­ник. – Уголовное дело по поводу твоей безвременной кончины за­кроют мак­симум через год.

– Это почему же?

– Не догадываешься?..

Молодой мужчина молча смотрел на посетителя. А тот по-хозяй­ски отлепил один листок от стопки писчей бумаги, положил его перед хо­зяином кабинета, пододвинул дорогую перьевую ручку… При этом все свои действия сопровождал спокойными, проникновенными объ­яснениями:

– Потому что два из семи ранений аккурат пришлись на мою бедную го­ловушку. Плюс одна контузия… Медицинская книжка, где подробно описаны все недуги и их последствия, весит кило­грамма три и умещается только в хозяйственную сумку. С головой у меня по­рядок, но если понадобиться, легко закошу под идиота. И, по­верь, уважаемый Давид Адамович, ни один светила от меди­цины не отва­жится доказывать обратного. У них тоже имеется… эта, как ее… кор­поративная этика! Уяснил?..

На «уяснение» у Давида Абрамовича ушло несколько долгих се­кунд. После чего он молча выудил из внутреннего кармана пиджака крутой мобильник, понажимал кнопки и переписал на листочек не­сколько телефонных номеров, высвечивающихся на экране. Потом, покопавшись в анналах памяти, дополнил список каким-то адресом.

– Возьмите. Это вся, имеющаяся у меня информация, – произнес он, двигая к Барклаю по гладкой столешнице листок. – Внизу ад­рес ее родителей…

– Так-то лучше, – сгреб тот огромной ладонью листочек. – Но предупреждаю: если обманул – покупай лакированный гроб с двумя крышками…

* * *

«Сейчас амир объявит привал. Получасовой, не меньше. Люди у него уставшие, измотанные – не иначе давно по горам слоняются, а нынче на отдых в грузинские ущелья идут, где их давненько приве­чают», – раз­мышлял Барклай, глубоко вдыхая холодный воздух на каждый свой третий шаг.

И верно – едва банда достигла вершины горного пере­вала – об­ширного плато, притулившегося этаким седлом меж двух соседних вершин, как по длинной цепочке прошла команда остановиться. Обессилившие боевики попадали у самого края склона, по кото­рому только что тяжело протопали около двух часов. Трем пленникам при­ка­зали сесть у россыпи валунов. Четверо бандитов, отвечавших за не­верных и не спускавших с них глаз во время перехода, расположи­лись неподалеку. Достав из рюкзаков и ранцев скудный сухой прови­ант, принялись торопливо обедать…

Подполковник осторожно огляделся. Нет, и здесь думать о по­беге или иных отчаянных действиях не приходилось.

Что тут могло придти в голову? Улучить момент и ломануться в обратную сто­рону? Но склон был слишком открытым и ровным, почти без складок – подстрелить бе­гущего человека труда не соста­вит. И опять же эта ве­ревка, туго стя­гивающая руки всех троих! И хоть конец ее сейчас свободно свисал с колен од­ного из «духов», ре­шиться на это безрас­судство Всеволод никогда бы не отважился. Разве что от полной бе­зысходности – чтоб прикончили без мучений!..

«Ежели была бы возможность рассыпаться по склону в разные стороны – шанс бы имелся. Глядишь, а один бы спасся… – кусал он распух­шие губы. – А нестись плотной гурьбой глупо – расстреляют как стайку пла­стмассовых уто­чек в тире. Суки…»

Барклай встретился взглядом с Толиком. Но и тот, судя по уста­лому, тоскливому взору, рассуждал аналогично, счи­тая побег с пере­вала немыслимой затеей.

Мнение лейтенанта сейчас не интересовало – молод салабон встревать. Пусть делает то, что делают старшие товарищи и помалки­вает. Он сидел за спиной Терентьева – Всеволод видел лишь его ма­кушку, да торчащий вбок острый локоть. Локоть отчего-то беспре­станно подергивался, а веревка, связывающая двух младших офице­ров, колыхалась в такт его движениям…

«Опять нервничает мальчишка, – вздохнул подполковник. – Да, пожалуй, соглашусь: на сей раз есть тому основание. На вертолеты Скопцова рассчитывать не приходится – не прилетят как полгода на­зад и не вы­тащат в самый последний мо­мент. Никто не прилетит, не приедет, не придет… Вот если бы Ивлев каким-нибудь чудесным об­разом доз­нался об уцелевших в катастрофе людях! И о том, что ведут сейчас этих людей в сопредельное государство, тогда, глядишь – поя­вилась бы надежда. Да кто ж ему об этом доложит? По нам уж, не­бось, поминки в гарнизоне справляют. Вот, мля, пошла в моей жизни непруха!..»

В своих горестных мыслях он отвлекся, забылся, устремив рас­плывшийся взгляд куда-то под ноги – на комки серовато-коричневого грунта… Душа снова заполнилась воспоминаниями о Виктории – не­спо­койными, полными мучительного напряжения. Суждено ли еще сви­деться, прогуляться по тем тенистым улочкам уютного го­родка? Посидеть в полумраке того славного кафе, где частенько с нею ужи­нали и потягивали приятное сухое вино?..

Печально усмехнувшись, он потер двумя ладонями лоб: «Как же оно называлось, то кафе?.. Неброская бежевая вывеска с черно-крас­ными буквами… Короткое слово на «В». «Волна»? Нет – что общего у волны со степным Ставропольским краем?! «Весна»? Не то… «Встреча»? Похоже, но не так… «Визит»! Конечно «Визит» – вспом­нил!..»

Вдруг слева от Всеволода что-то произошло: чья-то фигура резко метнулась в сторону, зашуршала каменистая почва…

Он очнулся, быстро поднял голову и… замер.

Распутав каким-то образом на запястьях конец веревки и подга­дав удобный миг, Кравец резко сорвался с места. Пригнувшись и ви­ляя, точно заяц, он в три прыжка достиг края склона и нырнул вниз…

От неожиданности подполковник с капитаном вскочили на ноги, но кто-то из стражей тут же заорал, ткнул в грудь стволом автомата, заставил снова сесть на прежнее место; для убедительности выстре­лил в воздух…

Вокруг слышались зычные крики, щелчки затворов – чеченцы гурьбой бежали к оконечности плато.

А еще через секунду перевал потонул в грохоте стрельбы – как минимум два десятка бандитов стояло у склона и поливало очередями проворного пленника.

Сжав кулаки, спецназовцы молча смотрели на безумство моло­дого товарища; на его отчаянный поступок; на последние секунды его жизни…

Шарахаясь от визжавших рядом пуль, он успел пробежать метров сто, не больше. Потом дернулся, не­ловко преодо­лел еще несколько метров; споткнулся и… кубарем по­летел по тропе.

Беспорядочная пальба стихла. Не желал угомониться лишь снай­пер, покуда не израсходовал все десять патронов магазина старенькой СВД. Закинув же винтовку на плечо, довольно хмыкнул и, указывая рукой вниз, что-то задорно крикнул. Толпа «чехов» медленно разо­шлась по плос­когорью…

«Все кончено – Кравец мертв. После работы снайпера с та­кой не­большой дистанции, шансов выжить у него нет. Как пить дать, на­шпиговал мальчишку пулями. Сволочь!.. – плевался Всеволод. – По­торопился лейтенант! Не выдержал!.. Поспешил глупыш…»

Несколько «духов» дотошно осмотрели связанные руки остав­шихся пленников, да так и остались стоять рядом, для острастки по­водя у самых лиц автоматными стволами.

«Да, его многие считали обузой для боевой группы. Вечно делал не то и не так – дрейфил, малодушничал, не дорабатывал, не поспевал за остальными, – пристально и неотрывно смотрел в одну точку Барк­лай. Затем, с горечью подумал: – Ну, а сам-то ты, ка­ким был в лейте­нантскую пору? Неужто забыл? И взбучки с выгово­рами в лич­ное дело зарабатывал, и в неумехах числился, и даже по мордасам от ме­стной шантрапы регулярно получал – не всегда удава­лось грамотно за себя постоять. Далеко не всегда…»

Скоро по разрозненным группкам чеченцев прокатилась команда к продолжению похода. Подполковник нехотя поднялся, в последний раз глянул вниз, вдоль склона – туда, где у россыпи крупных валунов виднелось маленьким бесформенным пятном окровавленное тело подчиненного…

Тяжело вздохнув, повернулся и, натягивая веревку, увлек за со­бой прихрамывающего Толика.

Способ седьмой

14–15 декабря

«Сторожевик пришвартовался к берегу под утро. Только где пришвартовался: в Сухуми, в Поти, в Батуми?.. – ана­ли­зи­ровал уви­денное летчик, – сейчас солнце ос­вещает пра­вый борт чуть спереди. Стало быть, мы ле­тим на северо-вос­ток – в сторону Российско-Гру­зинской границы…»

Полет продолжался около часа, и все это время он мучительно прикидывал, подсчитывал, гадал…

Наконец, пилот резко завалил крен, бросил машину вниз и гру­бовато приложил ее о ровную пло­щадку – ударившись, та подпрыг­нула и неловко шмякнулась лыжами о снег вторично.

«Спасибо, что не убил… Похоже, ни хрена нет опыта посадок на высокогорные площадки. Нехорошая примета, ну да ладно – ме­лочи!» – рассудил Макс.

Когда дви­гатель смолк, но лопасти по инерции еще вращались, ему удалось получше рас­смотреть крохот­ный горный аэродром, обу­стро­енный на иде­альном плоскогорье. Скоро щелкнул замок дверцы, Максима рывком подняли с кресла и бесцеремонно вы­толк­нули на­ружу так, что он, запнувшись о стойку лыжи, упал на про­мерзший грунт. Конвоиры снова поставили его на ноги, с головы резко сдер­нули повязку, подхватив под руки, повели к краю летного поля.

Яркое солнце резануло, ослепило глаза, заставило на пару секунд зажмуриться, опустить голову.

Привыкнув к свету, майор мимолетно оглянулся по сторонам. Короткая грунтовая взлетно-посадочная полоса; стоящие вдоль нее три стареньких «кукурузника» с зачехленными кабинами; пяток об­шарпанных вагончиков для охраны и авиационной обслуги; с южной стороны уходящий вниз пологий за­снеженный склон, частично по­росший высокими хвой­ными деревь­ями; несколько протоптанных в снегу тропинок, беспо­рядочно пере­секающих горбатый откос…

По одной из этих тропинок они неторопливо спускались около четверти часа, следуя вдоль опушки постепенно густевшего леса. На­конец, впереди замаячили фигуры людей; показались приземистые деревянные строе­ния, наполовину врытые в землю и перекрытые бревнами на манер блиндажей и землянок. Слева же – там, где закан­чивались стройные стволы кедров и сосен, слепивший белизной юж­ного склона снег от­чего-то сменился темнеющей перепаханной поч­вой. На этом стран­ном участке возделанной земли, затерявшемся среди нетронутой че­ловеком дикой природы, так же копошились люди.

Максима провели мимо вооруженного поста, охранявшего про­ход в плотном ряду колючей проволоки. Затем старший из провожа­тых о чем-то недолго поговорил с двумя подошедшими мужчинами в серой камуфлированной форме и куда-то исчез.

Его подтолкнули в спину и заставили двигаться к опушке. По дороге один из местных охранников скупо обмолвился по-русски:

– Будешь отлично работать – останешься жить.

Край леса так же оказался опоясанным забором из колючки; и точно так же у прохода дежурила парочка охранников с автоматами. Здесь же Скопцову вручили похожий на мотыгу инструмент с длин­ным деревянным черенком и передали одному из тех надзирателей, что наблюдали за работавшими в поле людьми.

– Гачердеба! – грубо скомандовал он, подведя к пашне. И, указав на крайнюю полосу, добавил: – Мушаобс!..

– Мушаобс… – подчиняясь, проворчал пилот. – Так бы и сказал по-русски: арбайтен!..

Зимнее солнце изрядно пригревало южную сторону хребта – не­которые из мужчин, мерно разбивавших своими мотыгами твердые земляные комья, скинули телогрейки, оставшись в засаленных фут­болках, мятых и порванных рубахах. Пленному летчику отвели для обработки са­мую крайнюю борозду кособокого поля – здесь он дол­жен был выполнять ту же работу, что выполняли и остальные с похо­жими инструментами.

Вероятно, еще с осени этот прямоугольный участок склона был обильно усеян скошенной где-то поблизости многолетней травой. Те­перь же, судя по тому, что делала сотня работяг, образовавшийся компост следо­вало хорошенько размельчить и перемешать с мерзлой почвой.

Еще несколько человек сновали по полю и разбрасывали гор­стями какой-то белый порошок, периодически возвращаясь к боль­шим пухлым мешкам и пополняя его запас в ведрах…

– Эй! – окликнул Скопцов ближайшего охранника.

Конец отведенной борозде виднелся где-то у горизонта, и майор возжелал определиться с дневной нормой. Но охранник даже не повел бровью…

– Эй, товарищ! Камрад! Гнида!.. – вторично попытался привлечь он его внимание.

Теперь тот вяло посмотрел на новичка, поднял ствол автомата и, щелкнув предохранителем, изрек уже знакомое:

– Мушаобс!

Несколько минут пришлось долбать мотыгой по комьям…

Но едва надзиратель отвлекся и отошел, он сызнова воткнул средневековое орудие труда в землю и начал донимать соседа по бо­розде:

– Чем это вы тут занимаетесь, браток?

Ближайший сосед – тощий мужик с рябым лицом, мимолетно ог­лянулся; не разгибая спины и меленькими шажками удаляясь от но­венького, продолжал все так же методично перемалывать прошлогод­нюю траву.

Скопцов посмотрел в голубую бездну неба, покачал головой – видать сегодня интересного собеседника не сыскать…

Рябой же запоздало посоветовал:

– Ты брался бы за работу лучше, а не маячил свечкой посреди делянки.

– А если не возьмусь?.. – вызывающе усмехнулся он.

– С такими тута разговор короткий. За так похлебку давать не будут. Сначала ребра намнут, а потом – ежели не поймешь, то и вовсе на тот свет отправят. Патронов они на бузотеров-то не жа­леют…

– О как!

– Вот так. И кумекай таперича сам… – донеслось со смежного ряда.

Пилот проводил тоскливым взглядом сгорбившегося мужика, выдернул из земли мотыгу, смачно плюнул под ноги и принялся за дело…

Обедали у опушки – под самым проволочным забором. Хмурые, тощие работяги на ходу оттирали черные ладони снегом и спешили к месту раздачи пищи. За ними со всех сторон подтягивались и воору­женные охранники.

Скоро из-за колючки вынесли внушительную бадью, стопку не­мытых пла­стмассовых тарелок. Загодя подошедшие мужчины вмиг распотрошили несколько лепешек серого хлеба – Максу не досталось и мизерного кусочка. Оглядевшись по сторонам, он с удивлением об­наружил у каждого в руках по ложке…

– Жри так, русский, – хохотнул грузин, плеснув в его тарелку мутной баланды. – Без ложка вкуснее!..

Прихлебывая через край отпущенную порцию, майор присел возле бывшего соседа по грядке – рябого, с аккуратною частотой за­пускающего самодельную деревянную ложку в горячее варево.

– Давно здесь? – поинтересовался он, словно речь шла о пребы­вании в санатории.

– Тебе-то што до того?..

– Хотелось бы знать в общих чертах: на долго ли тут народец се­лится.

– Узнаешь. Всему свой срок…

От похлебки поднимался пар, быстро остывая и растворяясь в морозном воздухе. Обжигаясь, Скопцов делал маленькие глотки ки­словатого блюда, по вкусу чем-то напоминавшего чеченскую жижиг-чорпу, однажды попробованную в Ханкале. Разница состояла в том, что мясо с бараньим жиром для здешней публики не полагались – ба­ланда явно готовилась на одних прошлогодних овощах, да лежалой муке.

– Свой срок!.. – прошептал Максим, вытирая рукавом лет­ного ком­бинезона мокрый подбородок. – У меня дел по горло на ро­дине, де­вушка красивая ждет… А он: свой срок!..

Мужик промолчал, но по смуглому лицу, испещренному глубо­кими оспинами, пробежала ухмылочка.

Вертолетчик не унимался:

– А сбежать отсюда кому-нибудь удавалось?

Ложка соседа на миг застыла против раскрытого рта. Торопливо и шумно выхлебав ее содержимое, смачно причмокнув губами и об­лизав столовый инструмент, он кивнул на противоположный край поля:

– Вон тама лежат беглецы. Аккурат четверо за те полгода, что здесь батрачу. Всех поймали и казнили прилюдно. И бечь отсюдова некуда – сто верст до ближайшего селения. Так што, не советую, паря – выкинь затею из дурной башки. Да и зима нонче на дворе, а не лето…

– Понятно. А ты, стало быть, доволен здешней жизнью и до конца дней в этой рощице обос­новался?

– Можа и так. Тебе-то што?

– Да нет, ничего… Просто любопытствую.

Доедали молча. Затем, решив изменить тактику, Скопцов осто­рожно поинтересовался:

– Гляжу, вояк в здешнем лагере полно – военнопленных, вроде меня. А ты, вроде и не похож на служивого. Тебя-то как сюда угораз­дило?

– Тута не одни вояки. Тута полный ассортимент: и проданные в рабство, и насильно угнанные деревенские – кто родовым старейши­нам особ­ливо не нра­вился, и долги некоторые отрабатывают… Вся­кие, в об­щем.

– А ты?

– Я тута случайно. Ну, што пристал?! Не вояка я. Не вояка!..

Выпив последний глоток пресного варева, пилот снова промок­нул губы и принялся осматривать топтавшийся с тарелками контин­гент…

На краю кособокого поля собралось около сотни человек. Серые усталые лица с потухшими взорами; сгорбленные тощие фигуры; грязная, засаленная одежка; неуверенность и страх, сопровождающие любое движение… Многие из тех, что были помоложе, носили поли­нявшие, дырявые ка­муфляжки – кто куртки, кто брюки с оттопырен­ными боковыми кар­манами. Однако ничего армейского в поведении этих людей не оста­валось. Представители же старших поколений и подавно на военных не походили.

– А для чего мы… рыхлим-то это чертово поле? Траву и комья молотим? – сызнова обратился он к закончившему обед рябому.

– Сев в начале марта начнется. Вот и молотим. Готовим, зна­чится, почву загодя…

– Сев?.. – изумленно вскинул брови Максим. – И чего же будем сеять?

– Известно чего… Коноплю. Вот прогреется почва-то, хотя б до плюс восьми и зачнем. Зараз пойдут в ход семена…

Договорить ему не позволила зычная команда одного их охран­ников к продолжению работы. Все мужчины тотчас закончили корот­кий перерыв и стали разбредаться по вспаханному склону.

Вздохнув, отправился к своей крайней делянке и майор Скоп­цов…

Рабочий день в поле продолжался до наступления сумерек. Уже при сером небе и разрезавших потемки лучах двух прожекторов, рас­положенных на невысоких столбах у самой опушки, охранники пере­считали заключенных, по одному за­талкивая их прикладами автома­тов в узкую калитку в заграждении из колючей проволоки.

Усталый народ потихоньку собирался в центре лагеря, возле большой землянки. Землянка соседство­вала с длинным бараком без окон, и возле нее обычно вкусно пахло едой. Вот и сейчас здесь раз­давали ужин – по куску серого хлеба. Не­далеко от раскрытой двери стоял жбан с кипятком желтоватого от­тенка. Этот «чай» разливали по все тем же немытым тарелкам…

– И это все? – жадно откусывая чуть не половину причитавшейся порции, справился у Рябого майор.

– А ты што же думал – тебя сюды поправляться доставили? Жи­рок завязывать? – не­хотя отвечал тот.

Максим скептически покачал головой:

– Долго я не протяну на таком рационе.

– Енто где ж ты служил-то ране, што к разносолам успел привык­нуть?

– Почему к разносолам? К обычной, нормальной пище!

– Тута и обычной не дождешься. Бери и ешь, што дают…

После ужина Рябой неожиданно куда-то исчез. А спустя четверть часа пилот заметил знакомую сутуловатую фигур, идущую от дере­вянного дома, что соседствовал по другую сторону от «столовой» с самым большим и загадочным строением поселе­ния – длинным амба­ром без окон.

– Дзили! Квелани дзинавс! – послышался повелительный голос.

От того же домишки, вероятно, отведенного для охраны шагал широкопле­чий, ко­ренастый грузин.

– Это кто? – спросил вертолетчик.

– Леван. Начальник лагеря – очень строгий человек, – трусливым шепотом отвечал Рябой.

Вот тогда-то в голове летчика и про­мелькнула мысль: а не на­прасно ли я откровенен с этим подозрительным сутулым мужи­ком?

Однако вслух продолжал играть в просточка:

– И что он предлагает? Добавку?

– Спать всем приказывают, – буркнул тот. – Пошли. Имеется в нашей норе одно свободное мес­течко – определю. – А, подведя но­вичка к одному из жилищ, посоветовал: – Ну­жду справь загодя – до утра не выпустят, хоть лопни…

В темном чреве сырой, насквозь промерзшей землянки разгля­деть что-либо было невозможно. Споткнувшись и тихо выругавшись, Макс нащупал руками деревян­ный настил, лежащие на нем рваные тощие матрацы, уже копошившихся и уст­раивающихся на ночлег лю­дей…

– Сюды иди, – снова послышалась команда знакомца. – Вот тута с краю место для новеньких. Но поимей на вид – самое холодное! Приведут других – тогда пере­берешься поближе к середке.

Накидав на себя какое-то тряпье, отвратительно вонявшее потом и плесе­нью, Скопцов долго не мог согреться – ворочался и слушал доно­сившиеся сна­ружи го­лоса охранников, лай собак… Видел фо­нарный луч, плясав­ший по бревенчатым стенам, когда кто-то загля­нул к ним в землянку и пере­считывал «постояльцев» по головам…

Затем толстую деревянную дверь захлопнули и заперли снаружи на засов; голоса стихли, а Максим все ворочался и ворочался. В го­лову лезли непри­ятные мысли об очкастом следователе, пообещав­шем появиться здесь ровно через неделю с тем, чтобы выслушать от­вет на свой единственный вопрос: согласен ли он сотрудничать с гру­зинской разведкой?..

А к сере­дине ночи мыслями завладела милая Алексан­дра, и он не заметил, как провалился в крепкий сон…

* * *

Несколько дней, приходя в свою оби­тель из штаба или с аэро­дрома, Максим никуда не отлучался и на звонки в дверь не реагиро­вал – на душе было столь скверно, что ви­деться не хотелось ни с при­ятелями, ни с кем из доброго десятка знакомых девиц.

Од­нако не­жданно-негаданно, на помощь пришел Главнокоман­дующий Авиации. На утреннем полко­вом по­строе­нии Скопцова и еще пятерых ка­пита­нов – его однокашников, вывели из строя и, зачи­тав приказ Глав­кома о при­своении очередных званий, вру­чили каж­дому майор­ские погоны…

Штаб-квартира друже­ских по­поек оставалась преж­ней – в мате­рых застарелых холостяках числился один Максим, и приятели, как все­гда, направи­лись дружной кампанией через магазин в его «бер­логу». Жены еще и понятия не имели о радо­ст­ном событии, ко­гда шестеро летчи­ков, кряхтя и чер­тыха­ясь, та­щили на четвертый этаж пол­ный ящик водки с двумя сумками набитыми простенькой, непре­зентабельной закуской.

На­скоро вывалив в тарелки консервы и квашенную капусту, крупно построгав колбасу и соорудив экст­рава­гант­ные бутерброды под названием «Отказ гидросистемы» – кусочки хлеба, обильно сма­зан­ные горчицей и покрытые ломти­ками малосольных огур­цов, они побро­сали в гране­ные ста­каны новые, те­перь уже боль­шие звезды. Наполнив традиционные, двухсотграммо­вые ем­кости до краев вожде­ленным русским на­питком и звонко стук­нув ими друг о друга, ново­испеченные молодые май­оры, стоя, залпом при­няли пер­вую порцию.

Начало не дюжинной пьянки было поло­жено славное. Все скла­дывалось замечательно, но…

Через два часа в дверь забараба­нила Лешкина жена Галина:

– Что притихли, ироды? Я же знаю, где вас искать – алкаши чер­товы. У всех мужья как мужья, а эти опять вакханалию учинили! И опять на верном месте – в своем волчьем логове! От­кры­вайте не­медля! Лешка, зараза, сколько раз предупреждала!? Убью, гад!

– Убьет, – стремительно побледнел Алексей. – Мужики, не выда­вайте – вам тоже достанется! Я забыл, Макс, какой у тебя этаж?..

– Высоковато, – отвечал Скопцов, направ­ляясь в ванную ком­нату.

– Ты что – открывать!? – чуть не во весь голос возо­пил несчаст­ный муж, забыв о конспирации, – я тебе надоел что ли, чертила!?

– Ну, не держать же твою барышню за дверью!..

– Все, мне трандец! Умру, так и не походив майо­ром… – уже не стонал – скулил Лешка, обре­чено уронив голову на стол – промеж стаканов, помидоров и горчицы.

Остальные женатики притихли, с со­болезнова­нием и тоской взи­рая на агонию друга. Прикрыв дверь в комнату, и умыв­шись холод­ной водой, Максим быстро пришел в себя и впустил гостью.

– Где этот мерзкий заморыш? – реши­тельно переступила через порог властная женщина со следами былой красоты. Задерживаться в прихожей она не собиралась, на ходу ядовито интересуясь: – Опять, небось, со своими девками развлекаешься, секач? Тогда зачем тебе здесь мой импотент?..

– Галя, давай для начала поздорова­емся? – невзначай предло­жил пилот.

– Зубы заговариваешь, Макс? – зловеще по­интере­совалась жена Алек­сея, все ж таки слегка по­низив воинст­венный тон.

– Отчего же? – сделал он вид, будто веж­ливость для него всегда пребывала на первом плане.

При этом смазливый моло­дой чело­век ос­торожно взял ее руку, поднес к губам, поцело­вал и уж боле не выпус­кал, бессовестно при­творяясь, что на­слаждается шерша­вой ладонью до­мо­хозяйки. Другая его рука отработанным движением легла на женское покатое плечико и старательно удерживала непро­шенного «реви­зора» от внезапного и гру­бого вторжения в жи­лище…

Дове­ри­тельно, словно они всю жизнь только и толковали по ду­шам, обаятельный сердцеед уве­щевал:

– Девок, Галочка, я запланировал на завтра – голова что-то от них пухнет. Мы сегодня собра­лись по другому поводу.

– Вот же бессовестный кобель!.. – качала она головой.

Но тот, не замечая выпадов, уж поглаживал то, что в юности име­новалось талией и, горячо шептал:

– Алексей здесь и ни­чуть не пья­ней меня. Ты правильно сде­лала, что пришла, мы все равно собирались за вами…

То ли от непонимания происходящего в холостяцкой обители, то ли от волшебного обаяния обворожительного ловеласа, Галина не пошевели­лась, не повела бедрами – не сбросила его руку. Она смот­рела, часто моргая в «правди­вые» глаза им­позантному мужчине, и ей не приходило в голову, что в течение двух ча­сов тот, в сообще­стве с друж­ками успел влить в себя изрядное коли­чество водки.

Тетка была явно обеску­ражена.

– Девок нет; почти трезвые… А чем же вы тогда занимаетесь?

– Звезды собираемся об­мывать, – впервые почти не сов­рал Скоп­цов, слыша краем уха, как в ком­нате заканчивают приготовления – убирают со стола деся­ток пустых бутылок, стаканы и прочий ком­промат. – Ты не помо­жешь пригото­вить что-нибудь?

– Конечно… только я не поняла, что вы собра­лись отмечать? – пе­респросила почти укро­щенная да­мочка.

– Майорские звезды, милая. Все мы, включая твоего мужа, ут­ром про­изведены в май­оры, – он еще раз прило­жился к пух­лой ручке гу­бами и решил, что вре­мени у собутыльников, для устране­ния следов «преступной» деятельно­сти, было предоста­точно…

Конфликта удалось избежать го­раздо проще, чем предполага­лось. Внезапно ощутив уважительное от­ношение и давно забытое к себе вни­мание, Галя оттаяла прямо на глазах. Войдя в комнату, до­вольная женщина с подозрительным румянцем на щеках поздра­вила и по­целовала каж­дого. Даже обал­девшего и перепуганного Лешку.

Затем, собрав грязные та­релки, упорхнула на кухню, мило ще­беча по до­роге:

– Максимушка ты уж посиди с ребя­тами. Я там сама раз­бе­русь…

За столом воцарилась гробовая тишина. Пя­теро друзей изум­ленно пя­лились на товарища, словно на фа­кира, мгновение назад це­ликом со­жравшего але­барду…

– Ну, ты, Макс даешь!.. – послышался восторженный шепот кого-то из при­ятелей.

И тут же очнулся тот, чья жизнь за несколько минут до «вторже­ния» висела на волоске. Не веря своим гла­зам и ушам, Лешка проле­петал:

– Ф-фух… Господи!.. Ты что с ней, блин, сделал-то?! Научи! Я ж тебя из каж­дого полета со стаканом коньяка буду встречать!

– У кого еще схожие проблемы? – с напуск­ной важностью осве­домился Макс, – только сегодня принимаю без за­писи.

Через полчаса все супруги были в нали­чие. Стол ломился от на­стоящей закуски, и атмо­сфера вече­ринки воис­тину напоминала весе­лый праздник. Жен­щины сидели возле мужей счаст­ли­вые, раскрепо­щенные и без малей­шего недовольства спон­танно органи­зо­ванным летчи­ками за­стольем. Раз­ливая очеред­ную бу­тылку по стаканам и рюмкам, Скопцов пред­ложил вы­пить за присутствую­щих дам. Муж­чины дружно согла­си­лись и встали. Довольные жены сияли и с бла­годар­ностью взирали на мо­лодых майо­ров…

– Макс и тебе пора бы подумать о женитьбе. А то ведь на­сильно женим! – весело пообещала Галя, поднимая рюмку.

– Надо найти парню хорошую не­весту. Сколько можно отби­ваться от нахальных девок, норовящих забраться в постель?! Так и заразу, неровен час, подхватит. Вот есть у меня одна знако­мая де­вушка… – поддержала тему другая сердобольная тетка.

– Ну, понеслось, – обречено вздохнул хозяин, – осед­лали люби­мого конька! Теперь не отвяжетесь.

– А вдруг наш Ален Делон же­лает навсегда остаться «воль­ным стрел­ком»?! – неожиданно встала на его защиту одна из жен – симпа­тичная стройная красавица, – что вы к нему прицепи­лись?

– Да-а… – протянул, закатив глаза, Лешка, – вы­стрелы у этого снайпера выходят отменные. Не­давно такая ба­рышня к нему в клубе подкатила… Про­сто слов нет – сказка… Ой!

Получив от Галки локтем в бок, командир «восьмерки» умолк.

Ком­па­ния, наконец, вы­пила за слабый пол и продол­жила веселье, но об­раз Александры, навеянный мимолетным упо­минанием при­ятеля, уже не покидал мыслей Скопцова…

* * *

Вероятно, в этой местности серых пасмурных в году насчитыва­лось немного. Поеживаясь от утреннего морозца, обитатели лагеря уже разбредались по тому же кособокому полю, не обращая внимания на быстро светлевшее над головами небо. Бледно-оранжевое солнце медленно выползло из-за восточных вершин, и вновь основательно перепаханный южный склон осветился его слабыми лучами.

Часть работников таскала от нескольких скирд, расположенных вдоль опушки сено, и разбрасывала по тем участкам, которые пред­стояло обработать за день.

– Брось-ка сюды, на мою гряду, – подсказывал Рябой растороп­ному молодень­кому парню с клиновидной жиденькой бородкой, ки­давшему в землю горсти светло-серых гранул, сме­шанных с мелким белым порошком.

Тот послушно изменил курс и хорошенько удобрил широкую полосу.

– А это что за хрень? – кивнул на химикаты Скопцов.

– Удобрение. Азотно-фосфорное…

– Доходчиво, – усмехнулся несведущий в сельском хозяйстве вертолетчик.

– Одно зеленой массе сил на­бираться помогает; другое, значится – семенам, – стал обстоятельно объяснять здешний старожил. – Об­щий рост опосля побойчее выходит, да и покрепче растения из зем­лицы встают…

– Ты прям агроном, погляжу, – проворчал Макс, вяло ше­веля мо­тыгой. – На огороде что ли практиковал?

Рябой шел параллельно в паре метров. Похоже, настроение его улучшилось или же за сутки попривык к досаждавшему вопросами новичку.

– Да што там огород?! – мотнул он длинной засаленной шевелю­рой. – Покуда в Пенджикентском районе Таджикистана с семьей кан­товался, так всем совхозом енту канитель выращивали – от сева до сбора. От сушки и лечения до сбыта…

– Ого!.. Сушка, лечение, сбыт… Да ты наркоделец, погляжу! И как же ваш совхоз назывался? «Светлый путь в нир­вану»? Или имени какого-нибудь наркобарона?

– Ну, про нирвану мы не слыхивали, и баронов у нас не бывало, а смешного в том ничего вижу. Мы опосля развалу-то не знали, как и на что жить – скарб ле­жалый на хлеб выменивали, штоб с голодухи не подохнуть. Вот директор и дал указание: корчевать табачные план­тации и сеять заместо табаку енту… заразу.

– А тамошняя власть об этом знала?

– Еще бы не знать!..

– И не возражала, не преследовала?

Теперь Рябой растянул серое лицо в улыбке.

– А пошто ей возражать-то было?! Местная милиция тока и кор­милась с нашего совхоза. А бо­роться… – он распрямился, оперся уз­ловатыми руками о черенок, посмотрел в чистое небо, что-то при­по­миная… – Пытался один ненормальный – начальник ентого… как его… наркокон­троля! да спал притом на рас­кладушке в собственном кабинете. А у оконца держал заряженный пу­лемет. Уж и не ведаю, живой сейчас, али на пулю где нарвался.

– Занятно.

– Вот так-то, паря. Таким макаром я, значится, и обучился этому ремеслу!..

Максим на мгновение задумался и задал самый главный, мучив­ший целые сутки вопрос:

– Скажи, а зачем на верхней площадке держат самолеты?

– Кхе… – кашлянул в кулак худой работяга. Проворно глянув по сторонам, зашептал: – Леван наш – кажись, бывший летчик. Здешние ста­рожилы поговаривают: он самолично ентот лагерь ор­ганизовал и обу­строил. Сам, значится, завозил сюда на самолетах колючку, генера­торы, топливо, выкупал первых поселенцев, нанимал охрану…

Плюнув на ладони, вздохнул и закончил кратковременный пере­рыв в работе со словами:

– Товар кому-то сбывает и наживой делится – не сам, зна­чится, ведает прибылью. А неучтенные излишки готового к продаже товара в летнее вре­мечко грузит в один из еропланов и… улетает в неиз­вест­ном направлении. Коммерция, понимаешь ли!

– А основной товар идет чеченскими караванами в Россию? – пристально глянул на соседа майор.

– Ентого я тебе не говорил, – поостерегся от развития темы Ря­бой и поспешил свернуть тему: – Ну, все, – таперича давай работать, а то, не ровен час, узрит охрана нашу вольготную беседу – беды не оберешься…

– Прикладами воспитывать будут?

– И прикладами, и чего похуже может приключиться, – бурк­нул тот и до самого обеда не разгибал спины.

В справедливости опасений нового приятеля Макс убедился скоро – вечером того же дня. Рабочее время закончилось так же с на­ступлением сумерек, однако охранники отчего-то не загнали заклю­ченных в калитку, а приказали построиться вдоль ко­лючей прово­локи – с внешней стороны периметра.

Галдевшие мужики враз притихли и команду исполняли в не­обычной ти­шине, суетно, быстро; с нарочито-показательной исполни­тельно­стью топчась и выравнивая фланги двух длинных шеренг.

Леван – плечистый грузин, деловито прошелся взад-вперед вдоль строя; по­вернув обратно, отдал короткий приказ. Тут же трое помощ­ников вы­дернули из первой шеренги какого-то парня и принялись жестоко из­бивать…

– Енто начало. Самое страшное будет опосля, – не поворачивая головы, шепнул Ря­бой.

– А за что они его? – наблюдая за изуверским наказанием, сквозь зубы спросил летчик.

– Плохо работал.

Начальник лагеря вдруг резко обернулся и недовольно зыркнул на двух переговаривающихся мужчин. Тощий сосед Макса сгорбился еще сильнее, втянул голову в плечи, уменьшился в росте…

– Молчи, – испуганно произнес он, едва головорез сызнова вер­нул свое внимание к экзекуции, – а то и нам ребра поломают.

Но бог оказался милостив – их не тронули. Должно быть, Рябой числился на хорошем счету, к тому же неплохо владел технологией возделывания искомой культуры. Максим же после двух неполных дней пребывания в лагере считался новичком, не вкусившим строго­сти здешних правил.

А кровавое действо меж тем продолжалось до тех пор, пока Ле­ван не изрек очередное непонятное слово:

– Кмара!

Оттащив бесчувственное тело парня к забору, охран­ники набро­сились на следующую жертву – одного из соседей Скопцова по зем­лянке­­­­­­. Однако теперь высокого, неповоротливого мужика выво­локли из строя не для истязаний и побоев.

– Дахвретс! – зло распорядился Леван.

Грубо швырнув испуганного работягу на са­мый край пашни, три молодца в теплых камуфляжных куртках натов­ского образца сдер­нули с плеч автоматы.

Одновременно щелкнули затворы, одновременно прогрохотали три короткие очереди.

Эхо выстрелов затерялось среди горных хребтов, а сотня почер­невших от работы мужчин продолжала со страхом взирать на окро­вавленное тело мертвого товарища, несколько секунд назад стояв­шего среди них.

Тишину нарушала очередная команда плечистого.

Майор на­прягся, ожидая третьего «сеанса» показательной жесто­кости, но Ря­бой облег­ченно вздохнул, повернулся и увлек новичка за собой к ка­литке.

Начинался ужин…

* * *

И третье утро на затерявшейся в горах северной Грузии коноп­ляной плантации показалось Скопцову обыденным, ничем не приме­чательным. За исключением того, что, бредя после скудного завтрака к черной пахоте, он едва волочил ноги. От усталости изнывали не только мышцы рук, заставлявшие мотыгу по двенадцать-четырна­дцать часов кряду совершать монотонные клевки. С непривычки бо­лели плечи, спина, поясница и даже ноги. Нормально выспаться, от­дохнуть, восстановить силы не позволял жуткий ночной холод, про­биравший до самых костей, до суставов. Да и настроение майора с каждым часом становилось все подавленнее – от радостного осозна­ния счастливого избавления из ледяного плена штормового моря, не осталось и следа. Один плен сменился дру­гим, и который из них был безнадежнее, он теперь уж и не знал…

С давних пор, сравнивая свою жизнь с партией в преферанс, он вдруг в одночасье забыл о карточных раскладах. Теперь все чаще на ум приходила старая детская игра на развернутом картонном поле. Кубик; разноцветные фишки; извилистый путь, обозначенный цепоч­кой пронумерованных кружочков… И разнообразные сюрпризы: то возможность обогнать соперников, выбросив удачное число и попав на зеленый сектор, дозволявший перепрыгнуть несколько кружков; то красные ловушки, обя­зывающие пропустить ход, а то и вовсе безжа­лостно отправ­ляющие назад. Вот и сейчас ему грезилось, будто уго­дил в такую же отвратительную за­падню…

Только что, торопливо пережевывая кусок кислого хлеба на зав­трак и посматривая на товарищей по несчастью, Максим сделал странное открытие: не измождение от непосильной работы, не гру­бость обветренной кожи, не въевшаяся в нее грязь, поражали его с первого дня пребывания в лагере. А страх! Безумие и покорность за­травленных страхом лиц сотни измученных мужчин – вот, что изна­чально казалось непостижимым и не давало покоя. После событий вчерашнего вечера, все становилось более или менее понят­ным.

Ночью, лежа на нарах в землянке, Рябой шепотом поведал: в обя­занности слонявшихся вокруг плантации вооруженных головоре­зов входит не только наблюдение за порядком и пресечение попыток по­бега. Они к тому же ежедневно докладывают начальнику лагерной охраны о тех, кто работает хуже других. А уж тот, беря подобных кандидатов на за­метку, выбирает очередную жертву для показатель­ной казни.

– Лишние рты Левану тута без надобности, – тяжко вздыхал в тем­ноте искушен­ный в тонкостях местных законов худощавый мужик средних лет. – Сотня рабов – боле для плантации в десяток гек­тар не требуется. Вот привели по­завчерась тебя – свежень­кого… стало быть, другого пустят в расход. Арифметика про­стая. Так что держи ухо востро и мотыгой маши без устали. Не то раз­говор бу­дет короткий – таперича сам все видел…

Однако говорил об этом Рябой с какой-то непонятной виной в голосе, будто оправдывался, каялся в соучастии. Скопцов и впрямь подмечал за ним частое общение с охраной, корот­кие диалоги с Лева­ном – главным вершителем «законов» в лагере. С одной сто­роны по­добное близкое общение не могло не на­стораживать. А с дру­гой – если бы Рябой оказался стукачом, майора за десяток провокаци­онных вопросов давно бы подвергли какой-ни­будь профилактической экзе­куции. Потому-то своим наблюдениям пилот большого значения не придавал – неказистый сутуловатый мужичок обитал на плантации пол­года, неплохо раз­бирался в технологиях посева и обработки коно­пли. «Возможно, об этих вещах и говорят. Советы компетентного че­ловека еще никому не повредили, ­– рассудил офицер, – а вот мне не следует попа­дать в черные списки Левана! Я – не Мичурин и здешнее земле­делие в моих прививках не нуждается. Бока намять для профи­лактики могут, но расстрелять, конечно, не посмеют – пока моя жизнь в руках очкастого разведчика. А вот что станется с моей неприкосно­венно­стью потом – после его визита и разговора со мной?..»

И, не взирая на жуткую усталость, Макс этим утром взялся за дело так, будто был одним из совладельцев обширного зе­мельного участка. «Как повернется дело дальше – не из­вестно, – стиснув зубы, интенсивно перемалывал он все, что попадало под не­хитрый инстру­мент. – Одно знаю точно: для на­чала необходимо вы­жить. А уж там посмотрим, какие цифири покажет кубик; на какой кружок приведет меня очередной ход. Мы еще посмотрим!..»

Весь день все мысли его, так или иначе, сворачивали к побегу.

Во-первых, совершенно не хотелось становиться изменни­ком ро­дины, выкладывая очкарику сведения о системах нового вертолета. А во-вторых, до вчерашней, показательной казни он почему-то всерьез не считал свое нынеш­нее положение катастрофи­ческим. Будучи по натуре непоседливым оптимистом, всегда верил в удачный исход лю­бых, даже самых тупи­ковых и критических ситуа­ций. Но вчера вдруг понял: на этот раз влип основательно. Сама по себе ситуация ни за что выправится – либо придется делиться секрет­ной информацией, либо… И тут маячили два варианта: расстреляют сразу после разго­вора с очкариком или оставят гнить в этом лагере до смерти. А здесь в обнимку с мотыгой, можно проторчать и месяц, и год, и всю остав­шуюся жизнь. Покуда плечи­стому грузину не взбредет в башку при­кончить его по любому незна­чительному поводу.

И, плотнее стискивая зубы в нелегком поиске решения, Макс уп­рямо бормотал:

– Мы еще посмотрим, чья возьмет!.. Посмотрим…

Удрать во время работ на плантации было практически невоз­можно. По периметру кособокого поля располагалось не менее пятна­дцати вооруженных автоматами парней – не слишком много для че­тырех сторон громадного прямоугольника. Но и немало для того, чтобы спокойно – как на стрельбище, срезать короткими прицель­ными очередями любого, кто отважится выскочить за его пределы и оказаться на открытом пространстве. Увы, в этом случае не станет союзником и покатый склон – тридцатисантиметровый слой снега не позволит двигаться быстро. Отважный безумец не получит в свое распоряжение ни скорости, ни возможности за чем-либо укрыться.

Посему, сразу отбросив данный способ, летчик с настойчивою кропотливостью перебирал в голове другие возможности обрести свободу. И в какой-то момент одна из мелькнувших мыслей показа­лась удачной – в короткий обеденный перерыв, когда рабов подго­няли к калитке и кормили баландой, половина охранников уда­лялась внутрь лагеря – оттуда тянуло пьянящим ароматом жареного мяса и свежеиспеченного белого хлеба. Сытые молодцы возвращались спустя четверть часа, сменяя на посту голодных приятелей.

«Вот тогда-то и нужно дергать, петляя между редких деревьев! Оно хоть и опушка, редколесье, но все не открытое место – попасть в меня будет гораздо сложнее. Да, возможно, начнут преследовать, да семь-восемь обожравшихся уб­людков резво не побегут. Правильно! – от близости спасительного решения Скопцов раскраснелся; мотыга неистово скакала вверх-вниз. А он уж принялся обдумывать детали: – Дергать вдоль колючки вверх по склону смысла нет – там имеется еще одна калитка, через которую меня провели в первый день, когда спустились с оборудованной под аэродром площадки. Ус­лышав вы­стрелы, один из двух уродов, охраняющих калитку обяза­тельно лома­нется наперерез. Значит, нужно бежать вниз. Все верно – получится и быстрее, и надежнее!»

Решение, как ему показалось, отыскалось с поразительной легко­стью. Но радость омрачило внезапная догадка: «Стоп, а вдруг и там – внизу, есть охраняемый проход в заборе, о котором я не знаю?..»

Зло сплюнув под ноги, он пристально посмотрел на сгорблен­ную фигуру Рябого, все так же медленно передвигавшегося парал­лельным курсом. Полного доверия к соседу майор не испытывал, да деваться было некуда и, сделав голос как можно беспечнее, он справился:

– Слышь, а внизу калитка в заборе есть?

Помолчав, тот усмехнулся:

– Нету тама калитки. Бежи, тока про собак не забывай – их в ла­гере аккурат для таких случаев дер­жат.

– Это для каких же случаев? – пробормотал молодой чело­век сдавленным голосом.

– Для каких… – передразнил бывалый заключенный, – не ты первый, не ты последний. Был тута один шустрый – сиганул заместо обеда вниз вдоль проволоки, да промеж деревцев. К ущелью хотел податься. От пуль-то ушел – деревца подмогли, да от своры собак да­леко по снежку не ус­кочешь. Там же – в низинке и остался лежать, изодранный в клочья. Небось, одни косточки белеют…

Только секунд через пять Максим понял, что застыл от изумле­ния с поднятой над землей мотыгой. Спохватившись, покосился на прозорливого знакомца и возобновил работу.

Об этом варианте побега он боле не вспоминал – требовалось придумать нечто особенное – то, к чему абсолютно не были готовы местные вооруженные до зубов аборигены.

А ближе к вечеру, когда голова уж изрядно пухла от вороха и сумбура мыслей, Рябой вдруг недовольно проворчал:

– Ну вот, опять пополнение прибыло. Аж двоих зараз ведут… Значится, двоих вскорости и порешат. Штоб ни дна им, ни по­крышки…

Кому именно Рябой пожелал «ни дна, ни покрышки» – местным блюстителям прядка или новеньким, майор так и не понял. Оглянув­шись, он увидел нескольких охранников, идущих от опушки к полю. Те подталкивали в спины двоих мужчин; один из ко­торых заметно прихрамывал, а второй…

Пристально вглядевшись в лицо второго, Макс расплылся в улыбке и непроизвольно сделал пару шагов навстречу.

Однако мудрый сосед снова предостерег:

– Куды намылился, егоза? Работай! А коли узнал кого, так по­малкивай. От греха подале…

Способ восьмой

16–17 декабря

Чуть менее двух суток банда петляла меж хребтов и ущелий, упорно продвигаясь на юг. Выносливый главарь со шрамом на лице шел впереди и привалы назначал редко – когда уж многим станови­лось невмоготу выдерживать взятый темп. Лишь один привал растя­гивался на час – в полдень, когда духи дружно становились на колени для исполнения первой молитвы намаза, а затем доставали припасы и принимались за обед. Другие остановки были скоротечны – люди едва успевали справить нужду и, привалившись навьюченными рюк­заками или ранцами к валунам, выкурить по паре сигарет подряд.

Только к вечеру второго дня пути отряд вместо того, чтобы про­должать двигаться по относительно ровной тропе, неожиданно по­вернул к юго-западу и стал взбираться по крутому заснеженному склону. На вершине взору удивленных спецназовцев открылась об­ширное плоскогорье с зачехленными легкими самолетами, металли­ческими ва­гончиками, выкрашенными в серебристый цвет и грунто­вой взлетно-посадочной полосой.

– Вот ни хрена себе!.. – проворчал Толик, оглядываясь по сторо­нам. – Ни городов рядом, ни сел, а тут целый аэродром.

Барклай с похожим недоумением обозревал необычное местечко; на шедших навстречу главарю вооруженных людей, одетых в теплые светло-серые с разводами костюмы…

Предводителя банды здесь неплохо знали – подошедшие обни­мались с ним и обменивались громкими радостными репликами. По­топтавшись на ровной площадке и подождав, покуда подтянется от­ставший арьергард, банда двинулась к противоположному склону, за­тем в со­провождении пары местных охранников стала спускаться куда-то вниз вдоль редкой лесной опушки…

– Толик, как твоя рука? – обеспокоено спросил Всеволод.

– Терпимо. Если не шевелить локтем и не трогать плечо, – по­морщился тот. – А что, моим здоровьем тут кто-то обеспокоен?

– Я обеспокоен. Кажется, у нас проблема…

Проблема состояла в том, что начальник охраны местного посе­ления военнопленных, куда угораздило попасть двух спецназовцев, наотрез отказывался выкупать у главаря банды русского офицера с подвязанной к груди поврежденной рукой. Торг между ними проис­ходил уже несколько минут. Подполковник с трудом, но все же улав­ли­вал смысл отрывистых фраз, произносимых в пылу ожесточен­ного спора на этакой смеси чеченского и грузинского языков. По его пер­соне у плечистого грузина по имени Леван сомнений не возникало – крепкая фи­гура внешне вполне здорового Барклая внушала уверен­ность в при­годности к какой-то работе; следы же побоев на лице в расчет, веро­ятно, не брались. А вот «однорукий» Терентьев корена­стому горцу, совершенно не нравился.

Озадаченный Всеволод спешно искал решение. Если промедлить и стоять истуканом, с Толиком можно попрощаться – на отдых в Пан­кисское ущелье амир его не потащит.

Пленников осво­бодили от веревок, но рядом по-прежнему топта­лись трое сопровож­давших всю дорогу «духа». У одного из них – во рту торчала сига­рета, щелкнула зажигалка; приятно пахнуло табач­ным дымком…

Отвернувшись от охранников, Барк что-то шепнул Толику. Тот повернул голову в сторону курящего, потом обратил непонимающий взгляд на командира…

– Потом будешь удивляться и задавать вопросы! – сейчас не время! – терял терпение старший офицер. – Дело серьезное. Поста­райся. Вперед!..

Капитан, поправил грязную повязку, накрепко фиксировавшую на торсе левую руку и, шагнул к чеченцу…

– Слышь, гамадрил, дай-ка закурить, – молвил он с издеватель­ской усмешкой, да еще сопроводил свой выпад смачным плевком в его сторону.

Три моджахеда на мгновение остолбенели; тот, к которому была обращена в столь невежливой форме просьба, дважды хлопнул ве­ками и, опомнившись, отшвырнул сигарету в сторону.

– Оглох, что ли, примат? – продолжал наглеть Терентьев. – И приятелю моему сигаретку не забудь подпалить…

Дальнейшие события развивались стремительно: неуклюжее движение, похожее на замах для удара спецназовец прервал точным и рез­ким тычком правого кулака в кадык. И пока боевик, схватившись за горло, пятился на­зад, силясь удержать равновесие, добавил с раз­ворота стопой здоро­вой ноги в грудь. Сейчас же, увернувшись от ку­лака другого бандита, выбил из рук автомат третьего…

Возникшее «недоразумение» следовало так же быстро разре­шить, дабы не схлопотать десяток пуль из «калашей», которые уже посрывали с плеч местные охранники. И Барклай, пустив в ход все свои познания чеченского языка, разразился громкой тирадой, оста­навливая и горячих горцев, и своего подчиненного, а, самое главное – пытаясь привлечь внимание к «внезапно» вспыхнувшей потасовке двух главарей.

Жестокую расправу прервал коренастый грузин.

– Кмара! – отрывисто выкрикнул он.

Ему вторил чеченский амир, успокаивая и приводя в чувство со­племенников. Видно, смерть одного из пленников в лагере его не уст­раивала – здесь за продажу живого русского полагалась приличная сумма, а пристрелить его он с легкостью мог и сам – в лощинке, где банда настигла остатки спецназовской группы, или по дороге сюда – в северную Грузию. Но не для того он волок его сюда без малого двое суток!

Злобно поглядывая на молодого пленного, двое чеченов помогли подняться то­варищу; грубо оттолкнув прикладами русских, вновь за­кинули ору­жие за спины.

И вот теперь, вслушиваясь в продолжение разговора главарей, подполковник с удовлетворением подметил перемену – грузин утерял былую уверенность и, бросая удивленные взоры на прыткого То­лика, уже не возражал полевому чеченскому коллеге с прежним энтузи­аз­мом. Спустя пару минут он крикнул кого-то из подчиненных. Ему тотчас принесли мотыгу, наса­женную на длинный черенок.

– Эй, ты! А ну, попробуй!.. – кивнул он спецназовцу с подвязан­ной верхней конечностью и с силой швырнул ему инструмент.

Терентьев ловко поймал его здоровой рукой, повертел… Затем, переглянувшись с командиром и перехватив орудие поудобнее, при­нялся усердно молотить свободный от снега земляной бугор…

Вскоре начальник грузинской охраны отсчитывал амиру зелено­ватые купюры, а Всеволода с Анатолием вели к чер­невшей на поло­гом южном склоне пашне.

На ночлег отряд расположился в лагере. Через пару дней полевой командир собирался двигаться со своими людьми дальше – на юго-восток, к Панкисскому ущелью, где планировал перезимовать, зале­чить раны, пополнить запасы, переждать до тепла и появления в род­ной Ичкерии спасительной «зеленки». А в предстоящие двое суток бандиты ре­шили отдохнуть и отоспаться, оккупировав не­сколько са­мых лучших землянок и повыгоняв на улицу изможденных местных рабо­тяг. До середины первой ночи шастали к небольшому дувалу с баранами, свежевали туши, что-то пили и горланили национальные песни у дымивших мангалов, отъе­дались...

Среди тех, кому «посчастливилось» ночевать под открытым не­бом, оказались и новички – Барклай с Терентьевым. Лагерная охрана милостиво дозволила развести несколько костров – народ тут же рас­положился вокруг полыхавших хвойных чурбаков; двое назначенных дежурных занимались дровами, следили за огнем.

Спецназовцы были привычны к подобным нечеловеческим усло­виям, однако прижавшись друг к другу спинами, долго не могли ус­нуть. Толику не удавалось приспособить больную руку; ворочался и Всеволод, перелистывая страницы из прошлого и поми­нутно вспоми­ная свою незадавшуюся жизнь…

А далеко за полночь рядом послышался шорох, и над ухом кто-то осторожно заше­птал:

– Товарищ подполковник…

Он приоткрыл один глаз. Терентьев, кажется, спал, да и шепот исходил с другой стороны.

– Товарищ подполковник, это я – майор Скопцов. Помните меня?

Барклай приподнялся, откинул воротник теплой куртки, всмот­релся в нависшую над ним фигуру.

– Здорово, Макс, – спокойно и будто ожидая этой встречи, по­приветствовал Барклай.

Подивившись этой сдержанности, вертолетчик пояснил:

– Сбили меня над морем. Здесь теперь оби­таю.

Спецназовец быстро оглянулся по сторонам – патрулей, кур­си­ро­вавших по внутренней территории, рядом не было.

– Присаживайся, – подвинулся он, освобождая край влажного матраца, прихваченного кем-то из землянки. – Сбили, говоришь?.. А где твои ребята? Палыч, Андрей?..

– Погибли оба, – устало провел ладонью по небритому лицу Скопцов. – Ан­дрюха замерз, когда в лодке ночью барахтались. Па­лыч чуть позже от переохлаждения… Похоже, на грузинском сторожевике умер, так и не придя в себя.

– Да… Жаль… Хорошие были мужики в твоем экипаже. И давно ты торчишь в этом «санатории»?

– Третьи сутки.

Помолчав, Всеволод произнес:

– Нашу вертушку тоже подстрелили. На юге Чечни. То ли «стре­лой», то ли «стингером» достали – хрен его знает. Самую ма­лость не дотянули до места высадки.

– А куда вы летели?

– Задание у моей группы было.

– У группы? – изумился пилот.

– Тише. Не привлекай внимания.

– Где же ваша группа? – понизил голос до шепота Макс.

– Вот, – кивнул подполковник на спящего товарища, – все, что от нее осталось. Я, да Толик.

– Стало быть, и вам не повезло.

– Ладно, чего теперь горевать о непоправимом?.. – вздохнул тот и, озабоченно сказал: – Ну-ка, поделись со мной, бра­тец, о здешнем заведе­нии и обычаях.

– Да о чем тут рассказывать?.. Пашем с утра до вечера в поле – не продохнуть…

– Не сельское хозяйство меня интересует, а организация охраны. Небось, успел разобраться, что к чему?

– Не без этого…

– Вот и расскажи – со всеми подробностями и деталями…

* * *

Утром настроение Рябого заметно улучшилось, и было у той пе­ремены две простых причины. Во-первых, ночью замерз один из за­ключенных, спавших на улице, и эта внезапная смерть увеличивала шансы остаться в живых для всех остальных. А во-вторых, молодой новичок отчего-то работал сегодня словно заведенный, без устали и перерывов, без дурацких вопросов и фантазий о побеге. Работал так, что Рябой не мог нарадоваться перемене. Перед обедом тощий рабо­тяга куда-то исчез, а, вернувшись, вручил новому приятелю за удар­ный труд погнутую, но вполне пригодную для приема пищи ложку из нержа­веющей стали…

Скопцов на самом деле перемалывал прелую траву и мерзлый грунт с неистовым остервенением. Первые радостные эмоции он ис­пытал, увидев вчера на краю поля спецназовца Барклая, вы­рванного его звеном из лап Араба в начале сентября. Ко­гда же, вы­слушав но­чью обстоятельный рассказ, подпол­ковник обмолвился, что отнюдь не собирается засиживаться в этом гнилом и убогом местечке, пилот и вовсе воодушевился.

– Послушайте, Всеволод, мне позарез нужно сбежать! – с жаром прошептал он бывалому вояке, – сбежать любыми способами! Пони­маете?..

– Похвальное желание, – невесело усмехнулся тот. – И как срочно тебе нужно попасть домой?

– У меня в запасе осталось три дня. Максимум – четыре. И не домой мне понадобилось, а отсюда сдернуть. Удрать из этого лагеря! Куда угодно – хоть к черту на рога!

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

– А могу я узнать причину подобной горячки?

– Можете… – почесал затылок пилот.

Кому было доверять в этой ситуации как ни Барклаю? И он под­робно изложил историю с допросом в порту грузинского приморского городка.

– Через четыре дня этот потный очкарик пожалует сюда. И что прикажете делать?..

– Да-а… – покачал головой подполковник, глядя на оранжевые всполохи костра. – Тогда действительно не стоит откладывать побег в долгий ящик.

Наморщив лоб, он несколько минут обдумывал ситуацию; чесал обросшую щетиной мощную нижнюю челюсть, жевал губами… Видно, неспроста генерал Ивлев обеспоко­ился возможным пребыва­нием в грузинском плену майора Скопцова; неспроста приказал сна­рядить группу и тайно отправить с заданием в сопредельное государ­ство: проверить, отыскать следы членов про­павшего экипажа, а, найдя кого-то из них – отбить или выкрасть. Нет, безусловно, Ивле­вым руководило не только желание сохранить имеющие огромную ценность секретные сведения – мужиком он все­гда оставался свой­ским, правильным, своих в беде не бросал. Но…

Нимало озадаченный Всеволод спросил:

– Говоришь, двери землянок охранники на ночь запирают сна­ружи?

– Да, запирают.

– И каким же образом?

– На металлические засовы, похожие на… обычные задвижки. Да и сами двери сделаны на совесть, – пояснил Скопцов.

– Та-ак… Ладно, разберемся. Но желательно обойтись без шума и лишних проблем. Следовательно, нужно поторопиться и обстряпать побег до того, как уйдет банда, и нас вернут в земляные норы – чтоб не возиться еще и с этим.

– Не забывайте о ночных патрулях и собаках. Леван увеличил их количество на время пребывания чеченцев.

– Я не забыл о патрулях. И, знаешь что? Брось-ка выкать – мы не в штабе и не на плацу. Где располагается на ночь охрана?

– Домишко деревянный видел?

– Самый здоровый барак без окон?

– Нет, в длинном бараке со слов Рябого, летом сушат собранную коноплю. А ря­дом с ним стоит обычная бревенчатая избушка.

– Понял. Между бараком и землянкой, где жратву готовят.

– Верно. Вот там они и ночуют. Печку, сволочи, постоянно топят, а мы от холода загибаемся…

– Не об этом сейчас речь. Стало быть, их человек два­дцать пять, не более?..

– Где-то так. Максимум – тридцать. И собак с десяток.

Подполковник призадумался, потом решительно поднялся с мат­раца:

– Вот что, братец – ложись-ка на мое место. А я прогуляюсь – отолью и заодно осмотрюсь.

В этот момент кто-то завозился рядом, закашлялся, приподнял голову от вороха тряпья и мельком глянул в их сторону. Внешности проснувшегося человека на фоне полыхавшего костра было не раз­о­брать, зато их лица он наверняка успел рассмотреть.

Спецназовец с вертолетчиком притихли, замерли…

Работяга опять закопался в тряпье; возня прекратилась. Вновь насту­пила тишина, нарушаемая лишь треском горящих дров. Барклай кив­нул приятелю и неприметной те­нью исчез в темноте…

Вернулся он минут через сорок – мокрый, с налипшим на одежду грязным снегом. Усевшись рядом, доложил:

– Патрули шастают редко – осматривают в основном периметр. Собаки у них – дрянь. Видать, натасканы на стойкий запах старых, провонявших потом лохмотьев. Я хоронился метрах в шести от пат­рульной тропки, с подветренной стороны – мою свежую одежку они не учуяли.

– Рисковый ты, Всеволод, – покачал головой майор. – Будь поос­торожней – «братья» грузины тут с нами русскими не церемонятся. Я сам вчера видел.

– Без риска, дружище, не обойтись. Или ты хочешь остаться тут навсегда?

– Нет уж, уволь. Давай, озвучивай свой план.

– А план у нас будет таков…

Побег был назначен Барклаем на следующую ночь. Потому-то нетерпеливый Скопцов и махал без устали мотыгой на радость соседу Рябому. Сговорившись делать вид, будто не знакомы, вертолетчик и спецназовцы не подходили друг к другу ни в поле, ни во время скоро­течного обеда. И лишь под покровом темноты, когда дежурные снова займутся кострами, а работяги начнут укладываться спать, им надле­жало утроиться рядом.

Все шло обычным чередом: работа, обед, опять работа… Покуда в сумерках – вместо долгожданной команды следовать на ужин, ох­ранники не взялись строить заключенных вдоль колючей прово­локи…

«Ерунда, – уверенно констатировал майор, сызнова вставая в первой шеренге рядышком с пожилым приятелем. – Я сегодня пахал как вол – меня не тронут. И Всеволод с Толиком по моему совету трудились неплохо. Так что экзекуция не про нашу душу!»

Плечистый грузин медленно двигался вдоль строя, презрительно вглядываясь в потухшие лица. Сзади, точно неразлучные тени, выша­гивали четверо подручных. Поравнявшись с Барклаем, старший вне­запно становился…

– Этот, – кивнул он и двинулся дальше.

Подполковника выдернули из шеренги и поставили метрах в пяти от пашни.

Сердце Максима болезненно всколыхнулось и, по мере того, как начальник лагеря приближался, зашлось в бешеном ритме, предчув­ствуя неладное…

«В чем дело?! Обычная профилактика для новеньких? Урок на будущее, чтоб не расслаблялись? – лихорадочно размышлял он, пы­та­ясь отыскать объяснение происходящему. – Если так, то не страшно. Но если они прознали о планах побега – нам конец».

Начальник лагеря остановился против Скопцова, осмотрел с ног до головы – верно, внимание его привлекла своеобразная летная форма.

– Вертолетчик? – прищурившись, спросил он.

– Был. Неделю назад.

Леван усмехнулся и кивнул охране:

– И этот.

«Все!.. Сомнений больше нет! Сейчас нашпигуют свинцом как того мужика, – про­мелькнула отчаянная мысль, когда и его вытолк­нули из строя. – Если бы вывели меня одного, было бы спокойней – до встречи с очкариком не расстреляют. Но мы стоим на краю поля с Барклаем…»

– Эти двое прошлой ночью о чем-то долго шептались, – громко объявил грузин по-русски, остановившись неподалеку. – Я не знаю, о чем они говорили. Возможно, затевают побег или бунт. Это так?

Тяжелый взгляд его темных глаз поочередно буравил двух плен­ных.

– Мы служили в соседних гарнизонах, – невозмутимо ответил Всеволод. – И говорили о наших семьях.

– Я в этом не уверен, – парировал тот и отрыви­сто распорядился: – Наказать!

– Не вздумай рыпаться, – только-то и успел шепнуть спецназовец до того, как четверо охранников ринулись исполнять приказ.

Их били минут десять. Впрочем, представление о времени Макс начисто потерял после первого же десятка ударов. Всеволод еще стоял на ногах; он же, упав сначала на колени, а потом на спину, с трудом прикрывал руками голову…

– Сакмарисиа! – скомандовал своим людям начальник лагеря, и те, послушно отступили от двух распластавшихся на снегу тел.

Что означало это слово, майор не ведал, но понял: наказание за­кончилось…

Добраться до костров самостоятельно они не могли. Рябой, То­лик и еще один доброхот-доброволец по очереди перетащили их к месту вчерашней ночевки. Терентьев осмотрел каждого: осторожно ощупал суставы, ребра; смыл ледяной водой кровь с лиц.

– Жить будут, – вздохнул он, присаживаясь рядом с ко­мандиром.

Всеволод понемногу приходил в себя.

– Толик, – позвал он.

– Я тут, Барк.

– Чужих поблизости нет?

Тот огляделся по сторонам…

– Рябой в паре метров. О котором Макс толковал. Ты говори тихо – я услышу.

– Отбой на ближайшую ночь. Ничего у нас сегодня не получится – в себя бы до утра придти, на ноги подняться…

– Само собой, Барк – успеется с нашим планом. Ни сегодня, так завтра, – шепотом подбадривал товарищ.

– Ты, случаем, не помнишь, кто прошлой ночью устраивался на ночлег по соседству с нами?

– Хрен их знает, – виновато пожал плечами капитан. – По-моему, они все здесь на одно лицо: худые, изможденные, запуганные…

– Вот и я ни одного не запомнил, – подполковник приподнялся на локтях; откашлялся, отплевался и позвал Рябого: – Слышь, при­ятель!.. Подойди-ка сюда…

Если к непоседливому Скопцову простоватый тощий мужичок относился снисходительно, точно опытный наставник к молодому ученику, то вид и поведение крепкого вояки – почти его ровес­ника, опре­деленно внушали уважение.

Послушно приблизившись, тот присел рядом…

– Дружище… ты, говорят, все знаешь про местные порядки, – ле­гонько касаясь ладонью отбитых ребер, поморщился Всеволод. – Это правда?

– Есть такое дело. Давно тут проживаю.

– Тогда скажи-ка мне, кто среди заключенных стучит началь­ству?

Рябой деловито потер смуглый подбородок, воровато оглянулся и вполголоса доложил:

– Двоих таких товарищей знаю.

– Товарищей!.. – кисло ухмыльнулся пленный русский. – Ну, и что же за «товарищи»? Выкладывай как на духу.

– Один, значится, молодой парнишка, што днями мечет удобре­ние по полю. За свои доклады, видать, и получил шикарную рабо­тенку…

– Показать его можешь?

– А што его показывать? Вона он в пяти шагах лежанку обуст­раивает, – неприметно кивнул тощий мужик.

Барклай проследил за взглядом Рябого и спросил:

– Это, у которого бородка клинышком?

– Он самый.

– Отлично. Спасибо за ценную информацию. Ну, а кто же второй «доб­рожелатель»?

Пожевав губами, точно обдумывая последствия, тот с детской наивностью выдал:

– Вторым-то я буду.

– Ты?! – нимало удивился подобной прямоте спецназовец. – Вот это номер!..

– Так точно, – отчего-то по-военному отвечал допрашиваемый. Но сразу поспешил уточнить: – Вы тока поимейте на вид: мои док­лады имеют касательство тока качества работы на делянках. И… и особо сильно никого опосля моих… докладов еще не наказывали.

– Хм… – покачал головой Сева и переглянулся с Те­рентьевым, будто затевал что-то недоброе. – Занятно рассуждаешь. Впрочем, ладно – мужик-то ты, судя по отзывам моего друга, нормальный. Но смотри!.. – поднял он тяжелый взгляд, – болтанешь про нас лишнего – не проснешься. По­нял?

– Ну, енто вы зря, ей богу! – обижено пробормотал Рябой. – Што же я не понимаю – о чем можно, о чем ни-ни?! Я ж и сам сюды не по доброй воле попал.

– Ладно, не нервничай. На всякий случай говорю. Тогда послед­ний к тебе вопрос… Вернее, просьба. После ухода банды народ вер­нут в зем­лянки. Сможешь устроить так, чтобы мы втроем оказались в одной?

– Енто можно. Покумекаю и устрою.

– Договорились. Все, иди, отдыхай…

Проводив сутулую фигуру взглядом, Барк позвал Толика, и что-то сказал ему на ухо.

– Обоих? – тихо справился тот.

– Нет, пока одного. Молодого.

– Легко. Не вопрос…

Едва следивший за кострами дежурный подбросил в огонь дров и удалился за следующей порцией загодя нарубленных поленьев, Те­рентьев приподнял голову, медленно сполз с лежанки и скользнул к спящему неподалеку парню. Бесшумно подкравшись к вороху тряпья, воровато оглянулся и про­ворно – без лишних раздумий, навалился сверху крепким телом.

Парень с бородкой дергал ногами, головой; пытался освобо­диться… Но ладонь здоровой руки спецназовца намертво сдавила горло и сжи­мала до тех пор, пока стукач не перестал подавать при­знаков жизни.

Нащупав на всякий случай запястье, и убедившись в отсутствии пульса, Толик встал с обмякшего тела и пополз к Барклаю…

– Порядок, – шепнул он ему, вновь устаиваясь на не ус­певшем остыть лежаке.

– Следов не оставил? – справился командир.

– Ты прям как уголовник со стажем!.. – усмехнулся тот.

– Станешь тут уголовником!..

– Все нормально – чисто! Воротник у него хороший, высокий… В самый раз для такого дела – цела, надеюсь, шея – ни царапины, ни синяков.

– Молоток, – оценил усердие Всеволод. – Стало быть, просто за­мерз, как тот – вчерашний. А сейчас спать!.. Мы ничего не ви­дели…

Сам же, так и не сумев поудобнее устроить нывшее от боли тело, надолго окунулся в воспоминания о своей Виктории…

* * *

Узнав о решении развестись с Давидом, родители не стали ко­рить свою дочь, докучать нравоучениями. От богатства и устроенно­сти так просто не бегут, решили они. Должно быть, имелись на то веские причины.

– Отдохни, приди в себя, – посоветовала Вике мама, – а на работу устроиться успеешь – мы с отцом пока не бедствуем.

Они и впрямь не бедствовали – отец заведовал станцией техниче­ского обслуживания, мать служила в районной администрации. Деньги в семье водились – пару лет назад был достроен кирпичный особняк, и супруги перебрались в него из ветхого домишки, пока еще стоявшего по соседству этаким памятником деревянному зодчеству позапрошлого века.

– Вот снесу хибарку, – посмеивался глава семьи, показывая до­чери обновленный участок, – и тебе домищу на освободившемся месте справлю. Заживешь на славу, повстречаешь порядочного чело­века, замуж выйдешь, внуков и внучек нам нарожаешь… Так что не горюй – прорвемся!

«Не горюй – прорвемся!» – было любимым выражением ее отца.

И она под натиском любви и заботы понемногу оттаяла, хотя воспо­минания частенько тревожили, уносили в прошлое. Особенно тяжко приходилось бессонными ночами в просторной спальне, кото­рую ро­дители без раздумий и тотчас обустроили на необжитом пока втором этаже в день неожиданного воз­вращения единственной до­чери.

Кончик яблоневой ветви тихонько скреб по стеклу. Безветрие и тишина темной южной ночи вновь навевали грустные мысли. Глядя на мерцавшие в бездонной черноте неба слюдя­ные звезды, она вдруг припомнила, как исподволь зарождавшееся чувство к Всеволоду Барклаю побудило ее однажды провести некий экспери­мент – прове­рить вер­ность мужа – Давида.

В тот день они отмечали пятую годовщину супружеской жизни. Утром он преподнес ей безумно дорогой подарок – золо­тое кольцо с бриллиантом. Драгоценностями муж не баловал, но к вечеру ожида­лось множество гос­тей – прекрасный повод похва­статься щедростью, намекнуть на немалые доходы.

За­столье в их просторной квартире затянулось до поздней ночи. Давид изрядно вы­пил, тан­це­вал и флиртовал со всеми молоденькими девушками без раз­бора, изредка не надолго исчезая с кем-то из них из поля зрения…

Народ разошелся лишь к двум часам. А на огромном велюровом диване в гостиной осталась лежать спящей самая несдержанная в употреблении алкоголя – незамужняя Ирочка, живущая в квартире напротив и частенько заглядывавшая к ним на правах доброй соседки.

– И что мы с ней будем делать? – покачиваясь, недоуменно спро­сил супруг, с любопытством поглядывая на ровные бедра, едва при­крытые мини-юбкой.

Виктория не решилась поручить ему странствие с бесчувствен­ной ношей по длинному коридору, холлу и подъезду – он и сам-то едва стоял на ногах. Потому, долго не раздумывая, решительно ско­мандовала:

– Подними ее и подержи на руках. А я расстелю простыню, по­ложу подушку.

Узрев же, с каким желанием тот подсунул руку под ножки со­седки, с каким благоговением исполнил при­каз, внезапно подумала: «А не сыграть ли мне в одну занятную игру?..»

И, постелив постельные принадлежности, сыграла…

– Ну что же ты положил ее и стоишь, как истукан? – улыбнулась она, подхватывая со стола тарелки. – Раздень-ка человека – не в оде­жде же ей спать!..

– Раздеть? – ошалело переспросил банкир.

– А что в этом такого страшного? Конечно, раздень. Или не уме­ешь?..

Он пожал плечами, послушно присел на диван и начал медленно расстегивать пуговицы светлой блузки…

Вика курсировала из гостиной на кухню, разделенные высокой барной стойкой и осто­рожно наблюдала за происходящим. А пона­блюдать было за чем: даже занимаясь блузкой, Давид норовил при­коснуться и пощупать Ирочкины бедра, живот, грудь…

Покончив с посудой, Виктория потушила верх­ний свет, вклю­чила стоявший в углу экзотический торшер и, загадочно улыбнув­шись, отправилась в ванную принимать душ. Вернувшись, обнару­жила мужа все за тем же занятием – раздевал он девицу аккуратно и неторопливо, точно наслаждаясь каждой минутой доверенного дей­ства. Колготки были приспущены до коленок, лифчик с юбкой валя­лись на полу, тонкие трусики отчего-то съехали вбок…

– Ну, что же ты остановился? А дальше?.. – медленно подойдя к нему, спросила она.

Не смотря на изрядную порцию алкоголя, он пребывал в явной растерянности: молодое, незнакомое и абсолютно дос­тупное тело влекло, и в то же время обескураживала новизна поведения с непри­вычной лояльностью супруги.

Он послушно стянул колготки. На девушке остались одни тру­сики, и Давид в нерешительности замер…

– Смелее. Чего ты боишься? – обвила Вика руками мужскую шею. – Почему ты медлишь?..

Последний элемент одежды немного сполз вниз…

– Снимай же с нее все, милый! Смотри, какая она хорошень­кая!.. А потом мы ее слегка оде­нем, чтоб утром не возникло вопросов, – на­ткнувшись же на мутно-изумленный взор, поспешно пояснила: – Это мой подарок к нашему юбилею. Ты же не поскупился, преподнеся мне такое чудесное колечко! И я должна тебя чем-то отблагодарить, верно?..

Последний довод оказался для банкира решающим. Прикусив губу, он кивнул, и трусики, соскользнув с Ирочкиных ног, упали на пол.

– Ну, и как она тебе?

– Ничего… – сдавленно прохрипел супруг, пялясь на выбритый лобок.

Но и на этом Виктория не остановилась. Ей было плевать на пья­ную соседку – интересовала верность близкого человека.

– Можешь потрогать ее, погладить – я не возражаю, а значит, это не будет твоей изменой, правда?..

И, окончательно уверовав в прямоту поведения жены, он рассла­бился, простер вперед руку, за­нялся упругой гру­дью. Вика присела на край дивана, осторожно приподняла и согнула в коленке правую ножку спящей Ирочки, слегка отвела в сторону и… содрогнулась, уз­рев загоревшийся взгляд Давида.

Не выдавая, однако, рвавшегося наружу возмущения, она игриво предложила:

– И здесь поласкай, не бойся – она очень крепко спит и не почув­ствует…

Спустя минуту, расстегивая ремень его брюк, подбадривая и осыпая поцелуями, Виктория чувствовала, насколько молодой муж­чина, трепетно прикасавшийся к чужой плоти, возбужден, сколь не­истово взыграло в нем желание. Голая Ирочка лежала перед ним с широко раскинутыми бедрами – окончательно осмелев, левую ножку он аккуратно пристроил на спинку дивана сам. Сидя перед ней в при­спущенных брюках, Давид рассматривал и поглаживал ее прелести и… почти не обращал внимания на жену. А жена, незаметно и горько усмехаясь, все еще обнимала его и ждала развязки своего экспери­мента.

Она стащила с него брюки, сама расста­лась с легким халатиком, обнаженной уселась поближе, но… тщетно – лишь делая вид, что не забыл о ней, он всецело был поглощен совсем другой женщи­ной. И даже взобравшись на супруга сверху и ощущая желанную бли­зость, молодая женщина не смогла окончательно отвлечь, вернуть к себе его внимание. Одна мужская ладонь лежала на талии жены, а вторая про­должала сновать между Ирочкиных стройных ножек…

– Оставь ее в покое! – наконец, требовательно зашептала Викто­рия, – разве тебе не достаточно меня?..

Тот резко отдернул руку, но через минуту она снова поползла вверх по чужим бедрам, снова ощупывала округлые ягодицы…

Внезапно пьяная девица что-то пробормотала во сне, брыкнула ногой и очень кстати перевернулась на живот. Испугавшись ее дви­жения, Да­вид переключился на Вику и вскоре тяжело дышал, то ли имитируя, то ли и впрямь подбираясь к завершающему действу…

«Скорее, просто делал вид!.. – печально усмехнулась девушка, не замечая катившихся по щекам слез от давней обиды. Звезды друже­любно под­мигивали с ночного небосвода, а воспоминания продол­жали мучи­тельную пытку. – Конечно, инсценировал получаемое удо­вольствие, пылкую страсть, оргазм… А сам только и ждал удобного момента, когда я отлучусь из гостиной».

Да, именно так оно и случилось. Спустя четверть часа, выйдя из-под тугой струи душа, Виктория осторожно выглянула из ванной и узрела куль­минацию своей отчаянной затеи – лежащая на диване Ирочка, подобрала под себя коленки и постанывала в пьяном бреду; Давид стоял сзади и, обхватив руками ее талию, пыхтел в уни­сон мо­нотонным движе­ниям…

«Нет… Барклай совершено иной! – вдруг помимо желаний, сама собой накатила теплая волна. Слезы быстро высохли, печальная улыбка сменилась радостной. – Мы не успели признаться друг другу в любви, но сколько у него было возможностей затащить меня в по­стель! И ни разу он не осмелился сделать это, даже когда ос­тавались наедине, когда пили шампанское в гарнизонной квартирке и обста­новка к тому располагала. И насколько он поразил меня тем давним откровением, в маленьком уютном кафе…»

– Секс с нелюбимым человеком – есть заурядная механика, не привносящая в душу света, – мягким баритоном говорил Всеволод, не решаясь поднять на милую собеседницу взора – слишком уж дели­катной темы случайно коснулся долгий разговор. – Симпатия, дружба, легкое приятельство – не подходящее для близких отноше­ний основание. Только любовь! Таково мое убеждение, Виктория. Веро­ятно, оно покажется старомодным и вызовет насмешку, но…

Там – за столиком в кафе она промолчала. Нет, не старомодными и смешными представлялись ей убеждения этого сильного, невозму­тимого и уве­ренного в себе мужчины с тяжелым пронзительным взглядом зелено­вато-ко­ричневых глаз. Они казались чересчур уж правильными, если не ска­зать идеальными. Ныне, уже лучше зная Барклая и многократно убе­дившись в честности немногословного офицера, она непре­менно бы ответила. За сии принципы любая нор­маль­ная женщина, познав­шая горечь предательства и научившаяся ценить настоящее ЧУВ­СТВО, пошла бы на край света.

И вновь по ее щекам покатились слезы. Теперь от той страшной мысли, что, возможно, никогда уж боле не увидит Всево­лода…

Способ девятый

20–21 декабря

Трое суток Барклай со Скопцовым приходили в себя после пока­зательной экзекуции перед строем. Чуть занималась утренняя заря, с трудом поднимались, через силу запихивали в себя куски черствого хлеба и, покачиваясь, шли на работы – ни на какие поблажки после наказаний надеяться не стоило. Однако времени подполковник даром не терял – спал ночами по привычке мало и, ворочаясь, тщательно обдумывал план побега.

Как и планировалось чеченским амиром, в назначенный день банда снялась и ушла в сторону Панкисского ущелья. Внезапная смерть молодого парня с бородкой великого резонанса в лагере не вызвала – слишком уж лютые по но­чам стояли морозы и, пошептав­шись, народ скоро позабыл о нем. Пару дней, правда, плечистый Ле­ван подозрительно косил на новых подопечных, да нездоровый вид всех троих, вероятно, не давал по­вода считать их причастными к про­исшествию…

Вскоре после ухода из лагеря боевиков Всеволод знал, что нужно делать. План прора­батывался им ночами, но имелись в нем, к сожале­нию и белые пятна преог­ромного раз­мера. В одном он был твердо уверен: для начала под покровом ночи следовало выбраться из зем­лянки и незаметно добраться до колючей проволоки…

Рябой выполнил обещание – оба спецназовца и вер­толетчик оби­тали в одном убогом жилище. Рядом с ними пустовало четвертое спальное место, сам же Рябой снова обосновался в облюбованной ра­нее землянке. Все это весьма устраивало подполковника для тайного осуществления заветной мечты.

В ночь с двадцатого на двадцать первое декабря поднялся жут­кий ветер, принесший с черноморского побережья оттепель с низкой облачностью и обиль­ным снегопадом.

– Подъем, Толик! – негромко скомандовал Всеволод в середине ночи, – подходя­щая нынче погодка. Пора браться за дело! – И, рас­толкав крепко спящего Скопцова, прика­зал: – Одолжи-ка нам, братец, свою «фирмен­ную» ложку.

Тот нащупал в темноте потянутую ладонь спецназовца и вложил в нее старую погнутую ложку из нержавеющей стали.

– Толик приступай. И постарайся без шума, – распорядился Барк, передав ему единственный инструмент.

Пока Терентьев ковырялся у выхода, пытаясь с помощью просу­нутой в щель длинной вещицы отодвинуть задвижку, вертолетчик окончательно проснулся и вник в значимость происходящего.

– Ты все продумал, Всеволод? – настороженно спросил он.

– Почти. Чуть позже нам понадобиться и твоя помощь…

Капитан быстро справился с задачей и слегка приоткрыл дверь, пропустив внутрь полоску слабого света от ближайшего прожектора.

– А теперь слушайте внимательно… – прошептал подполковник, обняв приятелей.

И подобно изложил им план проникновения за пре­делы обнесен­ного забором периметра.

Поначалу Макс с легкостью предугадывал и читал замысел офи­цера спец­наза. Выбравшись из землянки и снова заперев снаружи ще­колду, они друг за другом поползли по рыхлому мокрому снегу к южной сто­роне пе­риметра – там не было калитки, следовательно, от­сутствовал и по­сто­янный пост. Патрули, разумеется, появлялись, да улучить мо­мент ме­жду редкими в непогоду обходами не представ­ляло великой слож­но­сти.

Далее ползший первым Барклай, подобрал две толстых обломан­ных ветром ветви; метров за двадцать до колючки приказал всем за­таиться, чудом приметив идущих парней с висевшими на плечах ав­томатами. Укрываясь от ветра и летевшего навстречу снега, те молча брели по тропе, дер­жа на ко­ротком поводке лохматого пса. Патруль проследо­вал вдоль заграждения и исчез в темноте за деревьями…

Пролежав на всякий случай без движения еще пару минут, Все­волод осмотрелся и рванул к забору. Упав возле заграждения, он ловко подцепил нижнюю проволоку торцом палки, воткнул нехитрое при­способление в снег; аналогичную манипуляцию проделал и со второй ветвью, но в метре от первой. Теперь колючка нависала над сугробом сантиметров на тридцать. Призывно махнув друзьям, спец­назовец откинул из-под проволоки снег и велел по очереди выби­раться наружу.

Ориентируясь по нескольким тускло мерцавшим в снегопаде прожекторам, командир отвел группу метров на триста от забора и… резко повернул к перепахан­ному полю. Трое беглецов достигли план­тации и опять стали под­ворачивать влево, огибая лагерь уже с вос­точной стороны…

И с этого момента Максим напрочь перестал понимать ход его мыслей. «Почему он ведет нас таким замысловатым маршрутом? За­чем мы кружим у этого проклятого лагеря, вместо того, чтобы прями­ком уби­раться подальше, к примеру – на север?! – взбираясь по склону, удивлялся майор. Он шел вторым – впереди маячила спина Барклая; замыкал шествие осторож­ный Те­рентьев. – Возможно, под­полковник ведет нас к той тропе, по которой их привела сюда банда. Но для чего?! Ведь разумнее было бы не накру­чивать виражи, а сре­зать путь по ущелью. Бред какой-то!.. Могли ока­заться уже в кило­метре к се­веру…»

Пашня давно закончилась, они медленно продвигались вверх по глубокому снегу. И вскоре Скопцов не выдержал:

– Всеволод, мы сейчас упремся в площадку с самолетами. Ты помнишь, что ее тоже охраняют? Не лучше будет обойти это место сторо­ной?..

– Зачем же нам его обходить?! – усмехнулся тот. – Мы прямиком туда и чешем.

– Не понял… За каким чертом?!

– Наверху стоят самолеты, верно?

– Ну и что?..

– Макс, ты ведь летчик. Так какого хрена нам петлять по горным тропам, рискуя быть перехваченными грузинскими «друзьями» или их чеченскими куна­ками, вместо того, чтобы преспокойно отсюда улететь?

От неожиданности сего заявления молодой человек на какое-то время по­терял дар речи.

– Сева… ты в своем уме?! – забыв о всякой субординации и раз­нице в возрасте, изумленно пробормотал он.

– В своем. А в чем ты узрел проблему? – все так же сдержанно отвечал тот.

– Во-первых, я вертолетчик. Понимаешь – вер-то-лет-чик! И ни­когда в жизни не управлял самолетами. Во-вторых, там до чертовой страсти охранников и обслуги! В-третьих, ты представля­ешь, сколько должно быть выполнено условий, чтобы хотя бы один из тех трех драндулетов, что я видел наверху, смог взлететь?..

– И сколько же?

Майор с жаром принялся загибать пальцы:

– Исправ­ные двига­тели, управление и электросистема для за­пуска; наличие на борту то­плива, масла и аккумуляторов… И, нако­нец, подними го­лову и посмотри вокруг!!!

Барклай огляделся по сторонам…

– Да ты не врагов за кустами высматривай! Ты на погоду полю­буйся!! – продолжал возмущаться пилот. – Даже если нам удастся ка­ким-то чудом оторваться от земли, то свернем шею раньше, чем ус­пеем этому обрадоваться!..

– Согласен – погодка дрянь. Так тебя разве только в хорошую учили летать?

– Да в таких метеоусловиях летают одни самоубийцы! Вернее, не летают, а лишь пытаются!..

– Ну, вот что, Макс, – остановившись, решительно оборвал его подполковник. – Довольно истерик! Другой возможности свалить от­сюда у нас нет, и не предвидится. И потом… Ты ведь сам напраши­вался побыстрее и подальше убраться из этого лагеря. Верно?

– Напрашивался… но я не думал, что ты изберешь такой спо­соб!..

– Послушай, дружище, ты всегда производил впечатление вполне управляемого и разумного парня. Так не порть обедню и дальше.

Потупившись, Скопцов молчал…

– Тебя на самом деле нужно вытащить отсюда как можно быст­рее. И ты обязан нам с Толиком в этом помочь. Согласен?

– Ладно, попробую. Хотя большой разницы не вижу: сломать башку этой ночью на «Фармане» или ждать расстрела в лагере.

– Так-то оно лучше – уже похоже на мужское поведение. Во­просы есть?

– Нет.

– Тогда вперед!..

Сева повернулся и тем же решительным шагом продолжил вос­хождение. Максим вздохнул и обреченно поплелся следом. Спорить с опытным во­якой не хотелось, но и веры в успех авантюрного замысла далекого от тонкостей летной работы человека не при­бавилось…

Погода продолжала портиться с каждой минутой. Порывы ветра все чаще достигали ураганной силы, принося с юга все новые и новые снежные заряды. Вероятно, в море сейчас опять бушевал такой же шторм, как и тот, что унес жизни Палыча и Андрея.

Беглецы осторожно подобрались к краю площадки, присели на кор­точки за небольшим снежным бруствером. Слева – там, где нахо­ди­лись убогие строения, виделся единственный огонек – должно быть, светилось оконце вагончика охраны. Место стоянки самолетов тонуло во мраке…

– Толя, прошвырнись, осмотри, на всякий случай, – шепнул Барклай.

Однако тот отчего-то не прореагировал на приказ; оглядываясь назад и настороженно вслушиваясь, приглушенно произнес:

– Барк, по нашим следам кто-то идет…

* * *

Ему и впрямь удалось стереть из памяти строптивую девицу, гордо бросившую в клубе: «Извините, но мы уже уходим…»

В свободное от служебных обязанностей время Скопцов мало появ­лялся в городке – жизнь, как всегда, текла мед­лен­но и разме­ренно. Старые гарнизонные подружки нет-нет, да и за­бредали – поси­деть за кухонным столом, уютно осве­щенным сви­сающей с потолка оранжевой лампой; выпить хорошего вина, побол­тать, а заодно ос­таться на ночь – согреть на широком ди­ване обаятельного и острого на словцо хозяина однокомнатной квартирки.

Торопливые будни тоже были под завязку заняты другим: частые вы­леты в сосед­нюю Чечню; но­вые заботы командира звена и прочая ар­мейская суета… Настя днями пропадала в метеослужбе; вздорная особа – очевидно, ее младшая сестра, скорее всего, сидела дома или разъезжала по югу Ставропольского края, осматривая ку­рортные дос­топримечательности. Одним словом, ве­роят­ность пе­ресе­чения Макса с двумя кра­сотками, своди­лась к нулю.

Лишь од­нажды, ти­хим летним ве­чером капитан подошел к клубу с намерением по­ви­дать по какому-то делу при­ятеля – незабвенного Алексея…

Внезапно, кто-то, подойдя сзади, закрыл ладонями его глаза.

«Лешка стервец!.. – пронеслась первая мысль, и он хотел уж было ляп­нуть что-то залихватское, матерное, пихнув при этом локтем в брюхо, как вдруг по­нял – слишком уж нежные для оболтуса-одно­кашника ручки. Осто­рожно сняв их, повер­нулся… Пе­ред ним с радо­стной улыбкой на лице стояла Ана­стасия, за ней – чуть поодаль, юная, очарова­тельная незна­комка.

– Привет Максим, – улыбнулась мо­лодая жен­щина и, прибли­зившись, вполголоса попро­сила: – не сер­дись, пожалуйста, на нашу девочку – она все это время только о тебе и ду­мает…

Решительно подведя ее ближе, она представила их друг другу:

– Моя сестра – Александра. А это – Максим Скоп­цов. На­стоя­тельно ре­комендую, нако­нец, познако­миться.

– Очень приятно, – кивнул пилот, но, испы­тывая неловкость, не знал, что же делать дальше.

– Ты ведь сегодня не торо­пишься? – лукаво спро­сила Настя у смущенной девушки, помогая давнему приятелю выйти из за­труд­ни­тель­ного по­ло­жения.

– Нет, – ответила та, пряча взгляд и покры­ваясь румянцем.

– Ну и славно! Пойдемте в зал…

Они вошли в клуб и сме­шались с толпой ве­селя­щихся людей…

– Я буду дожидаться мужа, а вы потан­цуйте, – подзадорила Ана­стасия и, неожиданно соеди­нив их руки, шепнула: – дове­ряю тебе Сашеньку на весь вечер.

Младшая сестра бросила на нее последний, умаляющий, расте­рянный взгляд и ос­торожно высво­бодила ладонь. Неко­торое время парочка стояла в молчаливой растерянности, но при пер­вых же ак­кордах мед­лен­ной музы­ки, словно из-под земли вырос, черно­усый капитан Мак­судов.

Вос­торженно пялясь на краса­вицу, на­чаль­ник ав­то­парка с еле улови­мым вос­точным ак­центом обра­тился к Скопцову:

– Разрешите пригласить вашу даму?

«А не крутануть ли нам ру­летку? – по­думал летчик и, пожав пле­чами, возражать не стал:

– Пожалуйста, если дама не возражает.

Обворожительная барышня, даже не взгля­нув на подошед­шего претен­дента, встала еще ближе – почти при­жалась и сама нашла руку Максима. Столь своеобразно выраженное же­ла­ние ос­таться с ним весьма пора­зило молодого человека. Он внима­тельно посмотрел на нее и решил в дальнейшем воз­дер­жаться от жесто­ких игр в фата­лизм, тем более что пе­ред застенчивой спут­ницей еще пред­стояло за­гладить вину.

– А мне ты не откажешь?

Вместо ответа Александра опус­тила руки на плечи кавалера…

Обнимая девушку, он ощу­щал трепетное дыха­ние, чувствовал ще­кой при­косновение ее дивно пахнущих во­лос. Чуть скло­нив голову набок, она мол­чала, и все же что-то выда­вало легкое беспокой­ство.

Чтобы немного разрядить обста­новку, Скопцов тихо прошептал парт­нерше на ухо:

– Я должен перед тобой извиниться…

– Нет-нет! – тут же отозвалась она. – Это вы простите меня за тот поступок.

– Ты поступила вполне объяснимо, – не сдержал он улыбку и почти серьезно доба­вил: – только одного я сейчас не по­ни­маю…

Та вопросительно и с тревогой заглянула ему в глаза.

– …Почему ты называешь меня на «вы»? – закончил пилот и уловил ее облегченный вздох.

* * *

– Сиди здесь, – озабоченно бросил пилоту подполковник, и оба спецназовца момен­тально растворились в темноте.

Внизу – метрах в двадцати, послышалась возня, чей-то короткий вскрик. Сомнения и страхи мучили Скопцова до тех пор, пока не поя­вились знакомые фигуры, волокущие под руки какого-то нескладного человека.

– За нами увязался, идиот, – прошипел Терентьев.

Перед майором появилось лицо насмерть перепуганного Рябого.

– Ты, какого черта сюда приперся? – не сдерживая раздражения, вполголоса возмущался Всеволод.

– Вы што же затеяли-то, мужики? – слабо защищался тощий му­жик. – За енто дело тута беспощадно расстреливают!

– А то без тебя не знаем!

– Мы, положим, домой собираемся – закончилась горящая путе­вочка в ваш «пионерский» лагерь. А вот из-за тебя, мля, все мо­жет рух­нуть!..

– Вы ж пропадете тута без меня…

– Мы с твоей самодеятельностью пропадем! – тряхнул его за рваную одежку Барклай.

– Ладно, парни, чего теперь выяснять? – сжалился над приятелем Максим. – С нами побежишь или здесь гнить останешься?

– Што ж мне выпадает при таком раскладе?.. – вздохнул тот. – Ен­тоть они вас поутру хватятся, а злобу-то на мне и выместят – спро­сят: почему молчал? Придется таперича с вами мы­каться.

– Хорошо, – поморщился Всеволод. – Но запомни: еще одна по­добная выходка, и я сам обучу тебя хорошим манерам.

– Мужики, нас ведь все одно догонят, – жалостно запричитал Ря­бой. – Чай, не мы первые! И раньше бедовым ухарям удавалось уд­рать с территории, да што с ентого толку – да­леко до утра не уйдем! С соба­ками-то они нас живо по следу настиг­нут! Нихто еще отсюдова не уходил живым, понимаете – нихто!!

– Не каркай. Знаешь, как у нас в спецназе говорят? – не­громко осадил его подполковник. – Делай, что должен, и будь что будет!

Работяга шмыгнул носом и умолк. Де­ваться было некуда – вер­нуться в лагере означало подвергнуть себя смертельному риску.

Толик отправился на разведку. Старший группы, между тем, об­ратился к пилоту:

– Действуем следующим образом: мы с Толиком прикрываем, а вы с Рябым шарите по самолетам – выбираете исправ­ный.

– Сева, прежде всего, нужны аккумуляторы, – вытирая лицо от налипшего снега, устало пояснил майор. – Зимой их на борту не ос­тавляют, значит, надо искать где-то в теплом помещении. Не исклю­чаю, что их хранят и подзаряжают от какого-нибудь автогенератора поблизости от охраны.

– Ну, вот наконец-то слышу конструктивную речь. Так бы сразу и сказал. Тогда мы с Терентьевым аккуратно наведаемся к их жи­лищу, а ты все равно зай­мись самолетами – проверь все ли крылья на месте, колеса… – улыб­нулся Барклай, стараясь подбодрить вер­толет­чика.

– Во-первых, не колеса, а шасси. Во-вторых, эти «дельтапланы» зимой в лыжи «переобувают». А в-третьих…

Но озвучить третью умную мысль Скопцову не удалось – откуда-то из снежной карусели вынырнул капитан.

– Никого. Следы хоть и быстро заметает снегопадом, но, похоже, грузины в такую погоду вообще не выходят на улицу, – вполголоса доложил он о своих наблюдениях.

– Так я и думал – надеются на лагерную охрану, – довольно кив­нул старший. – Все парни, начинаем работать по утвержден­ному плану: мы за аккумуляторами, вы – к самолетам.

– А-а, как же охранники и обслуга? Разве они нам не помешают взлетать?

– Естественно помешают – изрешетят и самолет, и нас за семь секунд, как только услышат звук работающего мотора. Но ты не загру­жай, Макс, голову нашими проблемами. Твое дело – рулить штурва­лом. Вперед!..

– Ну и хлам!.. – проворчал Скопцов, различив впереди выстроен­ные в ряд три Ан-2, – Должно быть, эти «ком­байны» все еще летают в самых «развитых» странах мира. Ки­тайцы их на­рекли «Юнь-2», ко­рейцы, кажется – «Ань-2»… Интересно, как их называют в Грузии?

– Нам нужно поторапливаться – скоро начнет ­светать, – поежи­ваясь от пронизывающего ветра, напом­нил Рябой. – В лагере через час-другой объявят подъем и нас хва­тятся – они знают, что мы далеко не ушли. С собаками-то быстро найдут…

Слова пожилого приятеля заставили пошевеливаться.

– Совсем ты, видать, не дружишь с животными, – попытался он пошутить на ходу.

Но тот нервно повел плечами и вполне серьезно отвечал:

– Не люблю я собак – боюсь. С детства почему-то боюсь.

– В этом вопросе я с тобой солидарен – и мне больше ухожен­ные, ласковые кошечки нравятся.

– Домашние, што ль?..

– Нет, скорее дикие. Длинноногие, с роскошными волосами и гладкой кожей.

– Енто что ж за порода такая?! Иностранная?..

– Почему же – их в каждой стране пруд пруди! Интернациональ­ная, в общем, порода.

– Не слыхивал о такой.

– Экий же ты непонятливый! Ну… это которые ласково мурлы­кают, когда их трахаешь.

– А-а-а… – протянул Рябой. На лице, наконец, мелькнула улыбка.

Оказавшись возле первого в короткой ли­нейке «куку­рузника», молодой человек быстро обошел его со всех сторон и по­дергал ручку овальной дверцы. За­перто…

– Так… так… – стал быстро соображать он. – Пока я вскрываю этот гроб, пройди в ту сторону, – указал он рукой направление, от­куда дул ветер, – и посчитай, какая в нашем распоряжении дистанция для взлета.

– А-а… как ее посчитать?

– Это гораздо проще, чем выращивать коноплю – считай шаги до ближайшего препятствия. До деревьев, вагон­чиков или… что там еще может быть? Одним словом, до края пригодной для взлета площадки. Усек?

– А то!

– Тогда вперед – мушаобс!..

Во всей этой сумасбродной затее Макса слегка успокаивало лишь одно – ле­тающей этажерке для взлета вовсе не требовалась длинная полоса. А при таком ураганном встречном ветре для раз­бега вполне хватило бы и сотни метров сво­бодного ровного пространства. О том, что же с ними произойдет дальше, ему сейчас думать не хоте­лось…

«Кажется, двери подобных сельскохо­зяйственных трудяг запира­ются на ви­сячие замки, продетые сквозь самодельные дюралевые дужки», – вспоминал плен­ный офи­цер и ша­рил рукой вдоль кромки дверцы. На стоянке училищного аэродрома он когда-то рассматривал подобный экспонат…

Так и есть – слева бол­тался небольшой амбар­ный за­мок. По­кру­тив нена­дежную систему из стороны в сторону, он легко оторвал за­мок вместе с тонкими скобами. Дверца поддалась, и вскоре пилот оказался в чреве пассажирской кабины.

– Такой же колотун, как и снаружи, но ветра, слава богу, нет, – бормотал Максим, пробираясь меж кресел вперед.

Он нико­гда не летал на подобной технике с поршне­выми бензи­новыми двигате­лями, более того – даже ни разу не си­дел в пи­лотской кабине и не имел представления о порядке запуска «посу­до­моеч­ного агрегата». Усевшись в левое командирское кресло, майор с большим трудом, почти в кромешной тьме отыскал тумб­лер включе­ния акку­муляторов...

Но… сеть была обесточена – никакие манипуляции с тумблером результатов не дали.

– Придется ждать Севу с Толиком, – сорвался он обратно к вы­ходу. – И Рябого с докладом о размерах площадки.

Несколько раз летчик обошел самолет, детально ощупывая его борта, пытаясь рассмотреть в темноте наполовину стертые надписи и разыскивая заветный лючок, открывающий доступ к аккумулятор­ному отсеку. Наконец, у хвоста по левому борту, почти под стабили­затором, нужная крышка нашлась, и он при­нялся ждать товари­щей…

Первым вернулся Рябой.

– С ентой стороны стоят кедры. На самом краю площадки, – ме­шая слова с тяжелым дыханием, пояснил местный «ветеран труда». – До них метров двести от­сюдова. А за деревцами сразу, значится… обрыв. Пропасть – дна не видать.

– Понятно. Если не разобьем самолет о деревья – обрыв нам не страшен, – хлопнул его по плечу Скопцов и спросил, подводя к хво­сту Ан-2: – Пощупай-ка вот этот лючок. Сможешь отвинтить запоры?

– Струмент бы нужен…

– Держи, – вынул он из кармана «золотую» ложку. – А потом ос­торожно сними с самолета носовой чехол…

Разделившись, спецназовцы приближались к домику охраны с разных сторон. Обойдя кругом на безопасном удалении несколько при­земистых строений, Барклай с Терентьевым встретились.

– Все внутри, – прошептал капитан. – И следов не видно.

– Похоже на то. И собак вроде здесь не держат.

– От кого им тут технику-то охранять? От горных козлов что ли?..

– Признаться, я не очень-то и надеялся повстречать на стоян­ках бодрствующих часовых, – согласился подполковник, – все внимание местного командова­ния занимает лагерь с пленниками, а на пло­щадке, по их мнению, нет смысла прояв­лять бди­тель­ность.

– Согласен.

– А генератор гудит в соседнем, темном вагончике – прислу­шайся…

– Точно, – кивнул Анатолий.

– Вот и отлично. Не хотелось бы раньше времени связываться с охраной и поднимать шум. Пошли…

Две тени скользнули к домику, откуда доносился мерный рокот. Дверь была заперта на обычную задвижку и распахнулась без особых усилий. Изнутри пахнуло бензи­ном, выхлопными газами…

Терентьев обо что-то запнулся; упала и покатилась по деревян­ному полу какая-то пустая посудина…

Офицеры на минуту замерли, прислушались…

Нет, вроде никто не услышал.

– Тепло, только ни хрена не видно, – виновато зашептал капитан.

Напоминать об осторожности было излишним – оба прекрасно осознавали степень риска.

– Шарь на ощупь, – подсказал Всеволод. – Я думаю, они похожи танковые…

– И такие же тяжелые. Блин…

Поиск продолжался недолго. Вскоре один из них наткнулся на несколько металлических контейнеров с закругленными углами, стоящими вряд вдоль стены – неподалеку от гудящего генератора.

– Кажись, нашел. Раз, два, три… Целых восемь штук!

– Макс сказал: нужно всего два. Вытаскиваем из вагончика по одному.

– Мля, килограммов сорок!.. – проворчал молодой спецназовец, подхватывая неподъемную ношу здоровой рукой.

– Меньше. Это тебе после «калорийной» баланды мерещится. Понесли…

Схватив за неудобные ручки первый, они выволокли аккумуля­тор на улицу; вернувшись, взялись за второй. Через пару минут, тихо матерясь, несли драгоценную находку к самолетам. Один аккумуля­тор покоился у подполковника на плече, другой они тащили вместе…

У ближайшего «кукурузника» их с нетерпением поджидали при­ятели.

– Суйте по одному сюда, – без промедления указал Скопцов на зиявшее в борту открытое чрево какого-то открытого лючка.

Заветный тумблер, заставил радостно вспыхнуть на при­бор­ной доске лам­почки несколь­ких табло.

– О! Факир сегодня трезвый! – возрадовался летчик, но тут же озаботился и про­бормотал, вы­су­нув голову в открытую, сдвижную фор­точку: – Как бы нас не выдали борто­вые огни!.. Нет, не горят. Те­перь прове­рить топ­ливо…

Быстро разобравшись в надписях, он щелкал автоматами за­щиты сети на цен­тральном пульте – включил под­свет па­нелей; затем, пооче­редно ставя в верхнее положение переклю­чатели, «ожи­вил» самый нужный на данном этапе прибор – топливо­мер. Дернувшись, его стрелка за­мерла, даже не дотянув до де­ления «100» лит­ров.

– Вашу нищую мать! – ругнулся майор и, встав с кресла, вы­клю­чил питание. – Я не знаю, парни, ка­кой у этих «дельтапла­нов» расход топлива, но в лю­бом слу­чае ста литров хватит минут на тридцать по­лета – боюсь, и до нашей границы не дотянем.

– Что будем делать? – полагаясь на опыт Скопцова, поинтересо­вался Барклай.

– Необходимо проверить другие самолеты. Если в осталь­ных баки сухие – вернемся сюда. Пошли, парни…

Спрыгнув в снег, он побежал к следующей «Антошке». Рябой последовал за ним и без напоминаний взялся открывать ложкой такой же лючок в борту. Спецназовцы уже вынимали из первого самолета аккумуляторы…

Во второй ма­шине бензина ос­тавалось чуть больше ста лит­ров.

– Пока запустим, прогреем, взлетим… Все равно мало! Но будем иметь его ввиду – по крайней мере, на сотню километ­ров улизнуть уда­стся, – выключая питание, снова поднялся из командирского кресла Макс. – Проверим последний…

И все же им повезло – стрелка топливомера третьего Ан-2, изде­вательски покачиваясь, за­мерла аккурат между цифрами «200» и «300».

– Отлично! – возрадовался стоящий в проходе между двух пи­лотских кресел Барклай. – Сколько тебе нужно времени для подго­товки к запуску?

– Точно не могу сказать, Сева. И не знаю, готов ли этот агрегат к полету. К тому же, надо хорошенько осмотреться, найти и изучить необходимое управление…

– Ладно, изучай. И постарайся побыстрее! Как только будешь го­тов – дай ко­манду – нам еще нужно успеть разжиться оружием и разо­браться с охраной…

Максим спешно проделал уже знакомые манипуля­ции – осветил слабым светом панели и принялся читать таблички и надписи у при­боров, тумблеров, кнопок – благо все надписи так остались на рус­ском… Уст­ройство и особен­ности работы бензи­новых моторов он, разумеется, знал, однако требо­валось оты­скать нуж­ные ручки и ры­чаги, уяснить порядок запуска и управления.

– Похоже на бензокран, – отрешенно бубнил он, разгля­дывая и пере­клю­чая какую-то штуковину под левым локтем, – теперь вклю­чить все авто­маты защиты, кроме освещения и бор­товых ог­ней…

Помня о потрясающей капризно­сти поршневых движков, Скоп­цов отыскивал ручки каких-то насосов и делал по несколько на­жа­тий, закачи­вая, как полагал, топливо в карбюратор.

– Так… эта хрень напоми­нает маг­нетто. По­ставим его пере­ключа­тель сюда. По­моги мне Гос­поди, за­пустить убогий «Фар­ман»!.. Оста­лось найти стартер…

– Глянь вот сюда – не она? – подсказал спецназовец, указывая на какую-то рукоятку, торчащую из приборной панели ко­мандира эки­пажа.

– Верно – он, – кивнул летчик.

Но сложности на том не за­кончились. Когда, каза­лось, все для запуска было подготовлено, Макс решил проверить сво­бодный ход штурвала и педалей. Тут-то и выясни­лось, что управле­ние чем-то за­фикси­ровано. В кабине никаких признаков блоки­рато­ров не обнару­жилось и при­шлось в спешке снова покидать ка­бину, дабы ос­мотреть самолет сна­ружи…

– Вот в чем дело! – едва не вос­кликнул во весь го­лос от радости майор.

На рулях высоты и поворота стояли металли­ческие стопоры, огра­ничивающие их движение при силь­ных поры­вах ветра. Сняв ме­шавшие железяки, и совершив на всякий слу­чай еще один обход во­круг Ан-2, пилот убедился в от­сутствии сто­поров на других плоско­стях. Не задерживаясь, он вер­нулся в пилот­ское кресло и с удовле­творением про­верил ход, сво­бодных отныне, ор­ганов управления. Те­перь, кажется, можно было приступать к запуску. И, ощущая неимо­верное внутреннее напряжение, Скопцов реши­тельно выдохнул:

– Все, Сева, разбирайтесь с охраной – кажется, я готов.

– Понял. Услышишь пер­вые выстрелы – заводи без промедле­ния!..

Ветер все так же бушевал, бросая из стороны в стороны охапки мокрых снежных хлопьев, а два спецназовца вновь с разных направ­лений осторожно приближались к вагончику со светившим в ночи окном. Оставаясь на безопасном расстоянии, подполковник медленно пробрался вдоль жилища, всматриваясь в желтоватое пятно и пытаясь определить количество бодрствующих людей внутри. Но все попытки рассмотреть что-либо за окном оказались напрасны – запотевшее из­нутри стекло было к тому же изрядно залеплено снегом.

«Двигаемся к двери» – просигналил он Толику.

Встретившись у короткой металлической лесенки, капитан с подполковником приготовились к молниеносному штурму – других вариантов обезвредить охрану в голову не приходило.

Не сговариваясь, они заняли свои места: Терентьев с подвязан­ной нездоровой рукой должен резко открыть дверь; Барклай врыва­ется первым и начинает крошить кулачищами челюсти тем, кто не спит. Анатолий идет следом на подстраховке. Данным способом им уже не раз приходилось пользоваться, когда руководство бросало под­разделение на нелюбимую многими спецназовцами работу – зачи­стку мирных селений.

Капитан нащупал дверную ручку, мягко, но крепко взялся за нее здоровой рукой; Всеволод напрягся, поставил одну ногу сразу на вто­рую ступень…

Ему оставалось лишь кивнуть сослуживцу.

И за миг до этой команды внутри послышались шаги и приглу­шенная речь на грузинском – кто-то собирался выходить из ва­гон­чика.

– Назад! – шепнул Барк.

Бежать за домик или прятаться времени не оставалось. Вы­ход был один – встать справа от входа. Дверь открывалась именно вправо, и покинувшие помещение охранники обнаружат их, по крайней мере, не в первый же миг. Это давало фору с небольшой на­деждой завалить хотя бы одного и завладеть оружием.

Отпрыгнув в сторону, офицеры прижались спинами к тонкой ме­талли­ческой, серебристой стенке.

Дверь со скрипом отварилась. Тусклый желтый луч вырвался на­ружу, осветив длинный снежный прямоугольник…

«Мля, наши следы! – ругнулся про себя Сева, глядя на вытоптан­ный пятачок перед лестницей. – Если обратят внимание – дело при­мет хрено­вый оборот!»

Грузин, спускавшийся по ступенькам первым, под ноги не взгля­нул – миновав крыльцо, сразу повернул в другую от спецназовцев сторону. Почти сразу от противоположного угла вагончика послы­шался журчащий звук. Второй, что-то мурлыкая под нос, последовал за ним.

А вот третий…

Тень от фигуры третьего охранника, заслонившего собой слабую коридорную лампочку, ненадолго задержалась в дверном проеме. За­тем мужчина поспешно спустился вниз и склонился, разглядывая следы. Старый добрый АК-47 при этом, начал потихоньку сползать с плеча…

Еще секунда, и он окликнет своих товарищей!

Спецназовцы прыгнули к любопытному горцу одновременно. Барк­лай со всего маху врезал подозрительному вояке ребром ладони в шею, Терентьев же мастерски выполнил подсечку.

В следующий миг автомат оказался в руках подполковника.

Двойной щелчок затвора; короткая очередь в темноту – куда ушли справлять нужду первые двое.

Команда Толику:

– Проверь, возьми оружие и добей!

И следующая размашистая длинная очередь – по вагончику, где, возможно, остались охранники с технарями.

На ходу резкий удар прикладом в голову лежащему; хруст че­репной кости…

Прыжок внутрь ва­гончика. Двое распластались на полу, один – раненный, копошится в углу – в руке «лимонка», пальцы судорожно цепляются за кольцо…

Еще одна короткая очередь; брызги крови по стене…

Два автомата подмышку; несколько подсумков с патронами; гра­нату в карман – сгодится.

И скорее на выход! Там уже слышится стрельба…

Из темноты навстречу появляется озабоченный капитан.

– Одного уложил, другой ушел вниз – к лагерю! – докладывает он.

– Хрен с ним! Охрана внизу и без того слышала выстрелы. Через десять ми­нут они будут с собаками здесь. Бежим. Теперь дело за Максом!..

– Палят! – ворвался в пилотскую кабину взволнованный Ря­бой. – Слышь, как палят?! И рядом, и снизу!..

– Слышу, не глухой… – проворчал Максим и повер­нул ру­коятку стар­тера в положение «Раскрутка».

Набирая обороты, завыл электро­двигатель. Озираясь по сто­ро­нам и оцени­вая создаваемый шум, беглец дождался, когда стартер выйдет на по­сто­янный режим, и крутанул рукоятку дальше – до бе­левшей надписи «Сце­пление». Винт дернулся и, сделав не­сколько оборотов, остано­вился – пер­вый запуск холодного и, по-видимому, долго сто­явшего без дела двига­теля не удался.

– Что у меня за жизнь пошла!? Одни об­ломы! – выругался Скоп­цов, выглядывая в сдвинутую форточку. – Чачу что ли в баки залили вместо бензина, придурки?..

Он сделал еще несколько энергич­ных движений насо­сами и опять повернул стартер…

Но и вторая попытка оказалась безуспеш­ной.

– Как бы нам не посадить аккумуляторы, – покачал головой майор. – Подождем минуту.

В это время он заметил две бегущие к самолету фигуры.

– Ну-ка глянь – наши?..

Рябой послушно исчез за дверцей, и тут же ввалился обратно, вместе с разгоряченным Барклаем.

– Ну что тут у тебя, Гастелло? Почему не запускаешь? – с ходу накинулся на пилота спецназовец.

– Дважды пытался. Движок, Сева, холодный – пока не получа­ется. Сейчас еще разок попробую.

– Постарайся, братец! Сделай все возможное – времени у нас в обрез!

– Стараюсь! Где там Толик? Не под винтом, надеюсь, околачи­ва­ется? – в очередной раз поворачивая рукоятку стартера, крикнул майор.

– Нет, он стался метрах в тридцати – прикроет.

И опять запуск не состоялся – винт крутился поживее, да двига­тель никак не желал «хватать».

– Можа, за свежими аккумуляторами сгонять? – осторожно предложил Рябой.

– Не успеем, – мотнул головой Всеволод. – Твои «приятели» уже на под­ходе.

И точно в подтверждение его слов, неподалеку от самолета про­гремела первая автоматная очередь.

– Запускай! Гоняй его, пока не запустится!! – приказал подпол­ковник, исчезая в проеме дверцы. И уже из темноты пассажирской кабины донеслось: – Или ты заставишь крутиться этот гребанный винт, или мы вчетве­ром навсегда останемся на этой высотке!..

Стрельба стала интенсивней.

Летчик снова прокрутил движок…

Бесполезно.

– Давай же, сволочь!! – громко заорал майор, саданув кулаком по при­борной доске и в пятый раз поворачивая рукоятку.

Стартер выл уже слабее. Получив сцепление с его валом, двига­тель нехотя чих­нул, вы­плюнул пару клубов дыма и… ровно зарабо­тал.

– Так… Так… Славненько! Давай-давай, родной – выручай не­счастных зем­ляков! – умолял Макс, лихора­дочно раз­бира­ясь в рыча­гах на цен­тральном пульте, – это, должно быть, сектор газа… Это вы­сотный коррек­тор… Это сектор шага винта. Точно! Вот вы-то голуб­чики для взлета и нужны!

Несколько шальных пуль пробили борта и остекление ка­бины. Пилот пригнул на всякий случай голову, по­смотрел на бесполезный прибор тем­пературы масла и по­кривился – что толку от его по­каза­ний, если параметров и режи­мов он не знал!? Да и минут необходи­мых для прогрева, сейчас просто не было.

– Плевать!.. Не заклинит же он те­перь. Зови парней – чего они там застряли?! – прокричал он Рябому.

– Не меньше двадцати пожаловало! – прерывая стрельбу, пояс­нил Барклай. – Не дадут взлететь, понимаешь? Стоит замолчать – бе­гут, суки, со всех ног в нашу сторону! Не дадут взлететь, сволочи!!

Рябой глядел, как спецназовец ловко определяет вражеские по­зиции по вспышкам и моментально бьет в ответ короткими – в два-три выстрела очередями. Затем, откатившись на пару метров в сто­рону и затаившись, снова выис­кивает цели…

С минуту покусывая потрескавшиеся губы, работяга о чем-то на­пряженно раздумывал, потом вдруг твердо сказал:

– Летите без меня!

– Ты что?! Совсем очумел!? – от изумления Всеволод аж пере­стал нажимать на спусковой крючок.

– Летите, тока оставьте мне автомат и патронов.

– Да они ж тебя тут заживо похоронят!.. – огрызнулся он очере­дью и пригнулся.

– Енто знамо дело. Но и у меня свои счеты с ними имеются. По­квитаться бы надобно – долги раздать и прочие денвиденты.

– Брось, мужик. Ни к чему тут геройство с гордостью показы­вать! Сейчас половину по­ложим, другая сама поостережется лезть. И улетим все вместе!

– Не получится, – с непостижимой уверенностью молвил Рябой.

– Это почему же?!

– У них в деревянном домишке гранатометы имеются. Видать сразу не взяли, посчитав дело несурьезным, да скоро поднесут. А коли поднесут, так спалят наш аэро­план, што пук сухой соломы.

Поменяв в автомате магазин, подполковник попытался рассмот­реть глаза этого человека, при первом знакомстве показавшегося если не предателем и при­хвостнем грузинской лагерной охраны, то, по меньшей мере, трусоватым и ненадежным слабаком. Од­нако в пред­рассветной темноте был виден лишь слабый контур суту­ловатой, то­щей фигуры.

– Почему раньше не сказал про гранатометы?

– Так никто ж не спрашивал! Да и не думал я, што до них дело-то дой­дет.

Барк молчал, не зная, чем ответить на его отчаянный порыв…

– Идите. Оставьте мне патронов поболе и идите. У вас семьи, не­бось – детки с женами. А я один как перст на всем белом свете ос­тался. Меня когда в полон-то чечены забирали – всю семью и побили – женщины тута в рабстве без надобности… Бегите, братцы!..

– Ну, наконец-то! – возрадовался появлению товарищей угонщик и пере­двинул рычаг сектора газа.

Самолет, взревев, тронулся с места. Огля­нувшись еще раз по сторонам, он вда­вил пра­вую пе­даль, развернул Ан-2 против ветра, включил посадочные фары и пере­вел руко­ятку газа вперед до упора.

– Помоги мне Господи, еще ра­зок! – попы­тался он пе­рекричать рабо­тающий на взлетном ре­жиме двига­тель и толкнул сек­тор шага винта почти до приборной доски.

«Ан­тошка» по­слушно рва­нул вперед, резво наби­рая скорость и стуча огромными неуклюжими лыжами по наметенным за ночь суг­робам. Чуть от­дав штурвал впе­ред, пи­лот заставил биплан ото­рвать от земли зад­нюю лыжу и, через мгно­вение, рванул ко­лонку на себя.

Са­молет, скользивший по снегу строго против ветра, подпрыгнул раз, другой…

Резкие порывы норовили бросить его то влево, то вправо, то сызнова прижать к земле, но майор, ворочая штурвалом, удерживал строптивца…

И вот внезапно поток подхватил беззащитное хрупкое тело, по­тянул вверх…

Сложное чувство охватило этот миг душу Скопцова.

И радостное ощущение полета на неведомой, незнакомой доселе технике.

И не­уверенность от неумения с ней управляться.

И страх от бушующей вокруг непогоды.

И муторное сомнение в успехе задуманной Барк­лаем авантюры.

Однако радоваться едва стартовавшему полету было рано – едва про­бивая интенсивный снегопад, лучи фар выхватили вдали много­метровые дере­вья, сплошной стеной преграждавшие путь самолету.

* * *

Сыпавшее снегом небо слегка окрасилось в серый цвет. Непро­глядная ночь сменялась предрассветными сумерками. Это было по­следнее утро в жизни пятидесятилетнего, худощавого мужика, ни имени, ни фамилии которого Макс так и не узнал.

Патроны в двух подсумках еще оставались – хмурый русский во­яка, что ходил в замызганной кровью куртке и руководил дерзким по­бегом, боеприпасами не обидел. Да был ли толк от этих трехсот па­тронов, коль управ­ляться Рябой умел лишь с не­хитрым набо­ром кре­стьянских ору­дий?! Он так же старательно засекал вспышки от вы­стрелов, но прице­ли­вался излишне медлительно, доз­воляя цели ус­кользнуть, сменить по­зицию… Сам же перемещался редко; очереди давал длинные, посы­лая пули в пустоту и подставляя себя в качестве отменной ми­шени.

Едва за спиною затихло стрекотание самолетного двигателя, его ранило в левое предплечье. Вскоре вторая пуля ударила вскользь по виску…

Обливаясь кровью и быстро теряя вместе с нею и без того неве­ликие силы, он все еще стрелял, уже не видя куда, да и не ведая в ка­кой стороне враг…

Когда закончились патроны в очередном рожке, дрожащая ос­лабленная ладонь не смогла вставить в гнездо следующий. Выстрелы смолкли; десяток грузинских надзирателей несмело подня­лись из-за укрытий, осторожно приблизились к лежащему лицом вниз Рябому…

Он был еще жив – скрюченные пальцы скребли снег, грудь кло­котала неровным дыханием.

– В лагерь! – коротко приказал Леван.

Окровавленного мужчину волоком потащили вниз по заснежен­ному склону. Следом не­сколько пар охранников несли коллег – пяте­рых убитых и троих тяжело раненных.

Возле колючей проволоки уже дожидался строй не выспавшихся, напуганных стрельбой и суматохой работяг. Рядом гавкали свирепые голодные псы, еле сдерживаемые вооруженными людьми на коротких поводках.

Рябого бросили у края пахоты.

Он очнулся, с трудом повернул к неровным шеренгам перепач­канное грязным снегом и кровью лицо, и взирал печальными глазами на тех, кому пред­стояло и впредь каждодневно бояться жестокой рас­правы…

Он же сделал свой нелегкий выбор, навсегда оставив все страхи позади.

Коренастый грузин с перекошенной от бессильной ярости фи­зиономией что-то прокричал; трое подчиненных с кавказскими ов­чарками послушно сорвались с места и… десятки огромных клыков, раз­рывая человеческую плоть, довершили то, чего не успели сделать на верх­ней площадке автоматные пули.

Способ десятый

21–22 декабря

Скопцов изо всех сил рванул на себя штурвал.

Частокол из вы­соченных кедров про­мелькнул внизу, и лишь сла­бый удар правой стойкой об одну из верхушек, из­вестил об удач­ном окончании самой слож­ной, почти несбыточной фазы по­бега…

Машину болтало и бросало из стороны в сторону. Жалобно скрипели растяжки, шпангоуты и прочие силовые элементы фюзе­ляжа; крылья издавали настораживающие звуки, похожие на треск, но… самолет летел и упрямо набирал высоту.

«Давай-давай, дружок – выручай земляков!.. – часто приговари­вал до­вольный Максим, по очереди вы­тирая вспотевшие ла­дони об одежду и медленно подворачи­вая угнанный Ан-2 на север. – Теперь не въе­хать бы куда-ни­будь в этой жуткой облачности! В ка­ком бы районе Грузии лагерь не нахо­дился, двигаться нам следует именно туда. Там – на севере, наша Ро­дина!..»

Ни курсовой прибор, ни радиокомпас не работали – то ли были неисправны, то ли он не сумел отыскать способов их включения. По­этому ориентироваться при­ходилось по дублирующему и весьма не­надеж­ному компасу – «бычь­ему глазу» – маленькому намагничен­ному шарику, плававшему в глицерине и выдавав­шему громадную погрешность в не­сколько десятков граду­сов. И все же самыми глав­ными приборами для Скопцова сейчас оставались авиагоризонт с вы­сото­мером. Авиагоризонт помогал с помощью непривычного штур­вала удерживать самолет от опасных кренов, а стрелка высотомера неумолимо на­кручивала обороты – именно высота в непроглядном темно-сером ме­сиве облаков гарантировала от столкновения с гор­ными верши­нами, точного местонахождения которых никто из троих беглецов не знал.

Барклай расположился в кресле второго пилота, Терентьев тор­чал сзади между двух кресел – у раскрытой дверцы. Оба помалки­вали, заворожено наблюдая за нервозной и напряженной работой пи­лота.

Ворочая штурвалом и не отрывая взгляда от приборов, майор тоже молчал – то ли сосредоточился на управлении, то ли перевари­вал из­вестие о Рябом, пожелавшем остаться на площадке – прикры­вать их взлет. Этот простецкий, бесхитростный человек за неделю пребыва­ния в лагере сумел стать для него надежным и незаменимым това­ри­щем, подчас оберегавшим от необдуманных, безрассудных по­ступков…

– Макс, у меня назревает вопрос, – внезапно отвлек от печальных размыш­лений подполковник. – Мы на кой хрен так высоко забира­емся?

– А чем тебе не нравится высота? – не отвлекаясь от управления, молвил летчик.

– Так нас же родимое ПВО пиз… шибанет и не перекрестится!..

– Насчет ПВО не знаю, а вот «поцеловаться» с первой же горой после удачного побега из плена я желанием не горю.

Бывалый вояка пожевал губами, подумал… и, точно испытывая молодого приятеля, поддел:

– Макс, все дети знают: где начинается авиация – там за­канчива­ется дисцип­лина. Знавал я раньше пилотов – летали так, что дух за­хваты­вало! И на инструкции, помнится, плевали…

– Отсутствие дисциплины на земле – одно, а здесь, в воздухе – другое! – парировал тот. – Знавал и я таких, о которых ты напомнил. Неплохие парни были. При жизни…

– ?..

– Когда ворочаешь ручкой или таким штурвалом… – Скопцов похлопал по колонке правой ладонью, – нужны трезвые мозги и обо­стренное чувство самосохранения.

– А обдуманный риск ты исключаешь?..

– Да вся наша затея, включая этот полет – сплошной риск! И по­том, Сева, знаешь, что?.. – он покосился вправо, – ты нами командо­вал на земле?

– Ну…

– Так вот, ежели не будешь лезть в летную работу со своим уз­ко­лобым пехотным мировоззрением – появится шанс покомандовать снова.

– Ну, коли гарантируешь, тогда умолкаю! – громко засмеялся в ответ Барк.

– Гарантий тут никто не даст. И мягкой посадки, скорее всего не будет. А ниже безопасной высоты в горах при абсолютном отсутст­вии види­мости летают одни самоубийцы. Даже ока­жись на борту на­вигаци­он­ная карта, толку от нее – ноль, потому как места мы своего ни черта не знаем.

– Понятно. А связь работает?

– Нет. Проверил – мертва как моя прабабушка… Иначе давно бы уж орал в эфир родным русским матом.

Постепенно светало – облачность из серой превратилась в мо­лочно-белую. Оба спецназовца, устав пялиться в непонятные при­боры, глазели по сторонам, хотя и там – за остеклением кабины «ку­курузника», ровным счетом ничего видно не было.

– Всеволод, вы с Толиком топали в лагерь пешком, – задумчиво проговорил Максим, – скажи, в какой стороне и как далеко находятся Эльбрус с Казбеком?

– Они западнее лагеря. Эльбрус намного западнее – километрах в двухстах; до Казбека ближе – и пятидесяти не будет. Нас провели у подножья другой горушки, высотой примерно четыре с половиной тысячи. Вот она точно была где-то неподалеку от лагеря.

– Ясно. Уже легче.

Эльбрус возвышался над уровнем моря на пять тысяч шестьсот метров; Казбек – на пять триста. Это Скопцов отлично помнил. Ос­тальные горы Большого Кавказа были пониже. Потому он и намере­вался забраться на безопасную высоту, однако, самолет кое-как дока­рабкался до четырех с половиной тысяч и дальше подниматься не за­хотел… «Понятно, стало быть, это твой потолок, – печально вздохнул майор и выровнял «Антошку». – Ладно, как гласит старая пословица всех покойных русских оптимистов: авось пронесет!»

Дышать даже на этой высоте стало трудно – сказывалась разре­женность воздуха и нехватка кислорода. Для экономии топ­лива Макс уменьшил обороты двигателя, с облегчением откинулся на спинку кресла и только теперь почувствовал: комбинезон прилип к мокрой от напряжения спине.

А стрелка топливомера уже миновала отметку «200 литров».

– И каков же у тебя план? – с интересом глянул на него Всево­лод. – Горы перевалить успеем?

– До относительной равнины дотянем. Проблема в другом…

– В чем же?

– Я не знаю, как далеко на север углубился теплый фронт.

– Чего в нем страшного? – подал голос Анатолий.

– А страшен он, мужики, вот этой мощной сплошной облачно­стью. Равнину и ту нужно хорошо видеть или представлять, прежде чем приступать к сниже­нию.

Спецназовцы непонимающе смотрели на Скопцова…

Вздохнув, тот пояснил дилетантам в азах летной работы:

– Видите ли… равнина ведь не гладкая как полированный стол. Помимо естественных препятствий в виде пересеченного рельефа, впереди по курсу могут торчать трубы, линии электропередач, ан­тенны ретрансляторов… встреча с которыми так же чревата траурной музыкой и цинковыми гробами. Уяснили?

– Доходчиво, – озадаченно закивали приятели.

Прошло еще около тридцати минут слепого полета. Расход топ­лива у «Антошки» оказался небольшим, но стрелка топливомера не­умолимо приближалась к цифре «100»; вскоре перевалила ее, по­ползла к нулю, а облачность по-прежнему оставалась густой, непро­глядной, будто и не собираясь выпускать утлое воздушное суде­нышко из своего гиблого плена.

– Полагаю, самые высокие горы Большого Кавказа позади. Ну, молитесь, парни, – проворчал летчик и, решительно убавив обороты двига­теля, приступил к плавному снижению.

На высотомере значилось «2000» метров.

Стрелка медленно завершала второй оборот – высота постепенно таяла, а вместе с ней таяла и надежда пилота пробить мощный слой облаков. Впрочем, и бензина в баке оставалось немного. Макс убрал обороты едва не до малого газа, уменьшил скорость до минимальной; самолет потерял устойчивость – воздушные потоки вновь стали бро­сать его подобно легкой, невесомой игрушке.

– Пристегните ремни! – скомандовал он товарищам.

Терентьев исчез в пассажирской кабине, где занял одно из кре­сел; Барклай послушно сунул автомат куда-то вниз и за­щелкнул на поясе замок.

«Остатки топлива сейчас плещутся внутри бака, как взби­ваемый миксером коктейль, – морщился от неприятных мыслей майор, – не приведи Господь, насос хлебнет вместо бензина воздуха! Тогда, счи­тай все – кина со счастливым концом не будет. Только-то и останется – планировать в гробовой тишине вниз, да ждать встречи с первой же скалой…»

Все эти опасения настойчиво точили Скопцова, ведь сейчас – на данном этапе побега, именно от него, а не от Всеволода зависел успех общего дела. Чего говорить – там, в лагере и на верхней площадке спецназовцы лихо справились со своей миссией. И под­вести товари­щей теперь, когда они наверняка летели над Россий­ской территорией, ему страсть как не хотелось. Дерзкий план был на­поло­вину ис­полнен, и жа­леть или от­ступать он не соби­рался!

Тем временем проклятая стрелка вплотную приблизи­лась к нулю – бензина почти не оставалось, и желал того вертолетчик или нет, но наступила пора поду­мать о посадке.

Облачность вокруг такая же плотная.

Высота тысяча метров…

Увы, но высотомер показывал барометрическую, а не ис­тинную высоту, и сколько в данную минуту значилось метров спаси­тельного пространства под брюхом «Антошки» не знал никто. Абсо­лютная уверенность присутствовала лишь в одном: внизу – северное предго­рье Большого Кавказа. А это отнюдь не кубанские и не заволж­ские степи – примостить самолет где угодно не по­лу­чится. Про­плывавшие где-то там внизу горы и ущелья не годи­лись для про­бега даже такого непри­хот­ливого ап­парата, как Ан-2, и перспек­тива свернуть шею при посадке была самой, что ни наесть реальной.

– Плевать! – решительно про­бур­чал Максим, сильнее сжимая штур­вал, – буду потихоньку снижаться, пока не встанет движок! За лишних пять ми­нут по­лета мы окажемся на полтора десятка ки­ло­мет­ров ближе к спокойному Ставрополью. А та­щиться оное расстояние по горам воюющей Чечни – суток не хватит.

Двигатель, несмотря на то, что стрелка даже не подрагивала, а, успо­коившись, лежала на нуле, пока ус­той­чиво работал.

Высота семьсот пятьдесят…

Макс до рези в глазах всматривался вперед и вниз.

Как ему сей­час хотелось узреть хотя бы небольшое темное пят­нышко под крылом самолета! Хотя бы крохотный разрывчик в осто­чертевших до одури облаках! Дабы определить реальную высоту, резко крутануть штурвал и, от­толкнув его от себя, нырнуть сквозь это маленькое «оконце» к ней – к родимой земле-матушке…

И тотчас, словно повинуясь его страстному желанию, молочная белизна впереди по курсу вдруг стала резко темнеть.

Пилот напрягся, плотнее сжал руками рукояти управления…

– Не пойму… Что там?.. – подавшись вперед, настороженно мол­вил Барклай.

Вопрос его потонул в надрывном реве движка – майор дал полый газ и рванул штурвал на себя, пытаясь избежать столкновения с над­вигавшейся из неизвестности вершиной горы…

* * *

И все же Давид с адресом не обманул – его бывшую жену Всево­лод разы­скал в небольшом городке Ставропольского края. Короткая надпись на листочке с указанными координатами привела на тихую улочку с рас­тущими ровным рядком деревцами; к одноэтажному кот­теджу, где, вероятно и проживали родители Виктории. Сердце в радо­стном воз­буждении заколоти­лось еще быстрее, после того как свер­нув в нуж­ный переулок, он заметил шагах в пятиде­сяти – против за­крытых же­лезных ворот, знакомую бордовую «десятку».

«Все верно – это ее машина!» – заключил мужчина, рас­смотрев номерной знак.

Подойдя к калитке по ковру желтых осенних листьев, усеявших аккуратную дорожку, он долго не решался позвонить. Потом, на­бравши в легкие воздуха, все же дотронулся до кнопки…

Калитку отварила сама Виктория, но… не обрадо­валась, не броси­лась в объятья Барклая, не разрыдалась от жалости к себе. Ско­ван­ность в движениях, пустота в отрешенном взгляде, неразго­ворчи­вость – вот что удивило, ошарашило гостя.

– Здравствуй, Вика, – попытался он улыбнуться. – Ты, кажется, мне не рада?

Без видимых эмоций она невнятно пробормотала:

– Здравствуй. Ну, проходи уж, раз приехал…

Родителей дома не оказалось. Девушка провела его на кухню, молча поставила на плиту чайник…

Кажется, у нее не было настроя ворошить прошлое; никогда не от­личался разговорчивостью и Всеволод. Потому и решился действо­вать по-другому – приблизившись, обнял за хрупкие плечи, притя­нул к себе. Едва не касаясь губами лица, горячо прошептал:

– Я разыщу тебя, куда бы ты ни спряталась, как далеко ни уехала.

Опустив глаза, Виктория молчала…

Он осторожно поцеловал ее. Сначала в нежный висок, потом в губы; объятия его стали крепче…

– Не нужно, Всеволод, – слабо возразила она.

Чувствуя нутром состояние молодой женщины, мечущуюся не­спокойную душу; неуверенность в их едва заро­дившихся отноше­ниях; тревогу за будущее, он не останавливался, а с еще большим жа­ром прижимал к себе ее тело…

– Я приехал за тобой, – продолжал Барклай свой штурм, целуя шею и открытые плечи.

Когда же дело дошло до пуговиц коротенького халата, она не­ожиданно и резко воспротивилась.

– Нет! Нет, Всеволод, остановись, – крепко перехватила Вика муж­скую руку, и, словно позабыв о слезах, проливаемых едва ли не каж­дую ночь, отстранилась, отошла. – Ты найдешь для этого… для… секса дру­гую, – глухо молвила она, – человек ты хороший, с большой доброй душой. К таким бабы сами тянутся, липнут… Один, уверена, не останешься.

Чайник на плите давно исходил паром, да им было не до него…

Барклай снова подошел к ней, обнял.

– Пойми же, наконец, Виктория – не нужны мне никакие бабы! И сексом я хочу заниматься только с той, которую люблю больше жизни. И которая так же сильно любит меня! – улыбнувшись, он ос­торожно приподнял ее лицо, заглянул в глаза. – Я люблю тебя, Вика! Нужно было сказать об этом раньше, и… мне казалось: наши чувства взаимны. Неужели я ошибался?

– Возможно… Прости… В той жизни ты был мне прекрасным другом, и я благодарна тебе за все…

Фразы с затесавшимся словом «был», резанули слух – о нем гово­рилось в прошедшем времени. Да к тому же как о друге! Говорилось так, словно все их добрые отношения безвозвратно и навсегда поте­ряны…

– …Я по-прежнему тебя уважаю, ис­пытываю огромную симпа­тию, привязанность…

– Симпатию?! – опешил он и совсем уж потерянно переспросил: – Привязанность?! – руки его медленно соскользнули с женских плеч. – Это… правда?..

Глаза ее снова наполнились слезами, дыхание перехватило, но она решительно кивнула.

С поникшей головой мужчина медленно шагнул к окну; без­думно глядя на осенний день, помол­чал…

Затем печально произнес:

– Уважения с дружбой мне хватает и на службе. А симпатии и подавно не надо – ненавижу это слово!.. Пере­росток дружбы… Недо­ношенная любовь… Или про­сто насмешка после всего того, что было между нами.

И, развернувшись, решительно направился к двери. На пороге, чуть замедлив шаг, бросил:

– Не следовало мне приезжать. Прости за беспокойство – разбе­редил понапрасну душу…

* * *

Серые скалы с белесыми ледяными прожилками неумолимо при­ближались. Ни слева, ни справа конца этому страшному препятствию, так внезапно и некстати возникшему перед самолетом, видно не было. Выбора у летчика не оставалось...

Двигатель наружно ревел, заставляя «Антошку» карабкаться вверх и терять необходимую для полета скорость. Еще несколько то­мительных секунд и самолет доберется до наивысшей точки, на мгно­вение застынет без движения и… закувыркается в беспорядочном, гибельном падении на бесформенное нагромождение скал, льда и снега.

Однако Максим об этом не думал. Да и о значении минималь­ной скорости, гарантирующей от сваливания в штопор, он не ведал – три­надцать лет коптил атмосферу исключительно на вертолетах, а там правили бал иные инструкции, аэродинамические законы. Сейчас мысли его работали с предельной нагрузкой над другой задачей: не врезаться со всего маху в вершину…

И, кажется, он с нею справился.

Ан-2 сумел дотянуть до верхней кромки вытянутого, точно стена, горного отрога. Долбанул левой лыжей по камням; правую по­терял от второго удара о наледь снежной шапки и, приняв горизон­тальное по­ложение, с трудом перевалил резко выступающую над рельефом складку.

Вспотевший Барклай хлопнул майора по плечу и облегченно вы­дохнул:

– Ну и работенка у вас, летунов! Тоже, мля, мармеладом не назо­вешь!..

– Нормальная работа!.. – проворчал бледный Скопцов и, пере­ведя дух, добавил: – Лучше только у главного военного гинеколога.

Оба от души расхохотались, да в это мгно­вение движок чихнул раз, дру­гой, третий и… смолк.

«Антошка» беззвучно планировал с остано­вив­шимся двигателем.

Из пассажирского салона прибежал встревоженный Толик, о чем-то спросил, да подполковник лишь нервно отмахнулся…

Края отрога уходили далеко в стороны и тонули все в той же гус­той облачности. И дабы не потерять столь драгоценного визу­ального контакта с землей, установленного едва ли не ценой жизни, пилот плавно развернул машину и повел ее вдоль хребта.

Высота пятьсот метров…

Наконец, облака сменились дымкой – видимость немного улуч­шилась, стала просматриваться местность впереди и под самолетом. Они перетянули еще одну возвышенность – на сей раз поросшую вы­сокими хвойными деревьями. Сразу за ее вершиной перед взором от­кры­лось нечто похожее на альпийский луг – ог­ромная, вытянутая по­ляна, бравшая начало от залысины на вершине сопки и тя­нув­шаяся километра на полтора вниз – к самому ее подно­жью. Закан­чивалась пустошь отно­си­тельно ровным рель­ефом, резко пере­ходящим в вели­ча­вый темный лес.

И ни единого се­ле­ния побли­зо­сти.

– Вторая в этом месяце аварийная посадка!.. Не слишком ли часто!? – возмущался майор, под­бирая штурвал и внимательно огля­дывая мест­ность. Теперь – в полнейшей тишине, товарищи слышали даже его негромкое ворчание.

– Твое решение, Макс? – поинтересовался Всеволод.

– Чего тут решать?! Был бы бензин – поискали б место полу­чше. А так остается действовать по принципу: ветер в харю – я х…рю.

– Это как?

– А как получится! Обычно этим принципом я пользуюсь только в отношениях с бабами – чтоб побыстрее затащить в постель.

– Пообещай, что научишь, если останемся живы. А то уж пятый десяток пошел, а я все теряюсь – боюсь их как огня.

– Ты!.. Боишься?! – искренне изумился Скопцов.

– Да, представь…

– Ладно, преподам пару уроков! Только без практики.

– Договорились.

– Все, братцы, готовьтесь к завершению нашего экс­трима.

– Рули – полагаемся на тебя, – кивнул спецназовец.

– Держитесь, как следует! Лыжи мы расте­ряли – садиться при­дется на брюхо.

Летчик в последний раз оценил размеры площадки и отдал штур­вал от себя, огибая оконечность зарослей, обрамляющих ма­кушку сопки. На­бирая скорость, само­лет бес­шумно скользил вдоль ухо­дя­щего вниз заснеженного склона. На се­редине откры­той про­плешины, где поверх­ность почти вырав­нива­лась и лежала гори­зонтально, Мак­сим и постарался притереть машину к земле…

Раздался сильный удар. Самолет подпрыгнул и снова прило­жился о слежавшийся снег.

Послышался хруст, сильный скрежет. По верхнему крылу долба­нула отлетевшая лопасть винта.

Еще удар…

Управ­ляя педалями, майор подвер­нул нос в самый дальний угол по­ляны…

Подскакивая на сугробах, Ан-2, почти не сбавляя скорости, мчался к могу­чим лиственницам и кед­рам…

«Так-так-так… Только бы не влу­питься лбом в эти саженцы!» – работая пока еще целым и эффективным рулем направления он выби­рал место по­следней «пар­ковки». Вы­бирать было, по сути, беспо­лезно – удачно увернуться уда­лось бы только от первых стволов в два об­хвата. Да­лее деревья стояли в плотном беспо­рядке, и из­бе­жать столк­новения все равно бы не вышло. Как и две недели назад, бросив бес­по­лез­ный штурвал, он пригнулся и уперся ру­ками в при­бор­ную доску…

Первое, страшной силы столкновение пришлось на осно­вания левой пары крыльев – «Антошку» подбросило и крутануло влево. Тут же, через мгнове­ние, с громким трес­ком отломались и два правых крыла. Еще через секунду Макс понял, что биплан ос­тался без стаби­лизато­ров, а то всего хвоста, и вот-вот пе­ре­вернется на бок. Цепляя обшивкой стволы, перево­рачиваясь, са­молет продолжал под ужасаю­щий грохот смертельный слалом про­меж ве­ковых деревьев. Внутри кабины все кувыркалось, дважды пи­лоту доставалось то полным па­тронов подсумком, то авто­матом…

Все закон­чился по­следним, сокру­шительным тараном – то, что осталось от летательного аппарата врезалось изуродованным двигате­лем в основание огромного кедра. Привязные ремни больно впи­лись в живот пилота, но спасательные функ­ции испол­нили доб­ротно.

Качнувшись, «куку­руз­ник» замер на пра­вом боку. Наступила удивительная тишина…

– Уважаемые пассажиры, наш самолет совершил посадку в аэро­порту города Кавказское Прижопье, – радостно прошептал повисший на ремнях Скопцов и крикнул: – Все живы?

– Трудно сказать… – прокряхтел снизу Барклай и тоже громко позвал: – Эй, пассажир!.. Толик! Как ты там?..

Но капитан почему-то не отвечал.

– Куда ж он подевался-то? – ворчал подполковник, освобождаясь от привязи и привычно нашаривая оружие. – Жаль, пенсии за такие «мягкие» посадки не увеличивают!..

– Зато чиновники себя не обижают, – шумно выдохнул майор, акробатически извернулся, уперся ногой в кресло вто­ро­го пилота и, расстегнув замок ремней, спрыг­нул вниз. – У них, небось, ежедневно подобное приключается: от кондиционеров простужаются; в бассей­нах по пьяни тонут; со стульев в кабинетах падают; в Думе промеж собой сражаются; чуток зазе­вался и на фуршете собст­венной блево­тиной захлебнулся… Не-е, Сева, тяжкая у них рабо­тенка – не то, что у нас!..

– Никогда в политику не лез, – тряхнув головой, признался тот, – грязное это дело. Я, Макс, простой военный работяга. Приказали – выполнил. Промолчали – тоже доволен.

– Выполнил, не задумываясь? – улыбнулся молодой человек, вы­совываясь в проем сорванной с петель дверки – вместо хвоста зияла огромная дыра; борта всюду были пробиты; многие кресла отсутство­вали…

Барклай пожал плечами:

– Как тебе сказать?.. По идее должны быть где-то эти самые профессионалы от политики, которые обязаны предвидеть беду и по­вернуть дело так, чтоб народ не умывался кровью. Согласен?

– Конечно.

– Но раз нету в нашей стране этих гениев… хер его зает – не уродились, иль менингитом в детстве посекло… значит, в дело всту­паем мы – профессионалы от войны. А задумываться, Макс, прихо­дится, прежде всего, о том – кто вместо и лучше меня сумеет спра­виться с руководством операцией, понимаешь? Опыта – хоть отбав­ляй, поэтому никогда не отказывался, не обсуждал, не роптал. Знаю: если пойду на задание – получится сохранить группу, сберечь людей, спасти чьи-то жизни… Ежели, конечно, не случается таких обломов, как в последний раз.

Подоб­рав валявшийся автомат с подсумком, майор кое-как вы­брался из пилотской кабины. Пробравшись по тому, что раньше име­новалось пассажирским салоном, Терентьева он не обнаружил.

– Где же он есть? – все боле волновался идущий следом Всево­лод.

Спрыгнув на землю, они обошли со всех сторон останки само­лета, дважды громко окликнули Толика, однако ответа так и не ус­лышали.

Повалив не­сколько молодых де­ревьев и примяв кустарник, Ан-2 проделал в лесу узкую, малозаметную просеку, длиной более двух со­тен метров. Теряя по пути плоскости, об­шивку и пассажир­ские кресла, он уперся дви­гателем в толстый кедр, да так и застыл на месте своей вечной стоянки. Следы аварийной по­садки бедного «Ан­тошки» надежно за­кры­вали плотные хвойные кроны, и надеяться на то, что сверху кто-то отыщет по­следнее при­станище самолета, было бы аб­сурдно…

Погладив искореженный борт спаси­теля и, проща­ясь с ним, авиатор тихо прошептал:

– Прости дружок, я старался, но так уж вы­шло.

– Нам повезло, что от бензина в ба­ках оставался один запах, а то пылал бы кос­терок до небес. И мы бы в нем жарились как… неразде­ланные бараньи туши, – вздохнул Все­волод, припомнив катастрофу «восьмерки» и гибель своей группы. Закидывая «калаш» на плечо, поторопил: – Пошли искать Толика. Что-то не нравится мне его мол­чание. Не к до­бру это…

На Терентьева они наткнулись метрах в ста двадцати от само­лета. Тело мертвого капитана лежало рядом с большим куском об­шивки и парой выдранных из креплений кресел. Голова и шея были располосованы от удара обо что-то острое – должно быть, об этот же чертов кусок дюраля.

После тщательного осмотра молодого сослуживца, подполков­ник с потемневшим осунувшимся лицом сказал:

– Почти все кости переломаны. Возможно, и позвоночник разбит в труху. Видать, выбросило сквозь дыру вместе с креслом, да шмяк­нуло о дерево…

Анатолия они похоронили здесь же – меж двух красавцев кедров. Вместо таблички в изголовье могильного холмика приладили вы­прямленный дюралевый лист с нацарапанной фамилией погибшего. С минуту постояли молча, навсегда прощаясь с товарищем и, неспешно двинулись дальше на север…

К вечеру, голодные и утомлен­ные долгим путеше­ствием по трудно­проходимой горной местности, они швырнули автоматы под разлапистую аян­скую ель, и попадали на свободный от снега толстый слой ржавой хвои – сил продолжать дви­жение на сегодня не осталось. По приблизительным под­счетам за весь пеший переход удалось пре­одо­леть километров пят­надцать. Идти только ложбинами – меж воз­вышенностей не по­лучалось. Во-пер­вых, повторяя извилистые рос­черки ущелий и ни­зин, приходи­лось по­стоянно откло­няться от курса. Во-вто­рых, именно в низинах произ­растал самый не­пролазный кустар­ник. Потому и прихо­ди­лось чаще караб­каться по утомитель­ным подъе­мам или ковы­лять по крутым спус­кам.

Лишь од­нажды, за нынешний марш-бросок, Скопцов с Барклаем набрели на незамерзающий горный ручей и растущие вдоль него рос­лые кусты кизила. Вдоволь на­пившись ледяной про­зрачной воды, они наелись иссушенных морозом ягод, коими был обильно усеян каме­нистый бережок и, набив ими впрок карманы, двинулись дальше.

Теперь, устроив­шись на ночлег под елью, офицеры «поужинали» двумя горстями припасов. И сразу же, прижавшись спинами друг к другу и накрывшись третьей курткой, снятой с Толика, забылись креп­ким сном…

Среди ночи, частично восста­новив силы, Всеволод очнулся.

Усевшись поудобнее и хорошенько накрыв летчика, он положил на колени автомат и принялся размышлять. Чудесная эйфория от свер­шившегося побега из лагеря прошла; наступал черед сызнова вклю­чать мозги и заботиться о безопасном продолжении похода – до са­мого его логического и успешного завершения.

«Мы находимся в горной части Чечни. Здесь пока неспокойно – то тут, то там, наши части блокируют и уничтожают остатки банд­формирований, – неторопливо рассуждал подполковник. – Боевики расползаются и по чеченскому югу, и по соседним республикам. И встретиться с ними в этих краях – пара пустяков. Чуть зазевался и лови пулю либо в спину, либо в лоб… Что же делать? Пока мы идем на север, ибо не знаем своего места с точностью, необходимой для определения другого, более рационального направления. Вполне воз­можно, где-то рядом петляет дорога с нашими блокпостами, а мы та­щимся параллельно и не догадываемся о близости своего спасе­ния. Что же делать?..»

Спустя пару часов он растолкал Скопцова и повелел сменить его на дежурстве. Сам же, как ни пытался, забыться крепким сном так и не смог. Стоило задремать – немедля мерещилась по­гоня или слы­шался рык ди­ких зве­рей. То представлялось: изнеженный летной службой Макс, прива­лив­шись спиной к стволу дерева, беспробудно дрыхнет и не слышит чьей-то ти­хой поступи по зимнему лесу…

Дож­дав­шись первых лучей солнца, он с не­терпе­нием поднялся на ноги, умылся обжигающим снежком, сжевал несколько ки­слова­тых ягод и, закинув на плечо автомат, приказал про­должать по­ход.

* * *

К середине второго дня пешего марш-броска погода стала нала­живаться – нижний слой облачности растаял, в верхних появились прорехи, дозволявшие солнечным лучам изредка пробиваться к бе­леющим снежными шапками горным вершинам.

Скоро до слуха донесся знакомый звук – где-то на востоке сла­женным хором гудело несколько вертолетов. Беглецы успели рас­смотреть лишь быстрые стремительные тени, когда парочка пятни­стых «крокодилов» мелькнула между двух склонов.

– Ну, слава богу! – чуть не закричал от радости Скопцов. – Зна­чит, мы все-таки на нашей территории.

– Возможно, – пожал плечами спецназовец.

– Что значит: возможно?! Ты видел на их бортах красные звезды?

Всеволод улыбнулся:

– Видел, Макс, видел. Мы в своей стране – я в этом уверен. По­шли…

Запасы кизила в обед иссякли. Более никаких плодо­нося­щих кус­тарников на маршруте голодных, измученных путников не попада­лось. Не покидавшая с самого утра сла­бость от недоедания и уста­ло­сть заставляли все чаще делать привалы; подолгу ле­жать на островках пожухлой травы, глядя в просветлевшее небо и ждать, по­куда успо­коится уча­щенное, тяже­лое дыхание.

Ближе к вечеру они пробирались к северу густым грабовым ле­сом. Внезапно подполковник остановился и резко вскинул вверх ле­вую руку – правая держала за рукоятку автомат. Впереди, меж де­ревьев он заметил какие-то строения. Оглядываясь и на­прягая слух, офицеры подошли ближе – сквозь черноту корявых стволов и кустар­ников просматривались приземистые до­мишки…

– Горный аул, – шепнул Барклай.

– Ну, так пошли, – наивно предложил летчик. – Хоть пожрем по-человечески, спросим, где находимся!..

– Не спеши. Мы должны убедиться в отсутствии там боевиков. Смотри под ноги – не наступай на снег и сухие ветви. Иди по листве и следи за моими командами.

Озираясь по сторонам, они осторожно подобрались к краю за­рослей и стали наблюдать за селением.

Кривые улочки, плоские крыши, дворы и дувалы… Все вокруг казалось пустынным, необитаемым. И только дымок, струящийся почти верти­кально вверх от десятка домов, выдавал присутствие жизни.

Стараясь держаться подальше от крайних дворов, беглецы обо­гнули аул и осмотрели его с другой стороны. Но и оттуда, разрезав­ший се­ление пополам переулок, предстал таким же заброшенным.

– Ладно, давай наведаемся в ближайший «сарай», – решился Всеволод. – Иначе скоро ноги протянем. Иди за мной. След в след…

Пригнувшись, спецназовец с летчиком прошмыгнули от опушки леса к каменному забору; снова осмотревшись, перемахнули соору­жение из неотесанного камня и метнулись к стене.

Где-то рядом залаяла собака, ей вторила другая...

Вдоль стены беглецы прошли под небольшими окнами; изгото­вили для верности оружие и… ворвались внутрь.

В небольшой полутемной комнатке, за которой виделось более светлое помещение, они сразу же столкнулись со стариком, одетым в поношенный серый бешмет. Одной дряблой ру­кой тот натягивал на се­дую голову папаху, в другой держал охотничье ружьишко. Заслы­шав лай собак, хозяин явно спешил выйти во двор, да вот наткнулся на не­прошенных гостей…

Макс от неожиданности растерялся; Барклай же, словно пред­видя эту встречу, сходу выхватил у аксакала двустволку и сказал что-то резкое на непонятном языке. Тот попятился, злобно зыркая на двух странных мужчин бес­цветными подслеповатыми глазами.

– Пригляди за ним. Рыпнется – врежь прикладом по лбу, – пове­лел подполковник, исчезая в следующей комнате.

Дергаться старик не стал. Вероятно, сказанного грозного вида мужиком, оказалось достаточно, чтобы понять: церемониться с ним не будут. Спустя минуту Сева вернулся, неся подмышкой сложенный пополам лаваш, а в левой руке – литровую бутыль, наполненную жидкостью, похожей на молоко.

Передав добычу майору, разрядил ружье и бросил его в угол. С той же деловитостью вынул из болтавшихся на поясе горца ножен кинжал и о чем-то спросил по-чеченски. Насупив кустистые брови, тот упрямо молчал…

– Пошли, это бесполезно, – кивнул на дверь спецназовец.

Во дворе не то скепти­чески, не то с настоящим любопытством Максим справился:

– Тебе и с такими дедами приходилось воевать?

– Ты, братец, поменьше думай и рассусоливай! А то следующий старикан долбанет дуплетом в брюхо и станет еще одним могильным холмиком на Кавказе больше. С чичами безотказно работает одно правило – не ты, так тебя!..

– Что этот божий одуванчик мог нам сделать?

– Одуванчик?! Их с самого детства приучают к оружию – дарят ножи вместо игрушек. И умирают они с оружием в руках. Так что не строй иллюзий – это тебе не наши пенсионеры с клюшками на лавоч­ках в цвету­щих сквериках.

– О чем ты у него спрашивал?

– Название села хотел узнать…

На улице относительное спокойствие и радость от удачного по­сещения горного селения внезапно сменились тревогой – собаки бли­жайших дворов заходились в бешеном лае; что-то, пока непонят­ное офицерам, насторожило, заставило быть предельно вни­матель­ными. Осторожность оказалась нелишней: на грунтовом проселке, делив­шем аул надвое, вдруг послышался шум автомобильных двигателей. Беглецы ломанулись к дувалу, выглянули наружу… С противополож­ной стороны дороги в селение въезжали три машины: два серых «уа­зика» и небольшой импортный грузовичок.

– Духи, – негромко объявил подполковник. – Уходим, Макс. Нам сейчас не до перестрелок с ними…

Пригнувшись, они пересекли двор в обратном направлении. Од­нако стоило преодолеть каменный забор, как оба одновременно заме­тили группу бо­родатых муж­чин в пятнистой форме. Пятеро или шес­теро вооружен­ных бое­виков появились на открытой заснеженной по­лосе меж леса и крайних домов, неспешно выруливая из-за не­ровного ряда сплошных заборов. Вероятно, руководивший бандой амир отдал приказ проче­сать округу прежде, чем банда расквартирует в горном селе.

В голове пилота еще зрели догадки и пред­положения относи­тельно последствий неожиданной встречи, а Всеволод уже знал что делать.

Их заметили сразу – расстояние и открытость полосы иного ва­рианта не предполагали. Но пока бородачи, рассыпаясь по ее ширине, срывали с плеч оружие, прогремела длинная прицельная оче­редь спецназовца. Пулями срезало как минимум двоих из повстре­чавшейся группы…

– Быстро в лес! – крикнул он растерявшемуся товарищу.

Ответные выстрелы раздались через несколько секунд, когда до ближайших деревьев оставался десяток шагов. Пули вздымали под ногами снежные фонтаны, с треском отбивали кору с древесных стволов, противно визжали рядом…

– Не отставай, авиация! – не оборачиваясь, приговаривал Барк. – Теперь погоня за нами обеспечена – их десятка два пожаловало, не меньше. И пожрать, суки, нор­мально не дали!..

Петляя по лесу, он старался вести Скопцова по проталинам, дабы не оставлять на снегу следов. А, отдалившись от деревеньки на кило­метр, резко повернул в сторону – организованная обозленными бое­виками погоня не отставала.

Беглецы уходили на север. Сзади – с юга, слышалась беспоря­дочная стрельба, но более Всеволода озадачило другое: собачий лай, отдаленные голоса и редкие выстрелы стали доноситься и с восточ­ной, и западной сторон.

– Вот тебе и деревенька в пять дворов!.. Пусть хоть в один дво­рик, да встречаться нам сейчас ни с кем не светит! Особенно с мест­ными соба­ками, – недовольно бурчал Сева, углубляясь в чащу. – Ви­дать машинами раскидали группы по грунтовке. А те уж пошли про­чесывать лес. Научились воевать, бараны…

Задыхаясь от быстрого движения, Макс вторил:

– Согласен. Лучше бы и дальше шли голодными… Слушай, а мне кто-то говорил, будто чичи собак не держат – как и свиней счи­тают их грязными животными.

– Это что ж за умник тебя просвещал?

– Не помню. В гарнизоне или в Ханкале…

– Плюнь ему в морду, когда встретишь снова. О кавказских ов­чарках, о волкодавах слы­хивал?

– Конечно.

– За хороших щенков здесь по тысяче баксов платят. Без них ба­ранов в горах пасти – дороже в десять раз выйдет.

– Волки?

– А то кто же!..

Летчик настороженно спросил:

– Уж не хочешь ли ты сказать, что за нами по пятам идут чечены с волкодавами?

– Рад бы тебе соврать про пуделей с левретками, да боюсь, не пове­ришь.

Несколько минут Скопцов бежал за спецназовцем молча, перева­ри­вая невеселую информацию. Потом проворчал:

– Мля… лучше уж на «Фармане» летать, чем по горам от этих чертовых собак шарахаться.

Погоня не отставала, но решение отыскалось внезапно и скоро, когда путь преградила горная речушка.

– Чудненько! – возрадовался Барклай. – Ноги промочить не бо­ишься?

– Здесь ты командуешь – принимай решение. Только куда? Вниз по течению или вверх?

– А-а, то-то и оно! Вот и бородатые приматы споткнутся на том же вопросе.

– Ну, споткнутся, подумают… А потом разделятся и двинут в обоих направлениях.

– Верно. Пусть делятся. Нам-то, братец, это на руку! Разобраться с небольшой группой куда проще, чем с цельной бандой. Смекаешь?

Он смекал. Как смекал и то, что слабость от голода, помножен­ная на многодневную усталость, не дозволит долго выдерживать взя­тый темп.

Вода обжигала холодом до самых колен; стремительное те­чение и неровное, каменистое дно мешали скорому передвижению. На время подполковник забыл о направлении, о необходимости дер­жать курс на север – все мысли были подчинены одному: запутать идущих по следу бандитов, оторваться от наседавшей погони. Около получаса они шли по дну мелкой речушки, повторяя все ее замысло­ватые из­гибы.

Наконец, Всеволод повернул к бережку…

– Все. Позади тишина. Протопаем пяток километров в нужную сторону и организуем привал – обсохнем, перекусим, – подбодрил он майора и вдруг приметил его настороженный взгляд куда-то в сто­рону.

Обернувшись, увидел воловью повозку, стоявшую за плавным поворотом русла, потому и не видимую с реки. Рядом копошились двое подростков, кидавших в деревянный кузовок округ­лые речные булыжники. Прятаться или возвращаться к воде было поздно – маль­чуганы завидев незнакомых вооруженных мужчин, рас­прямились, прекратили работу…

Летчик медленно поднял автомат.

– Не стоит торопиться с этим, – качнул головой Барклай. – По­ступим по-другому. Идем…

Не таясь, они двинулись к повозке. Подростки не убежали и дви­нулись с места, хотя настороженные взгляды и не скрывали враждеб­ности. Приблизившись, Сева осмотрел повозку, заглянул внутрь ку­зовка, затем спросил о чем-то на непонятном языке. Фразы звучали спо­койно и даже с некой отческой ноткой в голосе…

«Играет, – решил про себя Максим, разобрав лишь слово «руса». – Опять задумал какую-то хитрость. Да… с этим мужиком не пропа­дешь!.. Всегда и всюду найдется, выберет единственно верное реше­ние. С таким и в гости к черту не страшно!»

Старший из пацанов что-то ответил, нехотя указав рукой на се­вер. Барклай картинно возрадовался, похлопал его по плечу и, неза­метно подмигнув вертолетчику, воскликнул:

– Ну вот, а мы плутали в этом чертовом лесу! В той стороне наши. Пошли!..

Уведя молодого товарища от берега на приличное расстояние, он негромко пояснил:

– В этих краях плотность населенных пунктов небольшая – сто процентов, что мальчуганы из того аула, где мы «одолжили» у ста­рика провиант. О булыжниках они уже забыли – не сомневайся! И скоро наперебой расскажут о случайной встрече с нами местным ста­рейшинам, а те – амиру банды.

– Тогда зачем ты завел разговор о северном направлении?

– Я спросил: где искать русских воен­ных? Об этом спросил бы любой, оказавшийся в нашем положении. Разве не так?

– Резонно…

– Теперь пусть особо любопытные думают, что мы с тобой от­правились прямиком на север. Стало быть, и погоня пойдет по лож­ному следу.

– Куда же мы отправимся на самом деле? – поинтересовался, раз­га­дав его план Скопцов.

– Немного подвернем на запад – в противоположную от селения сторону, пропилим пяток километров, стараясь не наследить и, уст­роим привал с ужином и ночевкой. Устаивает?

– Скорее бы уж. У меня в брюхе кроме слю­ней и воды – ни­чего…

– Аналогично, – добродушно усмехнулся тот. – А утром спо­койно двинем к нашим…

Способ одиннадцатый

22–23 декабря

«Пропилить» пришлось не пяток, а с десяток километров. Мест­ность попадалась заснеженная, открытая, без растительности. По­тому Барклай кружил и петлял, тщательно выбирая дорогу. К тому же под­ходящей для ночлега укромной лощинки или складочки, как на­зло, не встречалось. Половину припасов они, не утерпев, съели и вы­пили по дороге, не останавливаясь. Немного полегчало, но зато отчаянно за­хотелось спать.

– Все, остаемся здесь, – прошептал пересохшими губами подпол­ковник, выйдя на небольшую горизонтальную площадку, располо­женную на поросшем жидким кустарником склоне. Устало опустив­шись на камень, он достал из кармана куртки провизию: – Есть бу­дешь или оставим на завтрак?

– Лучше оставить на завтра, – севшим голосом отвечал пилот. – Сегодня уже нет сил. Только спать…

– Ложись первым. Я подежурю. Даст бог, завтра наши приклю­чения закончатся.

Майор откинулся на спину, глаза сами собой закрылись. При­ятель продолжал что-то тихо говорить, да слова его доходили до соз­нания с большим опозданием…

– Чечня крохотная… Пешком, что с востока на запад, что с юга на север за три дня пройти можно… Если б не горы с ущельями… Нам бы на до­рогу приличную набрести, подались бы по зарослям вдоль нее… До пер­вого блокпоста… А там, глядишь и горячий ужин, банька со стаканчиком водки. И теплая постель… Ничего, дружище, завтра эта чертова эпопея завершится…

«Повезло! Наконец-то, крупно повезло! Проскакав по разноцвет­ной картонке, кубик остановился и показал удачное число. Я попал на зеленый кружок! Призовая стрелка стремительным росчерком бро­сила мою фишку от этого кружка далеко вперед, дозволив обогнать опережавшего соперника…» – про­плыла счаст­ливая мысль, и Максим в полном бес­силии за­былся.

За­былся для того, чтобы вновь во сне по­встречаться с любимой девушкой…

* * *

Многое передумал Скопцов этой тихой зимней ночью, лежа на диване своей однокомнатной квартирки. Сон долго не шел; в памяти беспрестанно проплы­вал образ Александры, и зву­чали ее слова, про­изнесенные полгода назад при расставании.

Да, несколько месяцев разлуки пролетели незаметно: команди­ровки, боевые вылеты, обыденная служебная суета… Саша исправно присы­лала по два-три письма в неделю; он с той же частотой отвечал. Не­сколько раз они болтали с ней по телефону. При расставании они сговорились встретиться в Самаре в его отпуске, да с отпуском вна­чале зимы ничего не вышло. И она расплакалась, услышав об этом из­вестии по телефону.

А потом, успокоившись, твердо сказала:

– Ничего страшного, Максим – я все понимаю. Ты же на службе… Тогда завтра же пойду в деканат и напишу заявление о дос­рочной сдаче сессии. Я сдам все экзамены и приеду сама. Ничего страшного…

Она сдержала данное слово – в на­чале декабря уже купила билет до аэропорта Минеральных Вод.

И вот наступил день ее приезда – скоро он наконец-то увидит свою Сашеньку. Накануне вечером к нему забежала радостная Ана­стасия и, протянув телеграмму, попросила встретить сестру на ма­шине.

Не выдержав, он приехал в аэропорт за два часа до назначенного времени и бесцельно слонялся по огромному аэровокзалу, считая ми­нуты… Будто электрическим током про­шибло Скопцова, когда в толпе прилетевших пассажиров он увидел стройную фигурку Алек­сандры. Вглядываясь в лица встречающих, она мед­ленно вошла из широкой галереи в аэровокзал. Завидев же быстро идущего к ней Максима, приветливо улыбнулась, и… кинулась на­встречу.

Он долго сжимал ее в объятиях, целовал мокрое от слез лицо.

Вскоре, получив багаж, они уселись в его машину и в радостном воз­буждении поехали в гарнизон…

– Жаль, но нужно появиться у Лихачевых, – негромко сказал он, выезжая на шоссе.

– Почему жаль? – подивилась она.

– Мы должны сообщить, что ухо­дим.

– Куда?.. – тихо спро­сила Саша, почувство­вав, как сердце уча­щенно забилось в груди.

– Потом скажу.

– Скажи сейчас.

– Позже.

– Сейчас. Ну, пожалуйста.

– Вечером…

– Но ведь до вечера еще так далеко.

– Хорошо. Лихачевы наверняка уже накрыли стол и ждут нас. Мы посидим, отметим твой приезд, а потом…

– Что потом? – нетерпеливо прошептала она.

– А вечером мы с тобой пойдем ко мне.

– К тебе? – с некоторым сомне­нием переспросила де­вушка, – удобно ли это?..

– Удобнее некуда. Я многое должен сказать Сашенька и непре­менно сего­дня.

Спустя сорок минут бордовая «Десятка» остановилась возле од­ной из пятиэтажек. Максим по­мог спутнице выйти из машины, выта­щил из багажника вещи. Де­вушка взяла молодого чело­века под руку и слегка озадачен­ная напра­ви­лась с ним к подъезду.

– Ты разве не поужи­наешь с нами?! – удивленно спросила Ана­стасия, когда Скопцов, едва дождавшись восьми вечера, засобирался уходить из гостей.

– Нет, спасибо – и так целый день за столом просидели, – улыб­нулся он и неза­метно подмигнул хозяйке: – У меня другое предло­же­ние. Мы должны сегодня с Александрой обсудить некоторые важ­ные вопросы. Вы не станете воз­ражать, если я заберу ее с собой? Обещаю не оби­жать и как следует на­кормить ужином.

Только на один короткий миг старшая из двух сестер допустила в свое сердце сомнение – слишком уж устойчивую заработал Макс ре­путацию женского обольстителя. Но, зная от Сашеньки об их страст­ной переписке, о взыгравших в обоих чувствах, она отогнала прочь тревожившие мысли. Супруги заулы­бались и, глядя на смущенную девочку, закивали.

Настя внезапно куда-то сорвалась и через минуту протягивала им бу­тылку шам­пан­ского:

– Держите. Надеюсь, найдется по­вод вы­пить до дна.

– И просьба не беспокоится, если она задер­жится, – тихо шеп­нул майор в дверях молодой женщине.

– Господи… пусть у них все сло­жится, – проводив парочку, про­бормотала Настя и приль­нула к мужу…

По дороге до соседнего дома, Александра напря­женно молчала. Под­держивая за ло­коть очарователь­ную спутницу, молодой человек явст­венно ощущал, как в душе той борются страх и желание, сомне­ние и реши­мость.

Поднявшись до четвертого этажа и распах­нув дверь квартиры, Скопцов заметил как гос­тья с отчаян­ной отва­гой, не раздумы­вая, пе­реступила по­рог.

– Посмотрим, что тут у нас из стратегических запасов… – приго­вари­вал хо­зяин, открывая холо­дильник.

– Максим, ты покушай сам, – скромно устро­илась на стуле в углу кухни девушка, – а я совсем не хочу.

– Взятая ответственность, равно как и данное обе­щание, мне этого не позволят, – назида­тельно и с расста­новкой возразил он.

На столе росла горка разнообразных продуктов: баночки с крас­ной ик­рой и рыбой, сыр, масло, фрукты…

– Ты пока займись бутербро­дами, а я начну серви­ровать столик в комнате, – предложил он, про­ворно от­крывая кон­сервы.

Завершив подготовку неболь­шого пиршества, Макс за­жег три свечи и, по­гасив свет, пригла­сил Александру в зал. Бес­шумно сту­пая, та подошла к сто­лику и, заворо­жено глядя на покачи­ваю­щиеся огоньки, замерла. Но хозяин квартиры неожиданно опус­тился пе­ред ней на одно ко­лено и, нежно об­няв та­лию, твердым голосом произ­нес завет­ные слова:

– Прости меня – я дол­жен был ска­зать это полгода назад. Я люблю тебя, Сашенька. И… ты не со­гласи­лась бы стать моей же­ной?

Девушка чему-то улыбалась и долго смотрела в глаза молодого мужчины, любуясь отблесками мерцающих свечей. Потом, поглажи­вая ладонями, прижала к себе его голову…

– Конечно, Максим… – прошептала она, – да, мой лю­бимый, я согласна…

Легкий ужин при свечах удался на славу. Влюб­ленные сидели рядом, не выпуская друг друга из объя­тий, счастливые и довольные. Они вспо­минали ушедшее лето и труд­ное, не­удавшееся поначалу зна­комство. Все крепче он обнимал Алек­сандру, все больше страсти было в их поцелуях, трепетнее стано­ви­лось ды­хание.

От­кинувшись на спинку ди­вана и закрыв в блаженстве глаза, она по­гла­живала мужскую ла­донь, скользив­шую по вздымаю­щейся, уп­ругой груди и не спеша рас­стегивающую пу­говки на тонкой блузке…

– Проводи меня… – вдруг услы­шал Скопцов, до­бравшись губами до набухшего соска.

Выпрямившись и поправив полу ее кофточки, он с досадой на собст­венную поспешность вино­вато смот­рел на девушку.

– Проводи меня в ванну, – еле слышно прошептала Саша, – я больше не могу…

* * *

Пришедший на Северный Кавказ теплый фронт, едва не погу­бивший их прошлой ночью, теперь отчасти спасал – температура даже на рассвете не опускалась ниже нуля. Днем же, под лучами ино­гда пробивавшегося сквозь облачность солнца, да от быстрой ходьбы по взгоркам становилось и вовсе тепло.

Ранним утром они допили козье молоко, съели по последнему куску хлеба и вновь двинулись на север…

Пару раз им казалось, будто откуда-то сзади доносится лай со­бак, но, останавливаясь и прислушиваясь, они ничего, кроме воя ветра не улавливали.

В целом же второй день пешей прогулки сло­жился таким же не­удачным, как и первый. К ве­черу, вспоминая количе­ство вынужден­ных остано­вок, и приблизи­тельно подсчи­тывая прой­денный километ­раж, Всево­лод ус­мотрел впереди очередную возвышенность с ре­день­кой расти­тельностью на пологом склоне. А, взобравшись на вершину, дабы ос­мотреться и подкорректировать направление, они увидали пе­ред со­бой обрыв, под которым путь преграждала быстрая река.

– Так… на территории Чечни имеется только две приличных речки, похожих на эту, – озаботился подполковник, наморщил лоб, потер ладонью об­росшую бородой правую щеку. – Терек находится много севернее – это и дураку по­нятно. Да и пошире он будет, полно­воднее. Остается Ар­гун, потому как остальные боле смахивают на ру­чьи.

– Но Аргун течет с юга на север, – возразил пилот, припоминая начертания полетных карт.

– Верно. За исключением недлинного участка от истока на гру­зинской территории. От границы километров тридцать-сорок он пет­ляет между гор аккурат с запада на восток, а на север подворачивает у Итум-Кале.

«Да… С таким напарником не пропадешь – из любой передряги отыщет выход!» – подумал майор, уважительно поглядывая на при­ятеля и удивляясь отменной памяти с профессионализмом.

– Пойдем по берегу, до брода, – рассуждал вслух Барклай, – пе­реправимся и подвернем на северо-восток. А там и на шоссе выйдем – оно до са­мого Шатоя шурует слева от Аргуна.

– Пойдем, – не раздумывая, согласился Скопцов.

Форсировать водную преграду лучше было ночью – днем за этим за­нятием их могли за­сечь боевики, встреча с которыми не су­лила сей­час ничего хорошего. Но погоня осталась далеко позади и наверняка потеряла их след; берега речушки выглядели пустынными, безжиз­ненными… Потому Всеволод и отказался ждать наступления тем­ноты.

До приемлемой переправы пришлось тащиться километра три.

– Через эту стремнину и переправимся, – указал Сева на бурля­щие пороги. – Течение шустрое, зато неглубоко. Раздевайся…

Вертолетчик начал неторопливо стаскивать с себя одежду.

– Все снимай! И футболку с трусами тоже, – подсказывал стар­ший товарищ. – Чем меньше перед зимним купанием на тебе оста­нется одежды, тем быстрее потом со­греешься.

Затем показал, как следует связать обувь, как свернуть одежду, как ловчее и надежнее перетянуть вещи автоматным ремнем… Войдя же в воду первым, постоянно оборачивался и приговаривал:

– На берег поглядывай, и вокруг глазеть не забывай!

– Я привычный – голова не закружится.

– Это само собой… Ты у нас и к плену теперь привычный. А чтобы снова к «духам» не угодить – внимательно смотри по сторо­нам! На слух, сам понимаешь, полагаться бестолково – стремнина все звуки глушит.

Ширина реки была смешной – метров двадцать пять. Глубина – по колено и только у середины кипевший перекатами ледяной поток доходил до пояса. И здесь же, на середине Максим почувствовал, как немеют, отказывают от холода ноги. Голые ступни вдруг перестали ощущать неровности каменистого дна; стремительное течение туго било беспорядоч­ными завихрениями лишь в бедра да в правый бок, а ниже словно сменялось спокойным, ласковым током – ни колени, ни го­лени не чувствовали неистового напора. Не на шутку перепугав­шись, он ус­корил движение, неловко выбрался на берег и трясущи­мися ру­ками стал освобождать вещевой сверток от оружейного ремня, чтобы по­скорее одеться.

Но и тут подполковник упредил дельным советом:

– Сначала разотри себя хорошенько. Да не футболкой!.. Наруж­ной стороной куртки три – влага-то с нее на ветерке в момент сойдет.

Он сделал все, как сказал Всеволод. Одеваясь и стуча зубами от холода, не заметил, как на камнях осталась выскользнувшая из кар­мана ложка из нержавеющей стали – заветный подарок Рябого…

Наскоро облачившись в комбинезон и накинув куртку, он с об­легчением почувствовал возвращавшееся в тело тепло.

Преодолев реку, они подвернули вправо – на северо-восток. Пройти, по словам опытного напарника, предстояло километров три­дцать, прежде чем улыбнется удача и на пути окажется шоссе. Увы, но стопроцентной уверенности в правильно выбранном направ­лении не было – не взирая на четкость выдвинутой гипотезы относи­тельно названия оставшейся сзади речушки, обоих точило сомне­ние…

– Постой, – внезапно тронул товарища за плечо летчик. – При­слушайся…

Тот остановился, повернул голову вправо – именно туда смотрел, напрягая слух, Максим.

– Лай… Собачий лай, – прошептал Барклай. – Идут берегом реки в нашу сторону.

– Неужели все те же – из села? – настороженно спросил майор.

– Кто и с какой целью – время покажет.

Достав из кармана единственную гранату, прихваченную на площадке в вагончике охраны, Всеволод легко подкинул ее в ладони, словно определяя вес убойного заряда и, сплюнув под ноги, сказал:

– Пошли – по дороге что-нибудь придумаем; отойдем на пару километров и определимся. Если не отстанут – я знаю, как посту­пить…

* * *

Небольшой отряд вооруженных мужчин торопливо, едва поспе­вая за четырьмя, рвущими поводки кавказскими овчарками, продви­гался по левому берегу реки. Шумно перекатываясь через пороги, те­чение неслось навстречу десятку угрюмых и уставших боевиков. На­спех организованная погоня за двумя неверными, нагло сунувшимися в горный аул, куда неделей раньше пришла на отдых банда, продол­жалась вторые сутки…

Особое внимание лидер отряда уделял тем участкам реки, где русло становилось шире и мельче, а стремнина утрачивала буйную резвость – в подобных местах русским было проще перебраться с од­ного берега на другой. На одном из плавных речных поворотов все четыре собаки вдруг перестали рваться вперед и принялись сновать от воды к зарослям кустарника, с жадностью принюхиваясь к чьим-то следам.

Лидер, внешностью более напоминавший грузина, нежели че­ченца, приказал бойцам остановиться; тщательно огляделся вокруг… Да, по цепочке неглубоких перекатов здесь без труда можно было преодолеть реку вброд. Затем его внимательный взгляд выхватил блеснувший металлический предмет, лежавший меж камней.

Им оказалась старенькая ложка из нержавейки.

– Батонебо, собаки взяли след! – крикнул один из бойцов, – люди пошли от реки на северо-восток.

– Это они, – довольно кивнул командир отряда. – Вперед!..

Спустя полчаса быстрой погони собаки привели группу пресле­дователей к одиноко торчащей среди лесистых взгорков скале. «Странно, – подумалось кавказцу в суете преследования, – какого черта их понесло по самой неудобной тропе – по камням и под на­висшими над головой глыбами?..» Однако рассуждать за неверных, понимать и предугадывать их действия, было некогда – время под­жимало; короткий зимний день клонился к закату…

Сотню метров они петляли вдоль серых каменных нагроможде­ний, покуда не наткнулись на полусгнившее дерево, лежащее на ис­полинских глыбах поперек тропы. Иссохшая древесина с остатками коры была оплетена лианами актинидии, уходившими куда-то вверх по вертикальной скале…

– Не задерживаться! – поторапливал лидер.

И пока он рассматривал цепочки отчетливых следов на снегу, от­чего-то теснившихся вдоль поваленного дерева, его люди стали по­слушно переползать через ствол, цепляясь за одеревеневшие лианы. Одна из потревоженных лиан отчего-то дернулась, с треском сползла вниз. За ней посыпался снег, каменная крошка… Никто бы не обратил на это внимание, если бы следом не полетели камни, а за ними ог­ромные булыжники.

– Назад! – рявкнул старший группы, отскакивая подальше от скалы, – собак берегите! Назад!..

Но собаки, учуяв опасность, и сами потащили своих хозяев в сто­рону от обвала. Двое же чеченцев уберечься не успели – изувеченные тела их скоро скрыли бесформенные обломки и продолжавшие сы­паться сверху снег с коричневатой пылью.

– Я не удивлюсь, если этот обвал – дело рук неверных… – про­шептал лидер. И, закинув на спину автомат, скомандовал: – Вперед! У нас остался один час до захода солнца.

Расстояние между боевиками и русскими беглецами быстро со­кращалось – теперь собаки вели себя по-другому: не метались из сто­роны в сторону, оглашая округу радостным лаем, а от самой скалы тянули по­водки строго в одном направлении. Голос подавали редко – когда хо­зяева, сдерживая неистовый порыв, замедляли преследова­ние, дожида­ясь приотставших товарищей.

В паре километров от места обвала, овчарки внезапно заволнова­лись, обшаривая небольшую лесную поляну…

Командовавший отрядом мужчина приказал остановиться и вновь, как и на берегу, принялся изучать следы, оставленные двумя парами ног на округлом снежном пятачке.

– Батонебо, здесь у них был привал. Взгляните… – позвал тот, чья собака вынюхивала ближайшие заросли.

Он сделал несколько шагов к нему и, увидав «находку», непроиз­вольно поморщился. На снегу между двух кустов лежала кучка чело­ве­ческих экскрементов…

– Когда настигнем русских и поведем обратно, я заставлю их со­жрать это! – злобно процедил лидер и направился к центру поляны. – Пошли, они где-то недалеко.

В этот время собака, продолжавшая исследовать своим носом следы пребывания под кустами кого-то из беглецов, задела лапой уп­ругую ветвь, изогнутую дугой и отчего-то утопленную тонким кон­цом в снег. Ветка с силой распрямилась; на кончике ее что-то не­громко звяк­нуло…

Владелец собаки с интересом проследил за качавшимся металли­ческим колечком, потом рассмотрел два усика чеки, беспечно бол­тавшейся на кольце. Глаза его расширились в накатившем ужасе; ноги сами со­бой сделали два шага назад, да натянувшийся повод ос­тановил – живот­ному было невдомек о нависшей смертельной уг­розе…

Прогремевший взрыв отбросил собаку и ее хозяина на несколько метров. Еще один боевик упал, сраженный осколком в голову. Не ус­певший далеко отойти командир согнулся, схватившись за плечо…

В центре поляны лежали два мертвых чеченца и изуродованное взрывом тело кавказской овчарки…

Бандит, получивший единственный осколок в голову, казался живым, не надолго уснувшим. И только небольшое от­верстие над ухом с сочившейся по вмятому внутрь клочку волос тем­ной кровью говорило о том, что сон этот отныне вечен.

Хозяину убитой овчарки в последний миг жизни повезло куда меньше, если в подобных обстоятельствах вообще стоит упоминать о «везении». Лицо, руки, шея пестрели многочисленными кровоподте­ками; вероятно, то же самое творилось и на закрытых одеждой участ­ках тела. Сорокалетнего мужчину буквально нашпиговано мелкими осколками…

– Они дорого заплатят за это!.. – шептал лидер спустя минуту побе­левшими губами, бросая взбешенный взгляд то на окровавлен­ную руку, то на потери небольшого отряда.

* * *

Спустя каких-то двадцать минут, после истечения расчетного времени возвраще­ния с задания вертолета Скопцова, нача­лась су­ма­тоха спасательной операции. Не­сколько авиацион­ных частей распо­ложенных близ береговой черты, раз за разом посылали самолеты и верто­леты в предполагае­мый район катаст­рофы. Десяток кораблей флота были одно­временно задействованы в поис­ках пропавших авиа­торов, и лишь по истечении де­сяти дней, когда угасла по­следняя ис­корка на­дежды, поисковую опера­цию остано­вили.

Впечатляющая по своему составу комиссия не имела ни свидете­лей проис­шедшего; ни фак­тов, объясняю­щих причины катаст­рофы. Следова­тели военной прокуратуры и работ­ники контрразведки до­тошно опро­сили всех, кто обслужи­вал перед вылетом машину; кто за­ни­мался регламентным ре­мон­том в технико-эксплуатационной части; кто заправлял топливом, мас­лами, ме­нял фотопленку разведыва­тель­ной ап­пара­туры. Однако все ра­боты прово­дились вовремя и надле­жащим обра­зом; пер­сонал имел соот­ветствующие допуски и необхо­димую ква­лифика­цию; все записи в журналах делались пра­вильно.

Зацепиться след­ственным ор­ганам ровным счетом было не за что и через две недели после злопо­лучного полета председа­те­лем комис­сии – дол­го­вязым генера­лом из штаба авиации округа был подписан акт с официаль­ным, су­хим вердиктом: «…Членов эки­пажа вертолета МИ-8МТ с бортовым номером… считать пропав­шими без вести».

– Лешка, ключ взял?

– Взял, – буркнул в ответ тот, изнемогая под тяжестью объем­ной, набитой бутылками, сумки.

Пятеро майоров – однокашников Скопцова, безмолвно и понурив го­ловы, шли по гарнизону к дому про­павшего друга. Все десять дней, пока полным ходом шел поиск, они тоже ждали и надеялись на чудо; некоторым, включая Лешку, даже довелось сделать по паре вылетов – осматривать берег и прибрежные районы моря. Но те­перь уже наде­яться было не на что.

Дого­во­рившись на утреннем по­строе­нии, офицеры встрети­лись во второй поло­вине дня возле гарни­зонного воен­торга и, накупив спиртного с закуской, от­прави­лись в квартиру товарища. Максим давно отдал второй ключ Лешке, дабы во время его отпус­ков и ко­мандировок в Чечню друзья могли иной раз спокойно посидеть за столом и рас­сла­биться. «Посуду за собой не забывайте мыть, – сурово напутство­вал он, объ­ясняя приятелю, как легче справиться с дверным зам­ком, – а то буду ваших жен приглашать для оной цели…»

– Мужики, а как долго по нашим законам, человек числится про­павшим без вести? – хмуро спросил один из пилотов.

– Кажется, полгода.

– А я слышал – год.

– Квартиру ведь у Макса отберут, когда этот срок закончится, – объяс­нил тот свое любопытство.

– Ну, пока не отберут! – зло отре­зал тре­тий, – а когда до этого дело дойдет, аккуратно упакуем вещи в контейнер и отправим его ма­тери.

– Матери нужно передать са­мое ценное и памятное. Ос­тальное лучше продать здесь и вы­слать деньги…

– Может, хватит об этом, бал­бесы! – цыкнул на приятелей Лешка, – что бы там ни было – мы пока Макса не хороним, а идем выпить за его спа­сение. Не знаю, как вы, а я ужрусь сегодня в зюзю именно за это!

– Кто же возражает?..

– И мы за то же будем пить!..

Дальше пятеро летчиков под лег­кий перезвон бу­тылок шли молча, пока на узень­кой аллейке, са­мую малость не дойдя до завет­ного подъезда, не столк­нулись нос к носу с женой Алек­сея.

– Куда это вы намылились? – уперев в крутые бока кулачки, по­инте­ре­со­валась суровая женщина.

Зная скандальную и за­диристую на­туру Галины, вертолетчики не отвечали. И только муж, не став на сей раз отпи­раться и играть в прятки, заявил с непривычной для супруги твердостью:

– Мы в квартиру Скопцова. Ты прости, Галя, но я должен сего­дня на­питься.

Женщина смерила его долгим и удивленным взгля­дом, приот­крыла было рот для очередного грубого словца, да тут же, что-то про себя смекнув и как-то разом обмякнув, тихо и по-доброму сказала:

– Мы не меньше вас любили Максима. Почему же вы решили вспом­нить о нем одни?

Майоры виновато перегля­нулись…

– Вот что, господа, – деловито подытожил Алексей, – мы с Галей пойдем накры­вать стол, а вы идите за женами. Да­вайте и впрямь по-человече­ски поси­дим как в тот, последний раз…

* * *

Звук от громыхнувшего в километре взрыва прокатился меж холмов по относительной равнине и затих.

– Сработало, – довольно кивнул Барклай и тут же озабоченно до­бавил: – Но идут ребятки с квадратными бородками оп­ределенно за нами. И это очень скверно.

– А не могло их там всех… взрывом положить?.. – полюбопытст­вовал пи­лот.

– Вряд ли. Боевики по горам ходят группами. Так безопаснее. А уничтожить группу одной «лимонкой» к сожалению невозможно.

– Жаль… Опять придется нестись, высунув язык.

– Ну, теперь-то они пойдут осторожнее, – усмех­нулся спецназо­вец, – им же невдомек, что у нас имелась всего одна граната. Так что есть неплохой шанс оторваться.

Встав, он подхватил автомат, обернувшись, еще разок окинул взглядом неширокую, затерявшуюся среди горных «айсбер­гов» рав­нину – местечко для короткого привала и наблюдения за воз­можной погоней они подыскали отличное. Если б не чертовы пресле­дователи, обяза­тельно на часок бы задержались – вытянули ноги, от­дышались, рас­слабили ноющие мышцы…

Нехотя поднялся и летчик.

– Пора двигаться дальше, – объявил Всеволод и зашагал вверх по склону.

Он упорно выдерживал направление марш-броска на северо-вос­ток. Изредка обходя ущелья или возвышенности, все одно подворачи­вал туда, где, по его мнению, Аргун нес свои холодные воды по со­седству с асфальтовой лентой шоссе.

Лая собак за спиной они больше не слышали. Тишина безмерно радовала майора, однако подполковник вернул с небес на землю, по­яснив:

– Настоящих служебных собак, натасканных на след, у приматов нет. Или почти нет… Но и «кавказцы», идущие по следу, как правило, не гавкают – возможно, срабатывает охотничий инстинкт или что-то другое…

Вместо ответа сзади послышался тяжелый вздох…

– Ты, Макс, запомни на будущее: доведется уходить от по­доб­ного пресле­дования одному – старайся прежде уничтожить или под­ранить собак. Без них оты­скать в горах человека чрезвычайно сложно. Ежели, конечно, человек этот не дурак, и сам не следит где попало.

– Как же нам быть? – недоумевал вертолетчик, – сколько, по-твоему, осталось до шоссе?

– Километров двадцать. Засветло сегодня не успеть.

– Да, скоро стемнеет. Надо бы устроиться на ночлег, а если за нами тащатся чичи с собаками, то… сомнительно – вряд ли удастся вздремнуть.

– Посмотрим. Что-нибудь придумаем.

Собственно, выдумывать или выбрать было не из чего – в нали­чие оставалось два варианта дальнейших действий: либо без отдыха и привалов топать до шоссе, а далее до ближайшего блокпоста; либо, выбрав подходящее местечко, организовать засаду и встретиться с преследователями лицом к лицу. Только уничтожив собак, а, заодно перестреляв большую часть бое­виков, можно рассчитывать на спо­койный отдых. Да и то, уда­лив­шись потом на приличное расстояние от точки прямого столкновения.

– Мне по хрену, – тяжело дыша, прошептал изможденный Скоп­цов, – как решишь, так и сделаем. Башка уже ничего не соображает…

– Это от голода и усталости, – согласился Барк. – Потерпи, дру­жище. Скоро будем дома – в наших соседних гарнизонах.

Однако сам он был прекрасно осведомлен о немысли­мой слож­ности первого варианта. Многократно блуждая со своими орлами в темное время суток по горам и лесам в поисках банд, он всегда ис­пользовал приборы ночного видения, в крайнем случае – ночные при­целы. Современная техника позволяла безошибочно вы­бирать наи­лучшую дорогу, перемещаться без вынужденных задержек, своевре­менно засе­кать противника… Тащиться же по наитию, на ощупь по складкам неиз­вестной местности – означало дать приличную фору тем, кто шел с собаками по пятам. Шел, возможно, имея в наличие те же приборы с прицелами…

И минут за двадцать до наступления сумерек, под­полковник при­нял единственно верное решение.

Решение вызревало на протяжении последнего часа, пока вечер­нее солнце, частенько пробивавшееся сквозь серую облачность, доз­воляло двигаться с изрядной скоростью по лесистому протяженному взгорку. Но окончательно оно оформилось в желание устроить доса­ждавшим чичам кровавую взбучку, когда расступившийся лес открыл взорам исполинскую гору с крутым склоном, испещренным множест­вом горизонтальных уступов и площадок.

Подобравшись поближе к горе, Сева довольно хмыкнул: расти­тельностью на скалистой породе даже не пахло – искать приемлемую позицию и маскироваться пришлось бы на тех же уступах, но и перед возвышенностью уберечься от пуль особенно было негде. Разве что в мелких складках подножия и за небольшими валунами. Кажется, этот вариант его устраивал.

О своих соображениях он вкратце поведал напарнику, завершив изложение плана выводом:

– Шансов в перестрелке и у нас, и у «духов» будет поровну, но на нашей стороне внезапность – право первого прицельного залпа. Пока каждый из них добежит до подходящего укрытия, пока засечет нашу позицию на фоне темных скал – мы успеем покалечить собак и про­дырявить два-три человека.

На том и порешив, они приступили к восхождению – с трудом вскарабкались по склону до одного из уступов, метров на пятьдесят возвышавшимся над подножием.

– Вот здесь, Макс, мы и примем бой, – известил спутника Барк­лай. – Посмотри-ка, ог­лянись по сторонам…

– Неплохой видок, – оценил майор.

– Это у вас в авиации «видок», – залихватски хлопнул его по спине подполковник, – а у нас в пехоте – позиция!

– Ты поаккуратней, Сева! Если отсюда ковырнешься – кости со­би­рать запаришься!.. – опасливо поглядел вниз молодой человек.

– Не понял!.. Высоты что ли боишься?! Ты ж пилот!

– Пилот я в кабине современного вертолета. А здесь – чокнутый скалолаз без страховки и снаряжения.

– Ладно, отдыхай, пока есть возможность. Дай-ка мне свой шпа­лер…

Измотанный Максим уселся подальше от края, привалился спи­ной к серому монолиту скалы и принялся наблюдать за действиями приятеля…

Устроившись на узкой скальной площадке, спецназовец внима­тельно осмот­рел оба автомата, проверил плавность хода затворов, ма­газины… Затем очередь дошла до боеприпасов – вытряхнув на ко­лени содержимое трех подсумков, разделил его поровну. На каждого вышло по пять полных рожков и еще по горсти патронов.

Странно, но даже в эти неспокойные минуты перед появле­нием неиз­вестного противника, хладнокровие Всеволода вселяло в душу спокой­ствие и уверенность в благополучном исходе задуманной дерзкой ак­ции. Движения были неторопливы, выверены – ничего лишнего, как будто занимался он будничной, малозначимой работой; на лице хоть и обитала сосредоточенность, да создавалось впечатле­ние будто вот-вот улыбнется, расскажет анекдот или веселенькую ис­торию из своего богатого прошлого…

И в который раз вертолетчик поблагодарил бога за встречу в плену с этим невозмутимым и надежным человеком.

– Патроны береги. Очередями бей только вначале – по группо­вым це­лям; позже – когда рассыплются по равнинке, работай одиноч­ными, – закончив возиться с ору­жием и боеприпасами, посоветовал спецназовец. И по-доброму улыбнувшись, добавил: – Понапрасну не высо­вывайся и почаще меняй позицию. Ползком меняй – на ноги не вста­вай. Держи…

Он передал летчику его оружие с подсумком; подхватил свой ав­томат и бодро поднялся с камней. Казалось, ожидание предстоящего боя добавило под­полковнику сил, улучшило настроение.

– Посиди, переведи дух и понаблюдай за опушкой леса, а я об­следую склон, поищу ла­зейку, по которой мы незаметно в темноте смоемся с этих уступов.

– Надеюсь, ты не надолго? – обеспокоился молодой человек.

– Минут за пятнадцать-двадцать управлюсь. Заметишь кого – свисни. Да я и сам буду посматривать…

Крепкая фигура скрылась за поворотом длинного неширокого ус­тупа.

Пилот вновь прислонил спину к плоскости холодной скалы, по­ложил автомат на колени и устремил взгляд на опушку лесочка, из которого они с Барклаем вышли часом раньше…

Способ двенадцатый

23–25 декабря

Утренний сон потревожил звонок в дверь. Осторожно встав, Скопцов накинул халат и направился в прихожую. На по­роге стояли Лиха­чевы…

– Извините ребята, что побеспо­коили в такое утро, – начал ин­женер, пыта­ясь улыб­нуться, – но тут… срочно просили передать…

– Да что же вы стоите? – прошеп­тал майор. – Проходите на кухню. Только не шумите – Сашенька еще спит.

– У вас все нормально? – осторожно поинтересовалась Анаста­сия.

– Более чем, – уверенно ответил хозяин, засыпая в турку кофе, – присаживайтесь. Что случи­лось?

– Макс, мы повстречали у штаба оперативного дежурного, – пояс­нил Лихачев, – он собирался отправить к тебе посыльного, да уз­нав, что идем мимо, попросил зайти, сообщить…

– Что-то срочное?

– Да. Готовится какой-то разведывательный полет. Хотят послать твой экипаж.

– Ясно. Спа­сибо за ин­формацию.

Лихачевы молча смотрели как слегка помрачневший приятель колдует с маленькими чашечками, разливает ароматный напиток. Вне­запно скрип­нула дверь комнаты и в кухню вошла Александра. Улыбаясь, она расправляла на себе длинную фут­болку Скопцова.

– Привет! – поздоровалась де­вушка с родственниками и, обняв Максима, при­жалась к его плечу щекой.

Молодой человек встрепе­нулся и уже в полный голос объявил:

– Что это мы с вами, товарищи, о делах?! У нас есть для вас бо­лее ин­терес­ная новость!..

Супруги с любопытством взирали на довольную парочку.

– Сашенька вчера согласилась стать моей же­ной, – торжественно объявил он и нежно по­целовал ее в висок.

– Боже… Как мы рады за вас! – расцвела в счастливой улыбке Настя. – Какие же вы умницы!

– Поздравляю! – по­жимал его руку Лихачев, – правильное реше­ние.

– Теперь нам нужен совет. Как это все оформ­ляется офици­ально? Я, честно говоря, не в курсе, – при­знался майор.

– Вернешься со своего срочного задания, и обсудим этот вопрос, – пред­ложила старшая се­стра.

Саша удивленно по­смотрела на будущего мужа:

– Ты разве уходишь?

– Увы, придется сейчас бежать в штаб – вызывают.

– Какие у нас планы на сегодняшний вечер? – проводив гостей, поинтересовался мо­лодой человек.

– Мне первый раз в жизни при­несли завтрак в по­стель, – отве­тила девушка, снимая надетую на голое тело футболку, и снова заби­раясь под одеяло, – вот сейчас съем этот краси­вый бутер­брод, выпью кофе, потом приму душ и буду ждать тебя.

– Предложить отобедать таким же способом не могу, – улыб­нулся он, ме­няя халат на летный комбинезон. – Подготовка и вылет займут не менее четырех часов. Но к ужину в любом случае должен вернуться. Не в Чечню же, надеюсь, посылают…

– А что, могут вот так неожиданно оправить в Чечню?

– Ну… теоретически могут. Но обычно о подобных командиров­ках предупреждают заранее.

Успокоившись, Александра кивнула и, лукаво посмотрев на Мак­сима, прошептала:

– Тогда я не прочь дождаться ужина.

– Постараюсь не задерживаться, – за­верил шутливым тоном Скопцов. А, собравшись и поцеловав ее на прощание, вдруг спросил: – Ты машину водить умеешь?

– Да. Недавно получила права.

– Вот ключи от моей «десятки», – выложил он связку на столик, – если за­хо­чешь проветриться, покататься по гарнизону – пользуйся. Она стоит во дворе, на том же месте. Только будь осторожнее – до­рога мес­тами скользкая.

Она еще долго стояла у окна, провожая взглядом удалявшуюся фигуру любимого человека. Терзавшая печаль скоро улеглась, поза­былась – крат­ковременная разлука не казалась катастрофой; огромное счастье, пе­реполнявшее душу, вытеснило все временные неприятно­сти, заста­вило улыбнуться. Она оделась, нашла тряпку и принялась наводить порядок в небольшой холостяцкой квартире, ставшей от­ныне и ее домом…

Меж тем, до последнего, рокового взлета верто­лета-разведчика в сторону Черного моря остава­лось чуть более од­ного часа…

* * *

Мысли его пребывали все еще далеко – в ставропольском гарни­зоне, где осталась ждать Александра, когда от опушки реденького ле­сочка отделилось и стало быстро приближаться несколько точек. Бес­цельно блуждавший по горизонту взгляд Максима случайно заце­пился за эти точки и какое-то время бездумно их сопровождал… По­том, когда в предвечерних сумерках непонятные пятна обрели вполне различимые контуры людей, бегущих следом за огромными соба­ками, он разом очнулся, подался вперед, схватив правой ладонью це­вье автомата…

Отрывистый свист известил спецназовца о появлении против­ника.

– Человек шесть-семь и три собаки, – всматриваясь вдаль, доло­жил майор.

– Ты погляди, сколько тупого упрямства! – удивленно проронил вернувшийся на площадку Барклай. – Пару «духов» небось поте­ряли при взрыве, кого-то наверняка покалечило обвалом, и все равно прут по следам! Странно.

– Должно быть, обозлились на нас за визит в горное село. Или почуяли легкую добычу.

– Нет, тут что-то не то. Не замечал я раньше такого в чичах – обычно дашь разок по зубам, и сразу понимают, с кем имеют дело.

– Проход в скалах нашел? Уйти сможем? – спросил Макс, пере­дергивая затвор и приспосабливая автомат меж камней.

Устраиваясь в десяти шагах правее, подполковник обмолвился:

– Имеется небольшая проблема – метров тридцать придется ка­рабкаться по открытому склону. Без снаряжения быстро этот участок не проскочить.

– Будем ждать темноты?

– Верно мыслишь. Да и недолго осталось до ночи…

Группа боевиков приближалась. Вертолетчик уже беспокойно посматривал на товарища в ожидании команды, а тот все медлил, подпуская бандитов ближе.

И вот, когда дистанция сократилась метров до ста двадцати, Все­волод негромко проговорил:

– Черт, среди них снайпер!.. У одного за спиной висит снайперка. Цель по собакам, а я постараюсь снять этого козла.

– Понял, – прошептал Макс, – поводя стволом автомата.

– Огонь!

Казалось, вся предгорная равнина потонула в грохоте стрельбы.

Первые же очереди срезали двух бегущих мужчин; жалобно за­скулила и завертелась юлой одна из собак. Оставшиеся бое­вики рас­сыпались по открытой местности и открыли беспорядочный ответный огонь.

Скопцов старательно следовал наставлениям старшего товарища – сде­лав два-три прицельных одиночных выстрела, перекатывался на пару метров в сторону, осторожно выглядывал из-за края уступа и, подыс­кав подходящую цель, снова давил на спусковой крючок.

В десятке шагов короткими очередями работал Сева. При этом сдабривал свои выстрелы крепким матом:

– Мля, руки бы поотшибать твоему бывшему хозяину! Кладет, куда ни попадя, сука!

– Что там у тебя? – пригнув голову, спросил летчик.

– Автомат не пристрелян!.. Снайпера я положил, да что от того толку, если винтовка цела?! Никак не могу ее разбить!..

– Плюнь ты на нее!

– Рад бы плюнуть, Макс, да скоро сваливать нужно, – приговари­вал тот, отбрасывая пустой магазин и вставляя в гнездо полный. – Всех боевиков не достать – попрятались за валуны и темновато уже! А со снайперкой они не дадут нам забраться по склону! Даже ночью не дадут, понимаешь?

– Подскажи, где она – я попробую.

– Собаку подраненную видишь?

– Да. Возле двух трупов мечется…

– Винтовка около того, что к нам ближе.

– Вижу-вижу! Сейчас…

Переменив позицию, он высунулся и выпустил под­ряд три пули по лежащей возле убитого снайпера винтовке. После одного из вы­стрелов та слегка подпрыгнула и развернулась…

– Молоток, вроде попал, – оценил подполковник. – Через пару минут уходим!

Снизу, из опустившейся на подножие горы темноты, по-преж­нему доносилась стрельба – пули впивались в скалы; сверху сыпались отбитые ими камни. Но вся эта канонада больше напоминала неисто­вое бешенство оставшихся в живых бандитов из-за своего бессилия перед отчаянной смелостью и тактической смекалкой двух беглецов.

Опустошив очередные магазины и перезарядив оружие, офицеры поползли по выступу вправо. Местами выступ сужался до полуметра, и оставалось лишь надеется на сгустившийся мрак да удачу.

– Добрались, – скоро прошептал Всеволод.

– Куда теперь? – боясь понять голову, вопрошал пилот.

– Вверх – другого пути у нас нет. Давай, лезь первым…

Скала не была вертикальной, однако угол ее наклона впечатлял. Вертолетчик вскочил на ноги, пристроил автомат на спине, уцепил под­сумок зубами и, нащупывая пальцами какие-то трещины с углубле­ниями, медленно пополз вверх.

Спецназовец тем временем рассовал по карманам два оставшихся рожка, а пустой подсумок оставил на уступе. В последний раз огля­нувшись на вспышки выстрелов, расправил на плече автоматный ре­мень и по­следовал за приятелем…

Сколь высоко предстоит забираться, Скопцов не ведал – темные скалы сливались с небесной чернотой, а рта, для того чтобы спросить у ползущего чуть ниже Севы, он открыть не мог – в зубах болтался тяжелый и ненавистный подсумок. Одно радовало: стрельба внизу вскоре стихла, пули перестали противно щелкать по скальной породе, отбивая и разбрызгивая мелкую крошку; вокруг наступила порази­тельная тишина…

– Потерпи… Немного осталось – метров десять-двенадцать, – прошептал подполковник, словно нутром ощущая его беспокойство. И озабоченно добавил: – Постарайся поаккуратнее шерудить ногами – не скидывай вниз камни. Воз­можно, они для того и перестали па­лить, чтобы по звукам определить, куда мы двинулись.

– Угу, – тихо промычал в ответ майор. И далее стал более тща­тельно обследовать те места, куда предстояло ставить тупоносые лет­ные ботинки.

Наконец, руки его нащупали глубокую каменную плоскость. Еще не понимая: финиш ли это опасного восхождения или только про­ме­жуточная площадка, он попытался поскорее на нее вскарабкаться, да оступился; повис, ухватившись за край…

По скале закувыркалось несколько крупных обломков. Один из них задел голову Барка. Камни стукались о крутой склон, крошились, увлекали за собой другие…

– Осторожнее!.. Не торопись, – послышался шепот снизу. Ладонь подполковника нашла беспомощно скользивший по гладкому камню ботинок Макса, крепко уцепила его, подтолкнула вверх, – да­вай… Ну же… Выбирайся…

И он выбрался.

Разжав нывшие челюсти, уронил рядом с собой подсумок.

Трижды вдохнул полной грудью пьянящий холодной свежестью воздух.

Снял со спины автомат; лег на живот, протянул руку вниз…

Всеволод схватил ее, стал подниматься проворнее. И вот уж уперся локтями о ту же плоскость; голова его оказалась рядом с голо­вой пи­лота – Макс разглядел в темноте лучезарную улыбку…

Вдруг что-то стукнуло между ними по камням.

Стукнуло так, что полетели мелкие осколки, шибанувшие тугой волной по голым запястьям.

Следом снизу донесся звук громкого выстрела.

Барклай дернулся всем телом, охнул…

Не осознавая происходящего, а скорее интуитивно майор изо всех сил рванул его наверх. И уже вытащив, понял: напарник ранен – пуля угодила куда-то в спину.

– Снайпер, – прошептал враз обессиливший спецназовец, – это из снайперки лупанули… Навылет.

– Мы же ее разбили!.. Как же так?! Ты же видел – я в нее попал!! – испуганно выговаривал Скопцов, осторожно ощупывая Севу.

– Спрячься… Опусти голову. Говорю тебе: выстрел из снай­перки…

Он снял с него теплую куртку. Камуфляжка на спине и правой стороне груди уже были липкими от обильно истекавшей из раны крови.

– Сейчас… Сейчас, – повторял летчик, доставая из-за пояса друга кинжал, прихваченный в ауле у старого чеченца.

Сбросив летную куртку, он отодрал от нее подкладку и распус­тил острым лезвием на полосы. Затем, аккуратно перебинтовал мощ­ный торс и сызнова одел теряющего кровь подполковника.

– Теперь пошли, Сева. Уходить отсюда надо, – попытался под­нять его майор.

Но тот слабел с каждой минутой.

Тогда Максим взвалил Барклая на спину, прихватил оба автомата и наугад, спотыкаясь в темноте, поплелся прочь от этого проклятого места…

* * *

Около часа Скопцов лежал на опушке хвойного леса, окутавшего плотным темно-зеленым покрывалом протяженную северную сторону горной гряды. Здесь, у пологого подножия лес редел и преры­вался, постепенно сме­няясь низкорос­лым кустар­ником и открывая взору удивительный вид на лежащую внизу до­лину, шириной около кило­метра. За равниной начинался та­кой же хвойный лес, за лесом видне­лись освещенный солнцем горы пониже той, что нахо­дилась за спи­ной…

Но не долина с ее красотами интересовала усталого, изможден­ного многодневным походом летчика. Да и настроение, увы, не спо­собствовало пустому созерцанию. В низине – прямо перед ним, плав­ными изги­бами петляла грунтовая дорога – первый, не считая горного селения, признак при­сутствия поблизости людей.

Памятуя о настоятельных советах Барклая быть предельно осто­рожным, он не бросился к этой дороге, не пошел вдоль ее обочины. Он выбрал ук­ромное неприметное местечко под раскидистым черным кустом и принялся терпеливо наблюдать…

Минут сорок назад по дороге с за­пада на восток про­мчался, под­нимая белесый туман, серебристый внедорожник. В салоне находи­лось как ми­нимум четверо пассажиров. Других подробностей, а именно нали­чия у них оружия, майор рассмотреть не сумел – не по­зволяло рас­стояние. Проводив взглядом навороченный автомобиль, он с тоской посмотрел вдаль… Для того чтобы выдержать вычислен­ный Всево­лодом курс марш-броска, во что бы то ни стало требова­лось пересечь грунтовку, а заодно и эту чертову заснеженную рав­нину, словно со­шедшую с холста неизвестного гениального худож­ника. Долина тянулась в обе стороны вдоль дороги, и конца ей с вы­бранной позиции было не видно.

Погода окончательно наладилась – ветер стих, на небе с утра не появилось ни единого облака. Стало немного холоднее, но темпера­тура Скопцова не волновала – видать организм, не взирая на долгое отсутствие пищи, попривык к морозцу. До захода солнца остава­лась про­рва времени, а препятствие, неожи­данно загородившее путь, не позво­ляло продуктивно завершить день. Проблема осложня­лась и от­сутствием вдоль рокады растительности. Пробежать от­крытую по­лосу до ее полотна, потом пересечь ровный как стол аль­пийский луг в надежде на то, что во время спринтерского забега слева или справа не появится очередной автомобиль… Данная затея обессиленному ски­тальцу пред­ставлялась почти невоз­мож­ной. Минуты бесполезно ухо­дили, а решение так и не вызревало…

Порой его мучили сомнения: а не оставить ли рискованное меро­приятие, попросту дождавшись ночи? Но само наличие дороги с ред­ким, но движением, наводили на до­гадку о близости населенных пунктов, блокпостов, воинских подразделений, и застав­ляли рассудок снова просчитывать шансы на успех.

В какой-то момент в голову пришла, как показалось, неплохая идея.

– А что если пойти краем леса – незаметно, постоянно держа в поле зрения грунтовую насыпь? – радостно пробормотал он обвет­ренными губами. Но ликование быстро сменилась разочарованием: – А в какую сторону идти?! На запад?.. На восток?.. Куда и откуда пет­ляет эта дорога?

Поразмыслив и потеребив ладонью обросшие бородой щеки, как это обычно делал Всеволод, Макс покачал головой:

– Нет, не годится! Я могу опять оказаться в каком-нибудь забы­тым богом ауле. А этот урок мы уже проходили.

Переменив позу – тело затекло и закоченело без движения, он вздохнул, вспомнив о приятеле и о событиях прошлой ночи…

– Знаешь… Я все время думаю об одной женщине, – слабым го­лосом напомнил о себе Барклай.

Голова его лежала на плече летчика; ноги лишь изредка сгиба­лись в коленях и совершали подобие шагов, в остальное же время безжизненно волочились по камням. Сгорбившийся под тяжестью могучего тела, он упрямо тащил раненного друга вниз по поло­гому скалистому боку…

Несведущий в тактике наземных боев и никогда не ха­живавший пешком по здешнему рельефу, он понимал: найденный ими проход в бесформенном и протяженном нагромождении исполинских глыб – далеко не единственный. Скальный отрог определенно где-то закан­чивается, теряет свою неприступность. Его наверняка можно обойти слева или же справа – сделать изрядный крюк, потерять пару-тройку часов, но точно так же оказаться с противоположной стороны.

Потому-то, стиснув зубы и позабыв об усталости, покачиваясь и с трудом удерживая равновесие, Скопцов шел без остановок и от­дыха, спеша оттащить Всеволода подальше от проклятого каменного утеса.…

– И меня дома ждет замечательная девушка, – отвечал он преры­вистым ­шепотом.

– Это здорово, когда ждут… Как зовут-то ее?..

– Александра.

– Хорошее имя. А мою знакомую звали Виктория.

– Почему звали? – мешая сбивавшееся дыхание со словами, спро­сил пилот, – с ней что-то случилось?

– Ничего, надеюсь, не случилось. Просто давно не виделись… Она даже не знает, где я…

– Как не знает?! Ты же рассказывал, будто живете вместе…

Барк закашлялся, в груди что-то заклокотало. Успокоившись и вы­ровняв дыхание, признался:

– Выдавал мечты за реальность. Никогда мы с Викой вместе не жили… Последний раз виделись осенью – ездил к ней… в маленький городок. Не захотела быть со мной – говорила о всякой… ерунде: о симпатии, уважении… Видать никогда не любила.

– Быть этого не может, – проворчал майор, решив все же не­сколько минут передохнуть. Сердце уж зашлось в сумасшедшем ритме, в висках стучало, а зрение и слух притупились.

Разыскав в темноте ровное местечко, осторожно опустил това­рища на снег, положил под голову подсумок. Скинув свою куртку, бережно укрыл его.

– Не может этого быть, – повторил он, упав рядом. – От таких мужиков как ты, уходят только сумасбродки… которые сами не знают, чего хотят.

– Она не такая. Это я где-то напортачил, ошибся… Что-то сде­лал не так.

– Ну, ничего, Сева – все поправимо. Вот найдем наших, вер­немся домой… Оклемаешься в госпитале, встретишься со своей Вик­торией и разрешатся ваши недоразумения. Уверен, все у тебя сло­жится нор­мально!.. Кстати, Виктория – тоже отличное имя. Красивое, звучное, редкое.

Но тот отчего-то не отвечал. Похоже, тема себя исчерпала или продолжать ее он боле не хотел. Помолчав, вдруг снова закашлялся; изо рта хлынула кровь…

Повернув его голову набок, Макс вытер кровь обрывками под­кладки; украдкой вздохнул – состояние Барклая ухудшалось. И точно подтверждая мрачные опасения, спецназовец нащупал руку това­рища, судо­рожно сжал и заговорил. Заговорил не шепотом, а своим обыч­ным, ровным баритоном:

– Всех собак нам уничтожить не удалось. Поэтому идти придется быстро – счет идет на минуты.

– Сейчас, через пару минут встанем и двинемся…

Но тот не дал закончить фразу, еще крепче сжав ладонь.

– Не перебивай – сил уж почти не осталось… Патроны из моих карманов выгрести не забудь!.. Патроны на войне – первейшее дело. Поважнее хлеба… А теперь слушай и запоминай: отсюда до Шатоя, где стоит укрепленный блокпост и подразделение комендатуры, ки­лометров пятнадцать – не больше. Идти нужно строго на северо-вос­ток. Перед райцентром по левому берегу Аргуна расположено не­сколько селений: Борзой, Рядухой, Вашиндарой… В них не заходи и от встречных людей хоронись. А лучше выйди на шоссе и тормозни любую машину – припугни оружием и прикажи довести до наших…

– Сева, мы доберемся до Шатоя вместе. Ты только не сдавайся, потерпи немного, – попытался возразить Скопцов.

Да тот не слушал; потеребив ладонь вертолетчика слабевшими пальцами, попросил:

– Ты дойди, Максим, слышишь?! Обязательно доберись до на­ших!.. Уви­дишь там генерала Ивлева – передай… дескать, группа по­гибла, но приказ мы выполнили. Дойди, чего бы тебе это ни стоило! Иначе все станет напрасным... Понимаешь?.. Столько загуб­ленных жизней и… все напрасно…

Спустя минуту рука его безжизненно повисла, клокочущее дыха­ние стихло.

Не веруя в смерть друга, Макс еще несколько минут легонько тормошил его, окликал, пы­тался нащупать пульс…

Похоронить напарника он решил в небольшой ложбине. Перета­щив поближе к ней бездыханное тело, вынул из карманов спецназов­ской куртки два полных рожка и горсть патронов. Уложив Всеволода на дно, пристроил рядом автомат. Сгреб к неровному краю огромный ворох веток, прошлогодней листвы и присел в последний раз ря­дыш­ком…

Глянув на светлевшее небо, протяжно вздохнул – нужно было поторапливаться. И прежде чем засыпать «могилу», под­нял и прижал к груди коротко остриженную голову Барклая…

Никогда в жизни ему не доводилось обнимать мужчин. Но тут не удержался, обнял…

«Всех собак нам уничтожить не удалось. Поэтому идти придется быстро – счет идет на минуты…» Именно эта фраза подполковника не да­вала покоя, она же в итоге и подтолкнула на исходе часового на­блю­дения за рокадой принять отчаянное решение.

Всеволод был прав: одну собаку майору удалось подранить в са­мом начале вчерашней перестрелки, вторую он вроде бы зацепил пу­лей чуть позже – во всяком случае, оба они слышали ее жалобный визг. А вот третий «кавказец», которого проворный хозяин успел спрятать в складке за камнями, остался невредим. Стало быть, погоне по его следам обеспечено продолжение. А значит, надолго за­держи­ваться на одном месте непозволительно.

Щелкнув автоматным затвором, он поднялся, намереваясь бро­ситься к дороге. И внезапно вновь пригнулся – по проселку ехала лег­ковая машина. Дабы остаться незамеченным, пилот распластался на снегу, провожая взглядом старенький «жигуленок».

«Стало быть, приблизительный интервал движения – один час», – сделал он вывод, покидая свое укрытие. Кусты остались позади, че­рез сотню метров предстояло пересечь грунтовку…

– Быстрее! Быстрее!.. Вспомни, какие в детстве выдавал рывки по правому флангу футболь­ного поля – ни один взрослый не мог дог­нать! Ну, вот и дорога, нужно по­терпеть со­всем немного.

Воровато оглянувшись по сторонам, летчик спешно перемахнул дорожное полотно и пустился бегом по заснеженной равнине, отчего-то здесь – внизу, вдруг ставшей бесконечной.

– Один автомобиль за час. Всего один! Неужели не успею неза­метно одолеть километровую равнину?!

Бросая взгляды назад, первые метров двести он преодолел срав­нительно легко. Затем сугробы стали глубже – ноги проваливались, увязали; появилась сильная одышка, в глазах потемнело.

Захотелось упасть прямо в снег, полежать без движения, восста­новить дыхание.

Пришлось сбавить скорость – перейти на шаг; автоматный при­клад волочился по сугробам…

Задыхаясь, он одолел еще метров триста…

В это время из-за восточного поворота, огибавшего все ту же злополучную скалистую гряду, совершенно некстати пока­зался оче­редной авто­мобиль. Обессиливший стайер не оборачивался и не ви­дел, как светло-серый УАЗ резво мчался по рокаде; как, проехав то место, где он перебегал грунтовку, резко остановился и сдал назад. Как из са­лона выскочило четверо вооруженных боевиков, следом на дорогу выпрыгнули две кавказские овчарки…

– Сколько осталось до леса?.. Метров четыреста… Триста пятьде­сят… – отсчитывал вертолетчик рас­стояние до спасительного кустар­ника, за которым начинался кедрач.

Вдруг в воздухе раздался тон­кий свист, а впереди почти од­новре­менно взметнулись белые фон­танчики. Только по­сле этого до­катился звук ав­томатных очередей и отрыви­стый лай собак. Над тем­ной поло­сой деревьев, к которой так спешил майор, испуганно захло­пав крыльями, устремилась ввысь стая птиц…

Максим испуганно ог­лянулся. На дороге застыла серая ма­шина с рас­крытыми дверцами, а по равнине за ним бежали четверо мужчин, стреляя на ходу. Двое из них еле сдерживали рвавшихся вперед собак.

– Ах, черт!! – выругался он, при­гибая голову, – откуда ж вы взя­лись, клопы диванные!? Теперь не уйти…

Сдернув с плеча «калаш», он по­лоснул длинной очередью по преследовате­лям. Дерзкий ответ не­много охладил пыл погони – все чет­веро остановились, присели и стали вести прицельный огонь с ко­лена. У Скоп­цова слабой искоркой вспыхнула надежда: если не заце­пит пулей – удастся достичь леса…

Меняя на­прав­ле­ние, подобно загнанному зверю, он делал не­сколько тяжелых шагов между паде­ниями в снег; обора­чивался и, не прице­ливаясь, давил на курок, наугад вы­пуская короткую оче­редь в темневшие беспоря­дочной рос­сыпью средь белого поля пятна нена­вистных бан­дитов. Воздуха не хватало, перед глазами плыли круги, сил почти не оставалось, а спа­сительные кустарник с деревьями почти не приближались…

Скоро опустел первый рожок, за ним второй, третий… В ход пошел один из двух магазинов, взятых у Барклая. Переза­ряжая на по­следних метрах равнины ав­томат, недавний узник лагеря военно­пленных снова отчетливо разли­чил за спиной собачий лай. «Совсем дело плохо… – пронеслось в го­лове, когда позади остались первые кусты зарослей, – теперь и лес не спасет – эти мохнатые твари оты­щут на счет раз!..»

И тут же на ум пришли слова Барклая, словно предсказавшего прошлым вечером сегодняшние события: «Ты, Макс, запомни на бу­дущее: доведется уходить от по­добного пресле­дования одному – ста­райся прежде уничтожить или подранить собак. Без них оты­скать в горах человека чрезвычайно сложно. Ежели, конечно, человек этот не дурак, и сам не наследит где попало…»

– Спасибо, Сева! – бормотал майор, устраиваясь за удобным бу­горком, – спа­сибо огромное за то, что ты был моей жизни!.. Теперь ты навсегда в ней останешься – никогда тебя не забуду! Сейчас… сейчас мы с этими волкодавами раз­беремся! А уж о своих следах я позабо­чусь. Вер­нее, об их отсутствии.

Лет­чик слегка раздвинул мешавшие ветви, вытер разгоряченное лицо мокрой ладонью; сделал несколько ровных вдохов и, хоро­шенько прицелившись в бежавшему к нему по сугробам пса светло-бежевой масти с рыжими подпали­нами, плавно нажал на спуск…

– Вот так-то лучше!.. – прошептал он, когда собака, сделав оче­редной высокий прыжок, неуклюже упала на подвернувшиеся перед­ние лапы, завалилась набок, да так осталась лежать неподвижно. Где-то вдали, в неистовой злобе рвалась с поводка еще одна, но черед той пока не при­шел.

Преследователей оставалось трое – видимо четвертый тоже по­лучил свою пулю. Макс удовлетворенно кивнул, сплюнул тягучую слюну, закинул в рот горсть чистого снега и, выпустив для верности в боевиков пяток пуль, кинулся в чащу…

То ли из-за хвойных кедровых макушек, плотно смыкав­шихся над го­ловой и плохо пропускавших свет, то ли из-за позд­него вре­мени, показа­лось, что небо потемнело. Кус­тарник скоро за­кончился и теперь майор по­спешно ковылял вверх по склону меж гладких дре­весных стволов, пока не взобрался на вершину.

Сейчас ему было безраз­лично, ка­кие сюрпризы уготовила судьба впереди – сзади до­носились вы­стрелы впере­мешку с со­бачьим лаем, и спасение от по­гони станови­лось самой вожделен­ной меч­той.

Затяжной спуск с сопки близился к завершению.

Неожиданно сзади раз­дался частый топот, разбавленный хрустом сухих ветвей. Скопцов по­вер­нулся на звук и, ша­рахнувшись в сто­рону, без подго­товки выстрелил в прыгнувшую на него огромную лохматую ов­чарку. Пуля прошла мимо, пес же, лязг­нув клыками у самой щеки, сбил его с ног мощными передними ла­пами.

Майор распластался между двух деревьев, автомат отлетел в сторону…

До сле­дующего прыжка разъярен­ного зверя оста­валось мгнове­ние, однако лежа­щему на спине человеку этого оказалось достаточно, чтобы выхватить трофейный кинжал. Лезвие угодило чуть ниже мощной груди снова бросив­шейся на него собаки – в этот удар он вложил все: и страх, и всю накопившуюся ненависть. Псина уже не подавала признаков жизни, хотя и продолжала ви­сеть, вце­пившись в его левую руку, а он все бил и бил в ее бок длин­ным остро оточенным кинжалом.

– Получай, сука! Это тебе за Рябого! Это за Толика! За Севу! По­лучай, скотина!! Получай!..

Наконец, успокоившись, пилот сбросил с себя труп животного, под­нялся на ноги, нашел автомат и, покачиваясь, неверной поступью на­правился дальше. Он продирался сквозь кусты, не обращая внима­ния на залитую со­бачьей кровью одежду; на собственную кровь, обильно стекавшую с искалеченного клыками левого запястья. Все утеряло остроту, кроме главного достижения: отныне отпала нужда опасаться стремительного пресле­дования – овчарок у бандитов не было, а явных следов, способных при­вести к нему погоню, он, разу­меется, не оста­вит. Уроки подобные тем, что преподал Барклай, да­ром не прошли!..

Вскоре склон опять перешел в равнину, хвойный лес сменился полосой смешанного ред­коле­сья.

– Действительно смеркается, – бросив беглый взгляд на серое небо, прошептал авиа­тор. – Минут бы два­дцать еще про­держаться. Без собак в тем­ноте им меня не отыскать. Правда об от­дыхе этой но­чью, скорее всего, придется забыть…

Сзади иногда громыхали выстрелы. Но пальба велась всле­пую – видимость в хвойной чащобе ограничива­лась тремя-четырьмя десят­ками мет­ров, однако, когда буйная растительность прервалась, не­сколько пуль протяжно пропели в опасной близости.

– Ничего-ничего!.. Это агония, господа моджахеды, – приговари­вал Макс, старательно обходя участки снега. – Главное сейчас не отве­чать на стрельбу – не обозначать своего места и не облегчать вам задачу. До Шатоя осталось километров десять, а до шоссе и того меньше…

Немного подвернув вправо, он изме­нил направ­ление и четверть часа, прихрамывая на разболевшуюся от бега и быстрой ходьбы пра­вую ногу, перемещался строго на восток. Погоня же, судя по редким выстрелам, кажется, забирала ле­вее.

Где-то высоко в небе протарахтел вертолет, словно подбадривая одинокого скитальца: цель трудного похода совсем близко – давай, дружище – поднажми!..

И он нажимал из последних сил, покуда равнина, поросшая кус­тарником и редкими деревцами, внезапно не закончилась – вниз ухо­дил обрыв, а дальше… У него перехватило и без того сбившееся ды­хание – внизу сквозь густые сумерки виднелась речная из­лучина…

– Стоп! Только не пороть горячку!.. – тормознул сам себя изгой и пре­жде чем начать очередной головоломный спуск, прислушался. Во­круг было тихо; даже горе-вояки, гнавшие его от самой ро­кады, пере­стали палить, ви­димо, прочесы­вая то место, где те­рялся след на­глого кафира.

Повесив на грудь авто­мат, и це­пляясь за корни деревьев, он по­лез по склону. Рыхлый грунт предательски осыпался под ногами, не­по­слушные руки сколь­зили, теряя опору. С сере­дины дис­танции Скоп­цов попросту скатился в колючий прибрежный кустарник, пре­больно тюк­нувшись плечом о какую-то корягу. Но первым делом, ру­гаясь вполголоса на ниспо­с­ланные испытания, дополз по кам­ням до воды и надолго припал к ледяному потоку, делая большие жадные глотки…

Времени и сил на поиски брода или более-менее подходящего местечка для переправы не было, и беглец без раздумий приступил к уже знакомым манипуляциям с одеждой – через пару минут пред­стояло войти в полноводную, быструю реку.

Эта река, показавшаяся немного той, что форсировали с Барк­лаем, вероятно, брала начало где-то восточнее, либо… была ее же продолжением. «Вполне возможно, что это тот же Аргун» – подумал летчик, поежи­ваясь от холода. Поднятые над головой руки крепко держали пере­хваченную автоматным ремнем скатку с одеждой и обу­вью, сделан­ную именно так, как учил Всеволод.

Тугой водный поток дошел до пояса, миновав же середину стремнины, он провалился по грудь…

– Господи, ну еще немного!.. – бормотал он, – еще чуть-чуть…

Не помогло – стремнина подхватила обессилевшего человека, понесла, швыряя меж гладких валунов и порогов… И теперь уж во­лей-неволей приходилось полагаться на судьбу.

Поднятой рукой он спасал от воды пока еще сухую одежду с оружием, дру­гой пытался подгребать, лавируя между опасными пре­пятствиями.

Вокруг в вечерней темноте мелькали каменистые берега, за­росли; светло-серые, снежные островки…

Счет времени и расстоянию в этой борьбе за жизнь он скоро по­терял; все тело трясло от холода. Слабую надежду вселяло лишь одно – горная река несла свои воды в нужном на­правлении – на северо-восток и отдаляла от тех мест, где остались трое пресле­дователей.

Сознавая, что скоро потеряет сознание, и уже на­чиная от­чаи­ваться, Максим вдруг узрел впереди и слева ствол вывороченного с корнями дерева. С трудом подгребая свободной рукой, он немного сместился в бурном потоке, налетел с размаху на лежащий ствол и намертво ухватился за торчащий сук…

Судьба в очеред­ной раз, ока­залась к нему благо­склон­ной – скоро он в из­немо­жении выполз на противоположный берег. Не взирая на слабость, хорошенько обтерся наружной стороной летной куртки, оделся; покачиваясь на ватных ногах, отошел к при­брежным кустам и… рухнул, сраженный нечеловеческой усталостью и сном.

* * *

Дотошно осмотрев отпечатки летных ботинок, пересекавшие уз­кую илистую косу, плечистый грузин поднял би­нокль и долго всмат­ри­вался в противоположный берег бурлящей порогами ре­чушки, в ос­вещенную ко­сыми лучами утреннего зимнего солнца ред­кую расти­тельность...

– Там его следов нет, – зло процедил он и рявкнул чеченским провод­никам: – За мной! Русский где-то там – ниже!..

Трое мужчин, вооруженные двумя автоматами и снайперской винтовкой, двинулись на восток – вниз по течению реки…

Шли долго и неторопливо. Грузин частенько приказывал остано­виться; подносил к глазам бинокль, пристально изучая каждый куст и каж­дую подозрительную тень по ту сторону потока.

Наконец, он вскинул руку и про­сиял, что-то заметив не­подалеку от поваленного дерева. Помощники покорно замерли, до­жидаясь оче­редных распоряжений…

– Винтовку. Быстро, винтовку! – не оборачиваясь, прошипел ко­ренастый лидер.

Один из чеченцев услужливо подал СВД. Тот схватил ее за це­вье, покрутил головой…

Узрев огромный булыжник, метнулся к нему. По­удобнее при­строив на поверхности камня левый локоть, припал пра­вым глазом к окуляру оптического прицела…

Правая рука, осторожно передернула затвор. С замиранием сердца Леван рассматривал ле­жа­щего под кустами че­ловека, и бубнил под нос единственную известную ему молитву.

Покончив с ней, улыбнулся…

Еще час назад выполнение приказа командования грузинских спецслужб представля­лось мифи­че­ской, несбыточной мечтой. Всего лишь час назад. И вдруг та­кая удача!..

О бегстве на угнанном самолете трех российских военнопленных спецслужбы узнали моментально – утром следующего дня. А спустя четыре часа на верхнюю площадку уселось два вер­толета, и во владе­ния Левана пожаловали очень большие люди, включая тучного очка­стого генерала – одного из руководителей разведки. В ко­роткой бе­седе ему было высказано в очень резкой форме многое, а в конце вы­сокопоставленные гости недву­смысленно намекнули: если русский летчик доберется до своих, если в России узнают о сбитом над морем вертолете, о лагере военно­плен­ных, о ко­нопле – не ты, ни твои родст­венники жить не будут.

На целых четверо суток Леван забыл о сне, об от­дыхе, о ком­форте… Четверо суток утомительного, головоломного марафона. Од­ному богу известно, сколь много переживаний и унижений пережил он за этот срок! В день старта его отряд насчитывал двенадцать че­ло­век и четыре отличных собаки. К сегодняшнему утру – все собаки мертвы, а из дюжины людей сталось трое. И это, не считая ощутимых потерь в лагере, что при­шлось понести в ту проклятую ночь побега.

Да… эти чертовы русские испортили ему много крови! Подоб­ных оплеух Леван не получал, пожалуй, ни разу в жизни!..

И вот он, вожделенный миг удачи – лежащий на островке про­шлогодней листвы человек, смерть которого устроит всех: и полити­ков, и гене­рала разведки и, конечно же, самого Левана! Вот он, ре­зультат мно­годневной погони – пилот сбитого русского вертолета! Спит себе крепким сном и не подозревает, что никогда не проснется!..

Перекре­стье плавно перемести­лось от головы бывшего по­допеч­ного ниже – вдоль по­звоночника. Нервно поблу­ж­дало по спине – в районе ле­вой ло­патки и вновь воз­вратилось к за­тылку.

Зло­радно ух­мыльнув­шись, наскоро осенив себя крестом и что-то прошептав на грузин­ском, Леван мягко на­жал на курок…

Способ последний

30–31 декабря

О том, что Барклай пропал без вести, она узнала случайно – из телефонного разговора с подругой-врачом, работавшей в медсанчасти гарнизона «Южный». Страшная новость ударила наотмашь, обожгла – в глазах потемнело, сотовый телефон выскользнул из дрожащих не­послушных пальцев и, упал на асфальт, с сухим треском рассыпав­шись на множе­ство частей…

Двое суток Виктория пролежала в постели – не было ни сил, ни желания подниматься, что-либо делать. И опять родители, ни на шутку перепугавшись, кружились возле единственной дочери. И опять, роняя на подушку слезы, она каждую ночь вспоминала Всево­лода: поминутно восстанавливала в памяти тот осенний день, когда он внезапно появился у калитки. Заново погружалась в нежные объя­тия его сильных рук; снова слышала долгожданные признания в любви и, ругая себя, представ­ляла растерянного Барк­лая, стоящего у окна и выслушивающего не­объяснимую глупость об ува­жении и сим­патии…

Но гораздо ужасней были другие воспоминания. Сердце девушки разрывалось, когда вновь приходилось переживать ту кошмарную пустоту, в которой внезапно оказалась после его ухода. Вначале она неподвижно стояла на том же месте. Потом не выдержала, бросилась к окну и зацепила взглядом лишь мелькнувшую в проеме калитки муж­скую спину. С четверть часа металась по дому, с трудом сдер­жи­вая рвавшиеся наружу стоны, ры­дание, истерику… В конце кон­цов, по­бежала к машине и сломя голову понеслась к вокзалу – дог­нать, рас­сказать о неистовой к нему любви, вернуть дорогого и един­ствен­ного человека…

Не вышло. Не успела.

Да и не знала: поездом, автобусом или на такси уехал Всево­лод в свой гарнизон.

Не получилось, за что теперь и приходилось расплачиваться му­чительным сожалением, болью, отдающей прямо в сердце. Ведь все могло сложиться иначе…

Она ненавидела эту формулировку: «Пропал без вести». Сколько уж их пропало – кануло в вечность, пока довелось порабо­тать в гар­низон «Южный»!.. За три года чудо слу­чилось однажды – раз­ведка каким-то образом выяснила: про­павший спецназовец жив и то­мится в плену. Командование через по­средников вышло на полевого коман­дира; пере­говоры были долгие, трудные и, в конце концов, сча­стлив­чика на кого-то обменяли.

Остальные до сих пор числились в том списке «подвешенных» между жизнью и смертью, хотя почти все обитатели гарнизона, не произнося вслух, пони­мали: этих людей никогда уж больше не вер­нуть, не увидеть…

Немного оклемавшись после страшного известия, Виктория прие­хала к командиру бригады и уз­нала ужасные подробности гибели группы Барклая. Но даже после того об­стоятельного разговора не хо­телось верить в его смерть – не­скольких тел на месте катастрофы вер­толета обнаружить не уда­лось. Разум с холодным бесстрастием от­вергал возможность чудес­ного совпадения, а сердце упрямо застав­ляло надеяться…

Она и верила, и не верила…

И тоска со ще­мя­щей болью тянула, звала к тем местам, где они когда-то бы­вали вместе. Она заходила в уютное кафе и садилась за тот самый столик, за которым неоднократно ужинали, болтали, улы­бались друг другу; повторяла маршрут их вечерних прогулок – бро­дила теми же улочками; подходила к его дому и подолгу смотрела на темные, безжизненные окна в четвертом этаже… Трижды, не отдавая себе отчета, зачем-то ездила на железнодорожный вокзал в Минводы – просто стояла на перроне и встречала поезд из Грозного с зыбкой, отчаянной надеждой: а вдруг мелькнет знакомое, дорогое лицо?..

* * *

Утром тридцатого декабря Вика снова отправилась в небольшой го­родок, приютивший на своей окраине гарнизон «Южный». Тоска по пропавшему Всеволоду привела ее в то же кафе с неброской надпи­сью «Визит» на светло-бежевой вывеске...

Посе­тителей до обеда здесь и раньше бывало немного, а уж на­ка­нуне всеми любимого праздника в зале с приглушенным ровным све­том она насчитала двоих: в самом углу за чашечкой кофе читал газету старичок, а у барной стойки завис прыщавый юнец в мятых джинсах и длинном белом свитере навыпуск.

Девушка повесила на крючок короткую дубленку, подошла к знакомому столику, села, бездумно полистала меню…

– Вы уже выбрали что-нибудь? – заботливо поинтересовался официант, вынырнувший из полумрака.

– Бокал сухого вина, пожалуйста. Или нет – лучше два.

– Может быть, бутылку?

– Хорошо. Принесите бутылку и два бокала.

– Вы кого-то ждете?

– Мне просто нужно два бокала.

– Понятно, сделаем. Из закуски могу предложить салаты, горя­чие блюда…

– Нет, спасибо. Только вино. Хотя… захватите кусочек хлеба.

– Одну минутку… – поклонился он и исчез.

Заказ был исполнен расторопно; молодой человек откупорил бу­тылку, аккуратно наполнил оба фужера…

– Если вам что-то понадобится – я за стойкой, – известил он уда­ляясь.

Заняв же свое место напротив прыщавого паренька в свитере, кивнул на симпатичную шатенку и, хитро подмигнув, поделился впе­чатлением:

– Не первый раз ее вижу. Знойная стервочка…

Приятель оглянулся, с интересом осмотрел привлекательную особу в короткой юбке и полусапожках на высоком каблуке. Оценив же стройность ножек и соблазнительность форм, проскрипел:

– Ничего бабенка. На разок бы сгодилась.

– Видать у мадам неприятности – целую бутылку собралась вы­лакать в одиночку…

Не замечая пристального к себе внимания, Вика положила хлеб на бокал Барклая, подняла свой и, вздохнув, прошептала:

– Я знаю: ты никогда не вернешься. Такие всегда доводят дела до конца, до логического завершения и… не возвращаются. И все же я хочу выпить за тебя, Всеволод!

Вкусив терпкий, приятный вкус красного вина, она вновь на­пол­нила бокал; помолчала, разглядывая рубиновые блики на столе…

– Упокой твою душу, Господи. Где бы ты сейчас ни находился, пусть тебе будет хорошо!.. – произнесла девушка прежде, чем осу­шить вторую порцию.

Парни продолжали без утайки наблюдать за одинокой незнаком­кой.

– Займись – времени у тебя навалом, – посоветовал гарсон, пооче­редно натирая полотенцем стоявшие длинным рядком сауэры.

– Легко! – допивая дешевое пиво, оскалился прыщавый. – Не даст, так винцом угостит! Пиво уж надоело…

– Верно мыслишь, – усмехаясь, согласился тот.

Наполненный и предназначенный для люби­мого мужчины бокал так и стоял нетронутым. Стоял именно там, где он обычно садился. Взор ее затуманился то ли от слез, то ли от выпитого вина, но рука сызнова потянулась к бутылке…

Внезапно рядом возникла фигура официанта:

– Позвольте за вами поухаживать.

А пока он наполнял фужер, кто-то бесцеремонно уселся на место Всеволода…

– Что это значит?! Здесь занято! – возмутилась Виктория – на­против маячила довольная физиономия прыщавого маль­чишки.

– Вы его не бойтесь, он у нас безобидный, – успокоил служащий кафе, не­заметно поставив на стол третью емкость. – Еще что-нибудь же­лаете?

– Я хочу, чтобы он освободил это место! – стараясь казаться трезвой, отчеканила она.

– Пересядь, – распорядился молодой человек.

– А тут разрешается? – съязвил юнец, перемещая кост­лявую зад­ницу на стул, стоя­щий рядом с девушкой.

С молчаливым отвращением Вика разглядывала непоседливого нахала и не спешила с ответом...

«А почему бы, не попробовать излечиться от воспоминаний бо­лее радикальным способом? – внезапно подумала она. – Всеволод меня держит, не отпускает. Сколько уж не на­хожу себе места? Так недолго сойти с ума. А что если сотворить нечто ужасное, нестер­пимо гадкое, мерзкое?.. Такое, после чего неотступно преследующий образ Барклая непременно возненавидит, забудет, исчезнет, навсегда отпустив на волю. Вот взять и дозволить этому самодовольному уб­людку ис­полнить все похотливые желания, нарисованные на пакост­ной пры­щавой роже! О возвращении хотя бы на одну ночь к бывшему мужу я уж думала, но его кандидатура не годится – все ж, когда-то любила… – мучительно искала она выход из безнадежного тупика. – А вот этот уродец, пожалуй, устроил бы!.. Вполне походящий тип – хуже не сыскать во всем городке!..»

Худая тщедушная ладонь с обгрызенными ногтями на пальцах потя­нулась ко второму, наполненному вином бокалу.

– Не тронь! – повысила голос шатенка и пододвинула к нему бу­тылку с остатками вина.

Прыщавый плеснул из нее в пустой фужер и скрипучим голо­сом представился:

– Геннадий. А тебя как предки нарекли?

– Геннадий… – повторила она и усмехнулась фамильярно­сти. – Гена, значит?.. Я тебя буду звать Крокодилом. Не возражаешь?

– Мне пофиг, зови, как хочешь, – оскалил тот в широкой улыбке неровные зубы. – Давай, за знакомство.

Виктория уже пила через силу; мальчишка же запросто влил вино в боль­шой, как у птенца рот, и с той же беспечностью опустил ладонь на запястье соседки. Не услышав протеста, мгновенно осмелел – погладив руку, коснулся плеча, волос…

Она закрыла газа, опустила голову, с брезгливой дрожью вынося отврати­тельные прикосновения. Потом ладонь прыщавого убралась, исчезла. И вдруг появилась под столом, мягко опустившись на ее ко­ленку…

«Ну вот, не долго пришлось ждать. Надеюсь, Всеволод это ви­дит. Или чувствует мою измену, – обреченно подумала молодая жен­щина. – Давай, Крокодил – действуй. В другой раз давно по­лучил бы бутыл­кой по убогой мордашке. А сегодня все можно. И даже нужно. Давай же, не стесняйся!..»

И тот не стеснялся. Напротив – не встречая сопротивления, на­глел с каждой минутой – рука уж не робко покоилась на гладком бедре, а сновала челноком, с каждым движением забираясь выше под юбку…

– Закажи мне водки, – тихо попро­сила она.

– А ты заплатишь?

– О, господи!.. Не волнуйся, мальчик.

– Может, лучше коньячку? – воодушевился тот.

– Все равно… – пожала пле­чами Вика.

– Что у нас с коньяком, Артем? – обернувшись, на весь зал крик­нул юнец.

– Очень большой выбор, – вырастая перед столиком, заученно отвечал официант. – Но из настоящих – армянский «Отборный», «Да­гестан­ский», кизлярского разлива. Могу пред­ложить и фран­цузский.

– Мне все равно… – монотонно повторила она, не замечая едких улыбок парней.

– Тогда это, Артем… принеси грамм по сто пятьдесят фран­цуз­ского и это… чем там его закусывают?

– Лимон, шоколад, кофе… – начал перечислять вышколенный молодец, завистливо кося на левую руку знакомца, обосновавшуюся на ровной женской ножке.

Прыщавый отмахнулся, подвинул свой стул вплотную к девице. Усевшись поудобнее, закурил, сделал несколько жадных затяжек, поднес к ее лицу обмусоленный фильтр. Она обхватила его губами, затянулась, закашлялась…

В зале погасло центральное освещение – вокруг стало еще су­мрачнее. Пенсионер в углу недовольно зашелестел газетой, и вездесу­щий Артем поспешил включить небольшую лампу на стене – над сто­лом престарелого посетителя, так некстати засидевшегося в кафе и мешавшего заняться податливой женщиной. За­тем наполнял аромат­ным коньяком тумблеры; гремел какой-то посу­дой; мелькал то тут, то там…

– А ты это… кого поминаешь-то? – кивнул юноша на полный вина бокал, покрытый кусочком хлеба.

– Это тебя не касается. И ты к этому не прикасайся, – отвечала она и, переигрывая в своем старании казаться беззаботной, кокетливо щелкнула ноготком по изрядно оттопырившейся складке на его шта­нах. – Ты делай свое дело, мальчик, и не задавай вопросов…

Прыщавый нетерпеливо докурил сигарету с испачканным пома­дой фильтром, бросил окурок в пепельницу и решительно вернулся к прежнему занятию – принялся страстно изучать коленки и бедра уди­вительно сговорчивой соседки.

Глотнув крепкого алкоголя, она прикрыла глаза, постаралась за­быться и не думать о происходящем. Но внезапно показалось, будто телом ее занят не только юнец в белом свитере – руки того обоснова­лись на гладком ка­проне, и в то же время кто-то копошился у ворота коф­точки – ловко расстегивал верхние пу­говицы…

Вика в ужасе открыла глаза: по другую сторону от Крокодила над ней нависал официант. От возмущения захватило дух, да едва на­бравши воздуху для крика, она лишь невразумительно замычала – на­клонившись, Артем упредил – припал к ее губам, за­одно про­рвавшись ладонью к лифчику – под расстегнутый ворот.

«Пусть! Пусть Всеволод видит и это!» – передумав противиться, решила она и решительно обвила рукою шею официанта.

И вдруг, словно из другого, загробного мира – в ответ на это ре­шение, послышался старческий голос:

– Вы хоть бы людей постеснялись. Развелось в городе проститу­ток!..

Парни разом отпрянули от девицы.

Она поднялась; с трудом удерживая равновесие, достала из су­мочки крупную купюру, бросила на стол; не оправляя одежды, мимо­ходом сняла с крючка дубленку и неверной походкой направилась к вы­ходу…

– Я те щас башку оторву, старая козлятина!.. – взбесился Пры­ща­вый.

Ухватившись за дверную ручку, Виктория обернулась:

– Крокодил, оставь человека в покое! Я жду тебя в машине…

Бордовая «десятка» отъехала от кафе на пару кварталов, прежде чем сидящая за рулем женщина произнесла с глухим безразличием:

– Можем остановиться, и ты трахнешь меня прямо здесь…

– Не, тут народ тусуется – опять найдется какой-нить урод. И не удобно в машине – тесно, – учуяв ее согласие на все, закапризничал мальчишка. Потом, покосившись на штаны, проворчал: – Да и не го­тов я – этот козел весь «аппетит» перебил!..

С тем же отрешенным безразличием она потянулась правой ру­кой к его джинсам, расстегнула молнию, скользнула узкой ладонью в ширинку… Мальчишка закатил глаза к светлому потолку салона, но, скоро спохватившись, испуганно напомнил:

– Знаешь, в твоем состоянии лучше рулить двумя руками. Я знаю одно место – тут недалеко. Езжай прямо. Мы там с пацанами травку покуриваем. Кстати, не хочешь попробовать?

Вика кивнула – ей действительно было все равно. Автомобиль по­ехал дальше по неширокой улице…

– Вот здесь сворачивай влево.

«Десятка» юркнула в темную арку, оказалась в за­хламленном, заброшенном дворике; двигатель смолк…

– Куда теперь?..

– В третий подъезд. Дом готовят к сносу, жильцов давно отсе­лили. Там и трахнемся – никто не помешает. Пошли!..

Войдя в подъезд ветхого шестиэтажного дома, странная парочка – молодая женщина лет двадцати семи и восемнадцатилетний маль­чишка, медленно поднималась по полуразрушенным ступеням гряз­ной лестницы. «Аппетит» сызнова взыграл – поддерживая качав­шуюся спутницу, Крокодил с нетерпеливой проворностью довершал начатое в кафе официантом: расстегивал пу­говицы кофты, справлялся с застежкой дорогого черного лифчика… А, остановившись на чет­вертом этаже – изрядная порция алкоголя взбеленила дыхание – резко задрал ее юбку и, присев на корточки, одним движением стянул чер­ные кружевные трусики.

И на это ответом последовало безмолвное равнодушие…

Желая поскорее покончить с мерзкой затеей, она послушно раз­вернулась лицом к хлипким перилам, нагнулась. Однако прыща­вый партнер отчего-то не спешил: несколько томительных минут жен­щина ощущала только его ладонь, без устали елозившую между ног. Вдоволь же насладив­шись податливым телом, он потянул ее дальше – к верхним этажам…

Закончив утомительное восхождение и толкнув дверь с выло­манным замком, шлепнул по аппетитной попке:

– Заходи. И будь как дома.

Длинный коридор покинутой жильцами квартиры встретил тем же хламом и мусором. Вдобавок в квартире витал странный запах: смесь незнакомого аромата с затхлой кислова­той плесенью…. Они во­шли в просторную залу с единственным предме­том мебели – сколо­ченным из грубых досок широким, почти дву­спальный топча­ном и с брошенными вдоль громоздкого сооружения двумя тощими старыми матрацами. На­против – под грязным длинным окном, на корточках сидели и по очереди смолили общий бычок трое пар­ней…

– Здорово, Генарик! – оскалился в улыбке один из них. – Торк­нуться зашел?..

– И торкнуться, и подружку вот эту трахнуть. Целый час упраши­вает, чтоб я ей своего дурака вогнал!.. – покачал тот в воздухе снятыми с девицы трусиками и для убедительности бесце­ремонно за­драл ее юбку: – Во! Видали?..

– Ты обещал: тут никого не будет, – тихо произнесла Виктория. В голосе не было ни возму­щения, ни разочарования, ни удивления…

– А чо, они тебе мешают?! – усмехнулся Крокодил, подталкивая ее к топчану. – Падай вон на матрацы. Ща курнем и трахнемся…

Сам же подошел к сверстникам, принял от одного из них крошечный бумажный пакетик и начал мастерить сига­рету. Сменив табак на зелье, щелкнул зажигалкой, сладко затянулся дурманящим дымком, передал сигарету следую­щему...

Все четверо жадно устави­лись на незнакомку, при­севшую на де­ревянный лежак прямо перед ними.

Она была чертовски соблазнительна: стройная; с правильными чертами лица; с недлинными, но красиво уложенными волосами; с гладкой глянцевой кожей. И даже замутненный взор серых глаз, не­трезвые жесты с неловкой по­ходкой – не отторгали, не портили ее внешности.

Девица даже не удосужилась запахнуть полы кофточки и распра­вить юбку – то ли была профессиональной шлюхой, то ли…

Впрочем, пацанов это не интересовало. Они бесцеремонно пяли­лись на сползший вниз расстегнутый лифчик, на краси­вую грудь с набухшими от холода сосками. На ровные, об­тяну­тые черными чул­ками ножки; на белевшие за широкими резинками чулок полоски го­лой кожи… А уж слегка раз­двинутые бедра вкупе с отсутствием ниж­него белья и вовсе дозволяли лицезреть то, отчего кровушка враз куда-то отливала от молодых бесшабашных голов…

Получив окурок обратно, Крокодил направился к случайной подружке:

– Держи.

– Что здесь? Конопля?.. – безучастно спросила она, принимая тлевший бы­чок.

– Х-хе… – присаживаясь рядом, опять показал тот желтые зубы. – Кому конопля, кому каннабис, кому укропчик… Не боись, дерьма не держим – из Гру­зии убойный товар поставляют. Горло не дерет и по вкусу – не сено. Ганжа – что надо!

Обычные сигареты Вика курила давно – со студенческой поры, а вот действие наркотика вкусила впервые. Дурман ло­жился на выпи­тый алкоголь, и после первых же затяжек легкая вуаль приятной сла­бости сковала мышцы; и без того размытое алкогольным туманом зрение, пере­стало различать даже лица сидевших в трех шагах маль­чишек…

Тем временем Прыщавый по-хозяйски, словно возражений не предвиделось и в помине, снимал с нее оставшуюся одежду. Побросав на матрацы кофту с лифчиком и шаловливо огля­дываясь на друзей, потискал уп­ругую грудь… Двое приятелей беззвучно хихикали, тре­тий громко ржал. Ни на миг не задумываясь о причинах покладисто­сти – это были недоступные для его ума мате­рии, заставил ее откинуться на топ­чан. Та покорно легла на спину и докуривала си­гарету, пока узкая юбка медленно сползала по бедрам. Раздевая женщину, юнец отпускал пошлости, корчил рожи. Дружки го­готали над «представлением» и по­жирали глазами откры­вавшуюся наготу…

Но даже подобное поведение четверых подонков не разбудило сознание Виктории, не всколыхнуло притупленный алкоголем и трав­кой стыд, не заставило воспротивиться, переменить пришедшее в кафе решение – Всеволод не отпускал ни на минуту.

Издевательской пытки она не выдержала, когда Прыщавый за­шел слиш­ком далеко – покончив с юбкой, попытался продемонстри­ровать «зрителям» самые интимные детали ее тела.

Отпихнув его, Вика устало ска­зала:

– Хватит, Крокодил паясничать – трахни меня и довольно. Нет больше сил, тебя терпеть. Да и пора мне отсюда убираться.

– Ладно, щас, – оскалился тот и подмигнул парням: – Щас еще по одной курнем, и я так и быть – засажу тебе по самые жабры.

Вновь у окна зашуршал мизерный пакетик…

Устраивать порно-шоу – отдаваться на топчане, прямо перед троицей недорослей, все же не хотелось. Она поднялась; в од­них чул­ках и полусапожках сделала несколько неверных шагов к большому мутному окну, дабы упе­реться руками в край грязно-се­рого подокон­ника. Но голова вдруг за­кружилась, все вокруг поплыло… Ря­дом вмиг оказались дружки Крокодила – помогли неровно про­стучать каблуками в обратном направлении и снова упасть на мат­рацы.

Пока Прыщавый ухмыляясь, деловито набивал сигарету, прику­ривал и скидывал джинсы, приятели расположились вокруг обнажен­ной женщины. Несколько минут она не замечала любопытных созер­цателей; потом, понемногу придя в себя, равнодушно взирала в по­черневший потолок и терпела прикосно­вения, покуда чья-то осме­левшая рука не добралась до лобка. Отвесив ей звонкий шлепок, Вик­тория позвала:

– Крокодил, сколько же можно ждать?!

Наконец, он сподобился, подошел; подхватил под коленки ее ноги…

– Ну, вот и «славно»!.. Гаже уж некуда, – беззвучно говорила она, ритмично покачиваясь на неудобном ложе. И, смирившись с на­стырными повесами, теребившими соски колыхавшейся груди; пол­завшими ладонями по всему ее телу, она лишь мор­щилась от застаре­лой пыли и, подгоняя время, твердила, точно мо­литву: – Теперь ты обязан за­быть меня. Навсегда вы­черк­нуть из своей па­мяти. Навсе­гда…

Еще немножко… и можно будет покончить с гнусным заня­тием, одеться, спуститься к машине; убравшись подальше от этого дома, привести себя в порядок – выпить где-нибудь крепкого кофе и уехать домой. Дома она прямиком направится в ванную, подольше постоит под горя­чим душем – от­моется от всей этой грязи… И больше уж никогда не появится в маленьком убогом городке. И не­пременно забудет весь этот кошмар, сотрет его без остатка из анналов своей па­мяти…

Не прерывая сладостного действа, Прыщавый подал вернув­шуюся от дружков си­гарету. Вика отказалась – рассудку и так уж хва­тало туману, да все четверо проявили необъяснимую настойчивость – чуть не на­сильно за­ставили затягиваться…

Сигарета показалась крепче первой, аромат другим. Горло будто царапало дымом – она закашлялась; конечности быстро становились ватными. Докурить не смогла – окурок выпал из побледневших губ; сознание оконча­тельно подернулось густой пе­леной. Все куда-то поплыло и перестало восприниматься реально­стью.

Испустив протяжный стон, Крокодил обмяк, отошел… и тут же ее ножки подхватил кто-то другой – освободившееся место попытался занять следующий. Скинув с себя мальчишеские ладони и, с трудом поднявшись, Виктория оттолкнула по­хотливого наглеца; неуверенно встала, попыталась соорентироваться и вспомнить, где оде­жда. Но, почувствовав подсту­пив­шую тошноту, на миг закрыла глаза; по телу прокатилась холодная волна, на лбу высту­пила испарина… Те­ряя равновесие, она покачнулась…

А четверо парней, точно того и ждали – вновь бро­сили на твер­дый лежак, жадно облепили со всех сторон…

Остатки сознания лишь на короткий миг охватил панический страх, но больше не оставалось ни сил, ни желания сопротивляться. Она слы­шала где-то вдали противные голоса, омерзительный смех, возню, шаги; чувствовала чьи-то сильные пальцы, снимающие с нее золотые украшения: кольца, серьги, цепочку. Казалось, что десятки рук од­но­временно ощупывают ее плоть…

– Смотри же! Хорошенько смотри! Полюбуйся на ту, которую любил!.. – машинально шептали губы. – Видишь, какая я дрянь?! Дос­тупная кому угодно шлюха! Прокляни меня, Всево­лод!! Про­кляни, забудь и отпусти!.. Дай, наконец, свободы!..

– Чо она там, мля, бормочет? – доносился чужой голос.

– Хрен ее разберет! Пусть бормочет, нам какое дело?.. – отвечал ему другой, столь же незнакомый мальчишеский альт.

– С головой, по-моему, телка не дружит.

– Зачем тебе голова?! Мне лично больше нравится вот эта штучка! Глянь сюда…

– Ногами к окну разверните – к свету!

Ее снова подхватили и как будто долгое время куда-то несли, во­локли, переворачивали…

– Подтаскивай ближе. Клади задницей на самый край!..

– Отлично!

– Раздвигайте… Шире-шире – не стесняйтесь! Вот так и дер­жите…

– Класс!

– Офигенный видок!

– Дай-ка ей колес. Чтоб до утра не очухалась.

Кто-то заставил приоткрыть расслабленные губки, пропихнул в рот какие-то таблетки.

– Глотай! – услышала она, – сейчас полегче станет.

Вика попыталась отвернуть голову вбок и выплюнуть непо­нят­ное снадобье.

– Глотай, я сказал, сука!! – сдавил кто-то щеки.

Пришлось сделать усилие – послушно проглотить две или три таблетки…

Потом голосов стало больше.

– Привет, Евген! Проститутку что ль сняли?

– Не-е… с Генариком приперлась. Сама умоляла, чтоб оттра­хали.

– Клеевая киска. Пьяная, что ль?..

– Обкурилась чуток и колес дали. Щас первый торчок пройдет, поживее будет…

И ей действительно становилось лучше – приступы тошноты так же неожиданно прекратились, как и начались; лоб уж не покрывался холодным потом; губы порозовели. Однако улучшение было чудным и необычным: равнодушие смени­лось интересом; творившееся с ней вдруг представилось чем-то увлека­тельным и совсем не мерзким, не отвра­тительным…

«Он отпускает меня! Барклай меня отпускает!! – осенила счаст­ливая догадка. – Или так восхитительно действует гру­зинская травка?.. И пусть действует – какая разница?! Разве это не выход?! Ведь я чувствую себя легко и абсолютно свободно!!!»

И со сладостной улыбкой на устах, Виктория оконча­тельно уте­ряла над собой контроль. Невесть откуда появились силы, веселость, азарт, возбуждение; на короткое время вернулась острота зрения.

Припод­няв голову, она обнаружила себя лежащей поперек мат­рацев в неудобной и предельно откровенной позе; успела рассмотреть лица мальчи­шек, плотным рядком седевших на корточках у топчана – ка­жется, их стало пя­теро или шестеро… Двое крайних, разведя и со­гнув ее ноги в коленях, крепко держали голени с торчащими кверху тонкими каблу­ками по­лусапожек, осталь­ные безбоязненно и по-свой­ски исследо­вали бедра, лобок, яго­дицы…

– Клеевая стрижка. Ровненькая!

– Под этого… как его?.. Под вождя революции! Ха-ха-а!..

– Не, тот на портретах почти лысый...

– Так и здесь волос не много – только сверху!..

– Х-хе…

Увиденное не взволновало, не вызвало истерику, протест, а на­против – позабавило и еще сильнее возбудило. Вырвавшись из цепких рук, она проворно скинула надоевшую узкую обувь, разбросала по комнате чулки и… позабыв о Барклае и обо всем на свете, отдалась разнузданной похоти…

Одурманенная и заливавшаяся беспричинным смехом Вика стя­гивала с юнцов брюки, футболки, трусы… Искушенные в дейст­вии наркоты, они уж поджидали перемены в поведении и, подобно ма­те­рым хищникам, с вальяжной неторопливостью упивались аго­нией жертвы.

И верно, к чему было утруждаться, спешить? Девица уж сама, без помощников задирала и широко раскидывала ножки; сама при­двигалась поближе к мальчишкам, бесстыдно предлагая свою наготу; сама страстно целовала их, прижимала к себе; сама помогала прони­кать в самые сокровенные местечки податли­вого, словно разогретый парафин тела. Безропотно подчиняясь воле каждого желающего по­лучше разглядеть, потрогать, побывать в ней – крутилась, пе­ревора­чивалась, изгибалась, точно резиновая кукла, при­нимая самые немыс­лимые позы и старательно подставляя ему свои прелести; испытывая при этом исступленное наслаждение от порой грубова­тых, болезнен­ных, но неведомых ранее ощущений. Обнимала каждого, кто навали­вался сверху. Или же, торопясь угодить очеред­ному партнеру, с го­товностью устраивала колени на краю топчана, красиво изгибала спинку, извивалась, норовя попадать в такт тугим толчкам внизу жи­вота и, с удовольствием вдыхала внезапно ставшие прият­ными заста­релые запахи матрацев: пыли, плесени, мочи…

Она не ведала, который час; сколько юных парней и мужчин по­бывало в квартире заброшенного дома – день за окном сменился ве­чером, вечер ночью. Лишь под утро в темной зале никого не осталось, и опустошенная, разбитая нечеловеческой усталостью Виктория за­былась крепким сном…

* * *

Вылетев за пределы городка, и оставив позади Боргу­станский хребет, бордовая «десятка» резво пронеслась по асфальто­вой дороге несколько километров. Далеко впереди за­маячил синий указатель; за ним дорога пересекала широкую трассу, и шла к соседнему гарни­зону. За поворотом виднелась ав­тобусная остановка и чья-то одино­кая фигурка – должно быть, опо­здавшего к рейсовому авто­бусу пас­сажира…

Не сбавляя скорости, машина лихо повернула на перекрестке влево; скромное строение остановки быстро осталось позади. Но вне­запно «десятка» резко тормознула, остановилась; на корме зажглись белые фонари заднего хода. Коробка передач натужно взвыла; авто­мобиль вернулся назад – к растерянной девушке…

Стекло правой дверцы на­половину опустилось. Сидевшая за ру­лем молоденькая женщина кивнула:

– Садитесь.

Та нерешительно подошла, чуть наклонилась.

– Но мне не близко – до Минеральных Вод, – попыталась объяс­нить она за­минку.

– Садитесь-садитесь. Доедем. Мне туда же…

И снова навстречу летело темное асфальтовое полотно, плавно подворачивая вместе с руслом Подкумка на северо-восток. Слева проплывали высокие холмы, справа серебрилась незамерзающая, бы­страя горная река.

– Вам куда в Минводах? – дабы нарушить тягостную тишину в салоне, полюбопытствовала владелица авто.

– На железнодорожный вокзал.

– Кого-то встречаете?

– Да… Поезд скоро подойдет – «Грозный-Армавир». Мне нужно успеть к его прибытию, – пояснила пассажирка; с минуту напряженно помолчала, потом, видно, на что-то решившись, добавила: – Я встре­чаю любимого человека. Каждые два дня езжу и встречаю…

Однако, встретив изумленный взгляд случайной собеседницы, запнулась.

– Он не вернулся? – тихо спросила та.

– Пропал без вести.

Неприятный холодок волной пробежал по телу женщины от этих проклятых слов…

– Его вертолет упал. Ровно три недели на­зад… – не подмечая бледности соседки, продолжала пассажирка, – но я верю, что он жив, и мы обязательно увидимся.

От сих признаний, от неожиданности совпадения у привлека­тельной мо­лодой женщины перехватило дыхание. «Неужели так бы­вает?! – изумилась она. – Надо же! И мой лю­бимый мужчина не вер­нулся с за­дания – тоже сбили вертолет. И я точно так же ездила на во­кзал – встречать его. Напрасно ездила – так и не дождалась… Может быть, ей повезет больше? Встретит. Дождется. Внезапно обретет свое сча­стье?..»

– Сегодня – в канун Нового года, я обязательно его увижу!.. – уп­рямо повторила девушка и прошептала как заклинание: – Обяза­тельно увижу!

В другой ситуации подобная уверенность наверняка бы вызвала улыбку, но сидевшей за рулем было не до смеха.

– Я завидую вашей вере, – глухо сказала она. – По-хорошему за­ви­дую. Дай Бог вам дождаться своего суженого.

– А как же не верить, если любишь? По-другому и быть не мо­жет, – твердо отвечала та, будто речь шла о неизбежности рассвета, каждое утро сменявшего ночную тьму. – Я жду его, храню верность. И он не может не чувствовать этого. Он обязан вернуться!

Женщина промолчала. Только бледность красивого лица и с си­лой сжимавшие руль ладони, выдавали не покидавшее волнение. Или отчаяние. Должно быть, точа зрения, убежденность и поступки по­путчицы про­извели сильнейшее впечатление, заставили оглянуться назад – в день вчерашний, переосмыслить какие-то взгляды…

Река скрылась из виду, и «десятка» мчалась по ровному шоссе, петлявшему между гор. Справа высилась гряда поросших густым ле­сом холмов; слева мелькали голые скалы, затем их оттеснило от до­роги пугающее бездной ущелье. Далеко впереди показалась вершина величественной Бештау…

«Да… ее духу, силе любви – можно позавидовать. А я?.. Я пре­дала и его, и нашу любовь! – едва сдер­живала рвавшийся наружу стон хозяйка «десятки». Кусая до крови губы, она долго смот­рела на до­рогу, машинально поворачивая руль. Потом украдкой поко­силась на задумчивую девчонку, вздохнула: – А если она нико­гда его не встре­тит? А если так и будет изводить себя страданиями; ез­дить точно на дежурство и рыдать, не оты­скав родного человека среди со­шедших с поезда «Грозный-Арма­вир»?.. Господи, да за какие же грехи нам это выпало?! Ведь не отпустит он ее! Ни за что не от­пус­тит! Как не от­пускает и меня тот, которого любила больше жизни… – И снова по­косившись на пустоту, зиявшую в нескольких метрах, вдруг поду­мала: – А не прекратить ли разом невыносимые пытки? Стоит лишь промедлить, забыть повер­нуть руль в нужную сторону и… Главное пережить несколько секунд падения, а потом… Потом конец всем нашим мучениям!»

Темная ленточка трассы стала понемногу уходить вправо, а мо­лодая женщина, плотно сомкнув тонкие губы, не торопилась коррек­тировать направление. И вот уж левая пара колес дружно дос­тигла белой сплошной полосы; через мгновение пересекла ее…

Забывшись или опять уверовав в близость долгожданной встречи, попутчица подставляла лицо врывавшемуся сквозь приот­крытое окно потоку, провожала взглядом заснеженные вершины…

А «десятка» уже неслась по встречной полосе.

До гибельного края, огороженного рядом тонких бетонных стол­биков, оставалось совсем немного, когда из-за поворота вынырнула квадратная кабина огромного грузовика.

Кажется, водитель фуры начал отчаянно тормозить; одновре­менно послышался громкий, пронзительный гудок.

Вздрогнув, пассажирка легковушки посмотрела вперед; правая рука непроизвольно вцепилась в ручку дверки; в широко раскрытых глазах застыл ужас…

Грузовик шумно промчался слева, обдав упругой воздушной волной – в самый последний момент «десятка» вывернула на свою полосу.

С километр они проехали молча, плавно теряя скорость, покуда не остановились совсем; голова молодой женщины упала на руки, об­хватившие руль.

– Вам плохо? – прошептала девушка, дотронувшись дрожащими пальчиками до ее плеча. И только сейчас, когда в окна перестал вры­ваться ветер, почувствовала в салоне стойкий запах алкоголя.

– Лучше не прикасайся ко мне, – отозвалась та каким-то стран­ным, отрешенным голосом. И добавила: – Выходи.

– Что с вами?!

– Выходи из машины. Нам дальше не по пути.

– Но вы же говорили… Вы же ехали в Минводы!..

Женщина с безмолвной решительностью покинула салон, обошла спереди автомобиль, от­крыла правую переднюю дверцу и молча воз­зрилась на нее.

– Хорошо. Спасибо вам, – повиновалась та и, оказавшись на обо­чине, по­просила: – Но вы, пожалуйста, будьте на дороге поосторож­ней…

Вместо ответа громко хлопнула дверца. Двигатель взревел, лег­ковушка рванула с места и скоро исчезла за ближайшим поворотом…

Резко отбросив мужскую ладонь, неожиданно перебравшуюся с рычага переключения скоростей на ее левое бедро, девушка сдвинула брови и твердо произнесла:

– Вы ошиблись. Пожалуйста, остановите – я выйду.

– Да ладно, чего ты испугалась?.. – рассмеялся водила бензовоза. – Я пошутил – вижу: кажись, не такая, как эти… дежурные придо­рожные ба­рышни.

Ловко управляясь одной рукой с огромным рулевым колесом, он выщелкнул из пачки сигарету и, прикурив от зажигалки, осторожно покосился на смазливую девицу. Всего пятнадцать минут назад это очарова­тельное создание одиноко стояло под скалой на правой обо­чине, зябко поеживаясь от пронизывающего декабрьского ветра. В теплой кабине она быстро согрелась, расстегнула молнию куртки, раскрыла ее полы. Под курткой виднелся тонкий обтягивающий при­влекатель­ные формы свитер; из-под юбчонки заманчиво выглядывали затянутые в колготки телесного цвета коленки…

Вот и не выдержал шоферюга – предложил сде­лать остановку в ближайшем кемпинге, сопроводив предложение некрасивым жестом.

– Смотрите, там что-то случилось!.. – вдруг прошептала она, по­забыв о недоразумении и вглядываясь вперед.

Метрах в двухстах, прижавшись к самому обрыву, стояли два ав­томобиля. Трое мужчин и пожилая женщина смотрели вниз, о чем-то переговаривались; четвертый мужчина расхаживал вдоль дороги и при­жимал к уху сотовый телефон…

– Кажись, опять кто-то навернулся с трассы, – вздохнул водила, выпус­кая в лобовое стекло густую струю едкого табачного дыма. – Каждый год в это ущелье по две-три машины слетает. Не повезло бе­долаге…

Бензовоз сбавил скорость и медленно прокатил мимо группы обеспокоенных людей. Чуть дальше шоссе повернуло влево, плавно огибая гиблое местечко и предоставляя возможность рассмотреть по­следствия трагедии.

– Легковушка, – угрюмо кивнул шофер в окно своей дверцы – на ды­мившие внизу останки автомобиля. – Кажись, «десятка»… Или иномарка – теперь сам черт не разберет.

– Какого цвета машина? – потерянно молвила побледневшая де­вушка.

– Скоро станет черной. А была-то, кажись, бордовой…

Она в ужасе закрыла глаза и до самых Минеральных Вод не про­изнесла ни слова…

Эпилог

31 декабря

Поезд из Грозного приходил в этот город по нечетным числам, и каждое его прибытие с момента известия о пропаже любимого чело­века она встречала на одной и той же платформе. Успев привыкнуть за эти дни к во­кзальной толчее, к выкрикам носильщиков, к спеша­щим на перрон пас­сажирам, девушка вставала в сторонке – на нижние ступеньки пеше­ходного моста, и в трепетном ожидании вглядывалась в фигуры и лица выхо­дящих из вагонов людей.

Надежда когда-нибудь снова увидеть, прижаться к его груди, ус­лышать до боли знакомый голос, не покидала. Сегодняшний день был осо­бен­ным – предновогодним. Вероятно, поэтому и вера в долгождан­ную встречу достигла наивысшей точки. И даже страшное собы­тие, про­изо­шедшее по дороге сюда, не поколебало, а наоборот – ут­вердило уве­ренность в неизбежности скорого свидания. Еще бы – едва не уле­теть в пропасть, едва не погибнуть с той странной молодой женщи­ной, почти ее ровесницей. Разве это не знак свыше!..

Толкаться среди встречающих она не хотела, да и заметить род­ное лицо сквозь плотную толпу гораздо труднее. Потому, как всегда спустившись до пя­той ступеньки моста, девушка положила руку на холодные перила, замерла; взгляд заскользил по сверкавшим на солнце рельсам, вместе с ними уплыл вдаль, почти до самого гори­зонта. Поезд как всегда не­много запаздывал – объявление уж не­сколько минут как прокатилось многократным эхом по перрону и платформам, а зеленый с красной горизонтальной полосой локомотив никак не желал появляться…

Наконец, в точке, где сходились блестящие стальные нити, что-то неприметно изменилось – родилось дрожащее пятнышко. Постепенно оно росло, окрашиваясь в нужную расцветку и обретая знакомую форму. И вот уж темно-зеленый локомотив достиг торца бетонной платформы, поплыл вдоль нее, едва не касаясь края. Сзади замельте­шили блестящие бока вагонов…

Когда начало тяжелого состава прогудело, прогрохотало, просту­чало колесами мимо пешеходного моста, девушка почувствовала, как внутри лави­ной нарастает напряжение, как все внутри дрожит в пред­чувствии важного, долгожданного… Сейчас по­езд остановится, одно­временно откроются тамбурные двери. Пер­выми на бетон спрыгнут проводники, протирающие тряп­ками ручки и освобождающие проход нетерпеливо толпящимися в узких проходах пассажирам.

Все это она уже не раз видела и знала.

Сейчас… еще несколько секунд и стекающие из вагонов тонкие людские ручейки сольются в единую, полноводную реку. Вот тогда-то и начнется самое главное, ради чего она сюда приехала – река хлынет к мосту, прижмет ее к перилам, но надо будет изо всех вгля­дываться в проходящих мимо людей, успевать выхватывать из потока каждое мужское лицо.

Наконец, действо стартовало: скрипя тормозами, поезд замер; дружно открылись двери; потекли ручейки…

Жиденький поначалу поток пополнялся и набирал силу с каждой секундой; пер­вая «речная» волна достигла нижних ступеней моста. Посторонив­шись и выискивая знакомые черты, девушка жадно всматривалась в спешащих куда-то людей…

Вот рядом пробежал по ступеням рослый парень – фигура и воз­раст совпадали, но… Не он.

Тут же в толпе появилась мужская голова с такой же прической и покатым лбом как у… Нет, не тот.

Через минуту взгляд зацепился за похожий овал лица, но моло­дой мужчина снова оказался не тем…

В кармане куртки уж несколько минут пищал и надрывался сото­вый телефон, да она не замечала посторонних звуков – все внимание было приковано к приезжим…

Поток понемногу иссяк – на мост входили те, кого задержали у вагонов объятия встречавших. От хвоста поезда неспешно плелись несколько человек, но душа ее, еще несколько мгновений назад жив­шая великой надеждой, уже ощущала леденящую пустоту; свет во­круг начал меркнуть; глаза заволокло слезами. Надежда и сокровен­ная мечта, согревавшая сердце дольше суток, рушилась, таяла, исче­зала…

Повернувшись и уронив голову на грудь, она медленно пошла вверх по лестнице. Дойдя до парящего над рельсами длинного про­лета, всхлипнула и в последний раз оглянулась…

Взор наткнулся на одинокую фи­гуру слегка хромавшего, худого мужчины. Одежда его совсем не по­ходила на ту, что носили в гарни­зоне; ростом он казался выше, воз­растом старше того, которого она искала и ждала.

Но какая-то непонятная, необъяснимая сила удерживала де­вушку, заставляла вглядываться в лицо, фигуру, жесты медленно поднимавшегося по ступеням человека. И чем ближе он подходил, тем громче и быстрее стучало ее сердце…

Стучало от боровшихся противоречий: она находила знакомые черты и натыкалась на разительные отличия. Стучало от предчувст­вия огромного счастья и от боязни жестокого разочарования…

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, боясь поше­велиться, сделать шаг навстречу.

Секунды томительно ползли…

Но все решилось в одно мгновение.

Заметив ее, мужчина остановился, поставил у ног небольшой портфель и… широко улыбнулся.

И улыбку эту не узнать было просто невозможно!..

* * *

В предновогодний день супруги Лихачевы неторопливо возвра­щались из магазина. Мимо то и дело сновали радостные сослуживцы, слышался смех и поздравления с наступающим. Дома предстояло колдовать на кухне, готовить, накрывать стол. Возможно, праздник и застолье в узком семейном кругу хотя бы немного от­влекут Сашеньку от мрачных мыслей…

Дойдя до широ­кой ас­фаль­тированной дорожки, петлявшей вдоль жилых пятиэтажек до самого КПП, девушка взяла мужа под руку и заметила шедших на­встречу пяте­рых майоров – однокаш­ников Скоп­цова. Понурив головы, те поздоро­ва­лись, скупо поздравили чету с Новым годом и хотели пройти мимо, од­нако Настя, жен­ским чутьем заподозрив неладное, оста­новила заводилу.

– Что это с вашей компа­нией, Алексей? – настороженно спро­сила она.

– А вы разве ничего не знаете? – усердно отворачивал тот взгляд.

– Нет, не знаем… Что опять произошло?

Остальные пилоты так же оста­новились и безмолвно перегляды­ва­лись.

– Макс уже не числится пропавшим без вести, – объяснил пол­ным трагичности голосом выпивоха.

Боль и немой вопрос застыли в глазах молодой женщины…

– Вчера его тело найдено на берегу чеченской реки Аргун.

Анастасия побледнела и оперлась о плечо мужа. В этот момент Лешка от­ступил к дружкам и, как ни в чем не бывало, поинтересо­вался из толпы:

– Ребятки, а как там, в магазине с водкой и закуской?

– Как всегда – негусто, – печально отвечал инженер Лихачев, об­ни­маю готовую расплакаться жену.

– Да?.. Вот черт! Из-за нерасторопности этих долбанных ком­мерсантов скоро самогон придется гнать и огурцы сажать на балконе! Ну, ничего, когда есть повод – убогость выпивки с закуской значения не имеют. Да, парни? – улыбаясь, пропел майор и, хлопнув по ладони бли­жайшего собутыльника, собрался идти дальше.

– Стой! – приказала вдо­гонку Анастасия, заподозрив подвох. – Лешка, я ж тебя как облупленного знаю. А ну выкладывай все, что знаешь о его смерти!

Отойдя на приличное расстояние и смакуя момент истины, майор под смешки приятелей смело выкрикнул:

– А кто это вам брякнул о его смерти!? Да, тело Макса нашлось – так что с того!? Просто человек спал мертвецким сном. Очень крепко дрых.

Алексей для верности еще не­много переместился, удаляясь от де­вушки, но той было не до сведения сче­тов за дурацкий розыгрыш.

– На берегу Аргуна… Лешка… Лешенька, наде­юсь, это не шутка? – умоляюще прошептала она.

– Кто ж так шутит, братцы!? – удивился непоседа, будто только что не он, а кто-то другой едва не довел метеоролога до сердечного приступа. – Жив Макс, жив! Говорят, скоро должен подъехать!..

И махнув на прощание ру­кой, присоединился к веселой компа­нии.

– Господи… Господи, какое сча­стье!.. – твердила Настя, быстро под­нимаясь по лестнице пятиэтажки, – а где наша Са­шенька? Нужно скорее ей сообщить – она уж столько дней не находит себе места!..

– Успокойся, милая. Где бы она сейчас ни была – мы позвоним ей по сотовому телефону, – от­крыв дверь квартиры, улыбнулся Лиха­чев.

– Теперь я точно знаю, за что тебя люблю! – с изумлением глядя на сооб­разительного мужа, вос­клик­нула сча­стливая Анастасия.

* * *

Всю дорогу до гарнизона она прижималась к его плечу, бережно и легко поглаживая пере­бинто­ванное запястье и, не на миг не выпус­кала мужской руки, точно боясь новой и неожиданной разлуки. Такси мчалось по тому же извилистому шоссе, во­круг проплывали те же горные вершины с ослепительно белыми снежными шапками. Но сейчас уже не волно­вали ни скорость, ни крутые повороты, ни пу­гающее бездной ущелье справа, где совсем недавно погибла та стран­ная молодая женщина…

Ничто ее боле не волновало, ведь отныне рядом был ОН!

Максим пробудет с нею три дня. Целых три дня! Потом ему нужно уехать куда-то по делам – кажется, вызывает большое началь­ство для важного разговора. На­долго ли – он и сам не знал. Но твердо пообещал вернуться скоро. Очень скоро!..

– Неужели ты так сильно верила?.. – удивленно покачивая голо­вой, негромко спросил молодой человек.

– Верила, – твердо отвечала она. – Ни минуты не сомневалась! Иначе не ездила бы через день на вокзал – к поезду… – и с нежно­стью посмотрев на него, спросила: – А ты верил, что вернешься? Что мы опять будем вместе?

Он долго молчал, раздумывая над вопросом, потом поцеловал свою милую Александру и тихо отвечал:

– Всякое случалось за это время… А шесть дней назад дове­лось проснуться на берегу быстрой горной речушки, в которой ночью едва не уто­нул. Под утро приснилось, что настигла меня погоня; будто с другого берега це­лят из винтовки в затылок и вот-вот убьют… Оч­нулся в хо­лодном поту, вскочил на ноги, оглянулся – никого. Тут-то и заметил ас­фальтовую дорогу в пятистах метрах от реки. А по дороге идет колонна машин с бэтээрами под российским флагом… Вот то­гда-то – побежав наперерез, и по­верил окончательно, что выжил, что снова увижу тебя. А до того сол­нечного утра…

Макс тяжело вздохнул, видно вспомнив какие-то подробности своих долгих злоключений. Рука чуть крепче сжала ладонь любимой де­вушки; лицо немного отвернулось влево, дабы никто не видел слегка повлажневших глаз…

И он повторил:

– А до того всякое случалось…

Версия для печати

Гостевая книгаОбо мнеНовостиБиблиографияРассказы Повести Романы15 причин поддержать проект «Лучшая книга любимого писателя»СсылкиФотоальбом
 

  • При оформлении сайта использованы работы саратовского фотохудожника Юрия Пузанова ©Yuri Puzanov
  • Все права на размещенные тексты защищены ©Валерий Рощин

Валерий Рощин - автор сервера Проза.ру

    ©
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS