Валерий  Рощин      


Главная  /  Рассказы Повести Романы  /  Романы  /  ВОЗДУШНАЯ ЗАЧИСТКА

 

МАСШТАБНАЯ ОПЕРАЦИЯ  |  ПЕС ВОЙНЫ  |  ГОТОВНОСТЬ №1  |  ПОДВИГ РАЗВЕДЧИКА  |  РУССКИЙ КАМИКАДЗЕ  |  ТРИНАДЦАТЬ СПОСОБОВ УМЕРЕТЬ  |  ДВАДЦАТЫЙ - РАСЧЕТ ОКОНЧЕН  |  ПРЕДАТЕЛЬСКАЯ ЗАПАДНЯ  |  УРАНОВЫЙ ДИВЕРСАНТ  |  ВЕТЕРАН ОСОБОГО ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ  |  ВОЗДУШНАЯ ЗАЧИСТКА  |  ЗОВИ МЕНЯ ЯСТРЕБОМ  |  КРЕСТОВЫЙ ПЕРЕВАЛ

 


 

Вступительное слово

генерал-полковника запаса, героя Советского Союза Павлова Виталия Егоровича, прошедшего все ступени лет­ной службы от пра­вого летчика до командующего Армей­ской авиацией Сухопутных войск Вооруженных Сил Россий­ской Федерации.

 

Признаться, читая эту книгу, я снова окунулся в то далекое и не­спокойно время. Снова ощутил волнение и отголоски нервного на­пряжения, как правило, не покидавшее любого из участников боевых действий в составе ограниченного контингента советских войск в Аф­ганистане.

Впрочем, не мудрено − над книгой потрудились два профессио­нальных авиатора, немало послуживших в армии и имеющих огром­ный опыт летной работы.

Константин Шипачев – «чистый» вертолетчик, прошедший путь от ко­мандира экипажа бое­вого вертолета Ми-24 до начальника штаба − первого заместителя на­чаль­ника авиации Московского военного округа, неоднократно при­нимал участие в боевых действиях (в том числе и в Афганистане). Кандидат военных наук, издал более семиде­сяти научно-методиче­ских трудов в основном военно-теоретического характера, генерал-майор авиации. Сын кадрового военного – коман­дующего авиацией 13-й общевойсковой Армии, который в семидеся­тые годы стоял у истоков создания нового рода войск – Армейской авиации.

Валерий Рощин служил в морской авиации, летал на кора­бель­ных вертолетах, а после увольне­ния по сокращению штатов про­дол­жил летную карьеру в граждан­ском воздушном флоте.

Пребывание наших войск в Афганистане называют по-разному. И миротворческой миссией по поддержанию правопорядка в сосед­ней стране. И выполнением обязательств подписанного еще в двадца­тые годы прошлого столетия договора о взаимопомощи двух госу­дарств. В настоящее время проводится большая работа по изучению наших действий, по анализу политических, экономических и военных составляющих решений Советского руководства. И в то же время о непосредственных исполнителях написано очень мало.

Десять лет. Для истории этот срок незначителен. А для одного поколения – приличная часть сознательной жизни. Десятилетняя война – реальность, факт. Бремя для государства. Боль для народа. Горькая, невосполнимая утрата для близких, чьи сыновья, братья или отцы не вернулись домой.

 

* * *

 

Действия книги разворачиваются в боевом вертолетном полку, расквартированном на аэродроме Джелалабада. Я хорошо помню этот полк, помню нескольких его командиров, поочередно сменявших друг друга. Помню и вынужденную посадку капитана Шипачева, ставшую первой в серии благополучных посадок наших вертолетчи­ков после атак ракетами «Стингер».

В то время я не знал Константина − мы познакомились много позже, после вывода наших войск из Афганистана. Но сути это не ме­няет − его мужественный поступок стал достойным событием в исто­рии боевого применения Армейской авиации. Своими грамотными и молниеносными действиями капитан Шипачев доказал, что даже по­сле серьезного повреждения возможно спасти экипаж и машину.

Вертолеты вообще оказались чрезвычайно живучими, хотя это замечательное качество подчас зависело от случая, от удачи. К слову, однажды я вернулся на аэродром с двадцатью семью пробои­нами в машине. Главное, чтобы при этом не были задеты жизненно важные узлы воз­душного судна, но еще главнее − чтобы оставались живы пи­лоты. А так вертолет может быть изрешечен, как дуршлаг, может представ­лять собой одну большую дыру, но до аэродрома он все равно дотя­нет, не подведет.

Как-то в бою одной нашей машине полностью обрубило сна­ря­дом нос. Приборная доска − та, что занимает большую часть пото­лочной панели, оказалась у экипажа на коленях. Командир экипажа, сидящий в кабине слева, едва мог двигать педалями − так его прида­вило. Но, тем не менее, он сумел посадить вертолет на пару минут − с коленей уб­рали тяжеленную доску, навели в кабине кое-какой поря­док. И про­должили полет. И, представьте, долетели до родной базы, хотя до нее было ой-ой как далеко. У пилотов ноги с педалями как бы висели в воздухе, над головами тоже зияла дыра, сквозь которую па­лило обжи­гающее солнце. А вертолет, тем не менее, дотянул до аэро­дрома. Разве это не удивительно!

Испытания героя этой книги вынужденной посадкой не ограни­чились. Главное и еще более сложное предстояло сделать позже − на следующий день…

Впрочем, не стоит раньше времени посвящать читателя в пери­петии сюжета. Скажу коротко: об описанных в книге захватывающих событиях я был наслышан и раньше. И, тем не менее, с огромным удовольствием прочитал их полную версию, донесенную до нас од­ним из непосредственных участников.

 

Командующий Армейской авиации Сухопут­ных войск ВС Российской Федерации (1990−2002гг.), Герой Советского Союза, генерал-полковник запаса Павлов В.Е.

 

 

Часть первая

Командировка

 

Пролог

Афганистан; Джелалабад-Кабул

Август 1986 г.

 

Жара. Осточертевшее пекло. В августе сносная температура бы­вает лишь в высокогорных районах Афганистана: днем 10-12, а ночью чуть выше ноля. На равнине же, если живешь не в бунгало с мощным (а главное − исправ­ным!) кондиционером, спасаться от сорокаградус­ного зноя негде.

По рулежке военного аэродрома, что располагался на окраине Джелалабада, сквозь струящиеся вверх жгуты раскаленного воз­духа неспешной походкой передвигается группа офицеров в повсе­дневной форме. Вроде, обыч­ная офицерская форма: брюки, кители, фу­ражки… Но кители в такую жару здесь не носят! Да здесь вообще не но­сят этой формы − только лёт­ные или технические комбинезоны. По­тому и кажется эта одежка непривычной, странной. К тому же среди офицеров выде­лись две женщины: одна молодая и стройнень­кая, в легком ситцевом платьице; вторая − полная, разоде­тая в доро­гой брючный костюм из дефицитной ткани.

По бетону шли медленно. То ли от выпитой в столовой водки, то ли оттого что тащили тяжелые сумки с чемоданами. То ли опять же от палящего и изматывающего душу зноя. Путь держали к паре готовя­щихся к вылету вертолетов; в тени одного из них прохаживался мо­лодой ко­мандир звена, которому полчаса назад поставили задачу пе­ревести десятерых пассажиров из Джелалабада в Кабул.

− Сменщики, − пояснил командир полка. − Едут домой − в Союз. Так что постарайся, − доставь без приключений. Они свое отслу­жили, отвоевали и должны вернуться домой живыми, здоровыми…

− Понял, товарищ полковник, − кивнул капитан и направился на стоянку.

Убывающие на родину подошли к бортам, поздоровались с пило­тами и техниками.

− Привет, счастливчики! − улыбаясь, пожимал ладони незнако­мым людям командир звена.

Здесь в Афгане все прибывшие из Союза приходились друг другу земляками, − представляться или знакомиться не требовалось. А уж если вдруг случалось встретить человека из своих краёв, так и вовсе об­нимались как близкие родственники.

− Так, братцы, вещи грузим в первую «восьмерку», − инструкти­ровал капитан, − сами размещаемся во вто­рой…

Толстую и разодетую, что работала при штабе, звали Веркой. Не­объятный зад ее распластался сразу на двух откидных стульчиках. Поерзав по сиденьям, она расстегнула пуговки дорогого пиджачка. Костюмчик, конечно, красив − слов нет. Да вот беда, воздуха прокля­тая синтетика не пропускает! В такую жарищу недолго насквозь про­питаться собственным потом. Две минуты и готово… Верка рас­пах­нула расстегнутые полы, достала из маленькой сумочки флакон­чик импортных духов, незаметно пшикнула под мышками. И, с наро­чи­тым равнодушием отключившись от окружавшей возни, принялась читать любовный роман…

Неля − молоденькая связистка, поставив под ноги тощую сумку с нехитрым багажом, скромно устроилась ближе к хво­стовой балке. Развернувшись к круглому иллюминатору, с неподдельным интере­сом глазела по сторонам. По всему было видно, что ранее летать на верто­летах ей не доводилось.

Мужики по-свойски развалились на сваленных на полу парашю­тах − часок здорового сна никогда не помешает.

Экипажи заняли рабочие места. Загудели движки, лопасти мед­ленно поползли по кругу…

Через пару минут две «вертушки» оторва­лись от раскаленного бетона и принялись привычно набирать над аэ­родромом безопасные три с половиной тысячи метров. Заняв «двухсотый» эшелон, коман­дир запросил отход от точки; а, получив «добро», взял курс 280 гра­дусов и повел группу на запад…

 

 

Тем далеким летом 1986 года советские летчики о «Стингерах» («Stinger»; в прямом переводе − «жалящий», − примечание авторов) почти ничего не знали. Ходили разные слухи: дескать, взамен уста­ревшему «Ред Ай» и мало­эффективным ЗГУ (зенитным горным уста­новкам, − примечание авторов) на вооружение душма­нов уже посту­пает какая-то новейшая амери­канская разра­ботка, но… более точных сведений никто не имел. Приходилось только га­дать о характеристи­ках этого переносного ком­плекса.

А пока, исходя из загрузки вертолета, количества топлива в ба­ках, температуры наружного воздуха и мощности движков, экипажи «вертушек» забирались над аэродро­мом на максимальную высоту − 3500-5000 метров и чувствовали себя в относительной безо­пасности. Даже днем…

 

 

Дверца пилотской кабины распахнулась; в проеме появилось до­вольное лицо бортового техника.

− Почти приехали! − доложил он пассажирам, − сейчас начнем снижение.

Народ оживленно завозился, загалдел.

Штабистка Верка отложила книгу, выдернула из кармашка носо­вой платок и вытерла шею − в кабине вертолета, невзирая на боль­шую высоту, все одно было жарко. Не спасал и ветерок, врывавшийся в открытые округлые иллюминаторы. Полная женщина аккуратно сложила платочек и глянула вниз… При скорости в сто шестьдесят километров в час казалось, будто вертолет не летит, а висит на одном месте. Лишь хорошенько присмотревшись к зеленой массе, запол­нявшей извилистую пойму реки Кабул, или к желто-коричневым холмам, проплывавшим в жарком мареве под брю­хом «восьмерки», можно было заметить слабое движение. Вздохнув, она сызнова рас­крыла роман − до посадки еще оставалось время…

Вынырнувшее из предгорий узкое тело небольшой ракеты никто не видел: ни экипажи «вертушек», ни их пассажиры. Выпустив заряд из ПЗРК, бородатый стрелок в чалме отбро­сил пустой контейнер и уста­вился на секундную стрелку наручных часов. Расчетное время полета ракеты до цели − четыре-пять секунд.

На пятой секунде второй вертолет основательно тряхнуло. Он просел; издал оглушительный выхлоп, после чего в небе осталось черное облако, а в салоне резко пахнуло гарью.

Обе пассажирки разом взвизгнули, ухватились за сидевших ря­дом мужчин; книжка закувыркалась по полу.

Речевой информатор ровным женским голосом вещал в наушни­ках экипажа:

− Борт «1631», пожар в правом двигателе! Борт «1631», пожар в от­секе главного редуктора! Борт «1631», отказ основной гидросис­темы!..

Командир отдавал четкие команды:

− Надеть парашюты! Бортач, сорвать блистеры! Пассажирам и экипажу за борт!..

Правый летчик − тщедушный паренек невысокого роста, пытался покинуть горящую машину через проем своего аварийно сброшен­ного блистера, но впопыхах зацепился ремнем автомата за какой-то торчащий кронштейн. И, разорвав невероятным усилием прочнейший материал, рассчитанный на чудовищную нагрузку, первым ушел к земле.

Каким-то чудом среди летевшей в Союз группы затесался майор-вертолетчик. Однажды ему довелось гореть на своей «вер­тушке». Го­реть капитально. Но выжил. И сумел посадить пылающий борт. В па­мять о той истории на левой щеке осталось темное пятно ожога.

Не растерявшись, летун схватил один из валявшихся на полу па­рашютов, накинул его лямки на орущую худенькую де­вушку, застег­нул замок и вышиб пинком из вертолета. Бедняжка толком и не ус­пела опомниться.

В то же время другие офицеры лихорадочно обряжались в спаси­тельную аму­ницию и в спешке покидали горящую машину…

Майор обернулся к толстухе:

− Чего расселась?! Бегом сюда!!

Не тут-то было.

− Не нада-а-а! Мамочка-а-а!.. − голосила та, ухватившись за складное кресло.

− Иди, сказал! − схватил он ее за руку.

Но та и не думала подчиняться: в глазах застыл ужас, по блед­ному лицу катились слезы. Вцепившись зубами в запястье летчика, она вдруг заорала дурным голосом:

− Не тро-огай меня, сука! Оставьте меня зде-есь!

Все стремительнее теряя высоту, вертолет горел, дымил и зава­ливался на бок. Из пилотской кабины кричал командир:

− Прыгай, майор! Какого хрена тянешь?! Еле держу машину!..

А тот все еще не оставлял попыток силой напялить ранец на обе­зумевшую от страха женщину. Верка визжала, брызгала кровавой слюной, извивалась и не позволяла надеть на себя лямки.

− Будешь прыгать? − в последний раз спросил вертолетчик.

Она отчаянно замотала головой, побелевшие пальцы намертво «приросли» к металлическому каркасу кресла…

Крен достиг почти девяноста градусов − внизу зло­веще мелькали молотившие лопасти. У оставшихся на борту имелось не более трех се­кунд на спасение. Еще немного, и последний шанс превратиться в пустой пшик.

Понимая, что с одуревшей бабой не спра­виться, командир загнал триммер ручки управления в крайнее положение, вы­брался из пилот­ской кабины и, схватив в охапку бортача с майором, вывалился за борт. Все трое пролетели в каких-то санти­метрах от рас­секающих воздух лопастей…

 

 

Двое из пассажиров этого несчастливого рейса разбились сразу: у первого не сработало ав­томатическое раскрытие парашюта, а кольцо, вероятно от волнения, он отыскать не сумел; второй в спешке непра­вильно на­дел ранец.

И все же над горами близ Кабула зависли десять ослепительно-белых куполов. А через несколько мгновений внизу взорвался упав­ший Ми-8…

Услышав выдаваемые в эфир фразы речевого информатора, ко­мандир звена поспешил доложить об аварийной ситуации на аэро­дром Ка­була. А потом носился вокруг плавно опускавшихся парашю­тистов и что есть мочи лупил по «духам», дабы спасти хоть кого-то из своих това­рищей. Ведь душманы не сидели сложа руки, а прицельно рас­стрели­вали с земли уцелевших русских.

 

 

Четыре вертолета поисково-спасательной группы примчались к месту приземления через одиннадцать минут после получения сиг­нала «бедствие». Отогнав обнаглевших «духов», они собрали всех: и выживших, и тех, кому не повезло.

Взлетев, взяли курс на Кабул. В грузовой кабине од­ной из «вось­мерок» на окровавленном парашютном шелке лежали тела восьмерых погибших. Рядом стояла парашютная сумка с остан­ками штабистки Верки: часть прокопченной грудной клетки, изуро­дованная голень со стопой, кусок руки в почти непострадавшем ру­каве новенького кос­тюмчика из дефицитной синтетической ткани.

Майор-вертолетчик, вероятно, родился в рубашке. Судьба опять ему улыбнулась. Вначале не раскрылся парашют. Не помогли ни при­бор автоматического раскры­тия, ни вытяжное кольцо. Он летел спи­ной вниз. До этого приходи­лось не раз прыгать с высот вдвое мень­ших, потому «задницей чувствовал» ос­тавшийся у него запас. И дога­дывался: клапан парашютного ранца не открывается из-за застрявшей в метал­лическом конусе шпильке. Другой причины быть не может.

Неторопливо, словно до земли еще было не меньше километра, нащупал проклятый клапан, нырнул под него ладонью.

Вот он, сука! Конец оборванного тросика. Потянув за него, ощу­тил сильный рывок.

Все. Лямки наспех пристегнутой подвесной системы больно вре­зались в тело, но главное – исправный купол белеет над башкой. Можно отдышаться.

Оглядевшись, заметил других пассажиров, успевших покинуть сбитую «восьмерку». И вдруг рядом, меж расходящихся веером строп, пропела пуля, а снизу донеслись частые хлопки. «Духи» па­лили по парашютистам из автоматов и винтовок.

Личное оружие перед возвращением в Союз майору пришлось сдать − отвечать душманам, пока болтался под куполом, было нечем. Оставалось одно: раска­чи­ваться на стропах, словно на детских каче­лях, чтоб мак­симально усложнить противнику за­дачу и не дать себя подстрелить как глухаря на ели. Так и раскачи­вался, пока не долба­нулся о ма­тушку-землю…

А сейчас сидел между командиром сбитой «восьмерки» и борта­чем, бережно принимал фляжку с обжигающим глотку алкоголем, нервно глотал разок-дру­гой и передавал товарищам по счастливому спасению. Поначалу, спуска­ясь на парашютах, командир с борттех­ником посчитали майора по­койником − тот просвистел к земле точно мешок со свеклой. Потом, углядев раскрывшийся у самого склона ку­пол, аж разразились матом от радости…

Теперь сидели чуть не в обнимку и молча глушили спирт. За та­кой счастливый исход просто грех не напиться.

Майор при этом размышлял о жизни и смерти; о новейшем «Стин­гере», с которым, вероятно, только что до­велось «познако­миться». А также о том, что, пожалуй, стоит запомнить сегодняш­нее число. Запом­нить и до конца отпущенного Богом срока отмечать как второе рождение…

 

 

Глава первая

СССР. Белоруссия

Витебская область, Полоцкий район, поселок Боровуха

Май 1986 г.

 

Я – Шипачев Константин – самый молодой коман­дир звена Ми-24 276-го Отдельного боевого вертолетного полка. Мне всего два­дцать пять. Ровно четыре года назад окончил Сызранское высшее во­енное авиа­ционное учи­лище и сразу попал по распределению в этот полк, расквартиро­ванный в Витебской области. Успел налетать семь­сот пятьдесят часов; стал военным летчиком вто­рого класса. Живу в офицерской общаге по сосед­ству с такими же молодыми и беззабот­ными холостяками, в числе которых и девять моих однокашников. Но тесные дружеские отношения ус­тано­вились только с двумя: с Сашкой Малышевым и Генкой Сечко. Их неплохо знал еще в училище…

Нашей эскадрильей командует Сергей Васильевич Прохоров − простой владимирский мужик, окончивший ДОСААФ и не имеющий высшего образования. Толковый и смелый летчик, добрейший души человек, отличающийся прозорливостью ума и безграничной поря­дочностью. В полетах частенько напевает песни и любит беззлобно подшутить над молодыми коллегами.

Поселок Боровуха расположен на севере Белоруссии, рядом с не­большим городком Новополоцк. В десяти километрах южнее раски­нулся старинный Полоцк с вознесшимися к небу куполами Софий­ского собора и Спасо-Еф­росиньевского женского монастыря. Тихий, зеленый и чистенький го­родок с узкими улочками и чрезвычайно приветливыми жителями. Впервые попав сюда и прогуливаясь по на­бережной Западной Двины, я ощутил странное, не посещавшее ранее чувство умиротворения и бесконечного спокойствия.

Кажется, меня тогда по-настоящему обрадовала та неожиданно пришедшая мысль, что здесь предстоит прослужить как минимум не­сколько лет…

 

* * *

 

Мое звено, как впрочем, и все другие, состоит из двух пар. Пер­вую пару возглавляю я, вторую − старший летчик звена. Отработка взаимодействия пары в воздухе, конечно же, начинается на земле.

Помахивая планшетом в такт медленным шагам, я объясняю Ан­дрею Грязнову особенности предстоящего полетного задания. Коман­дир ведомого экипажа внимательно слушает, изредка задает во­просы; иногда посмеивается, когда я вхожу в раж и забываю, что рядом идет почти такой же опытный летчик. Мы давно летаем с ним в одной паре. Неплохо изучили характеры и привычки друг друга. В общем, нам довольно комфортно служится в одном звене…

− Костя! − слышится сзади знакомый голос. − Костя, подо­жди!..

Оборачиваюсь. Ну, конечно − по асфальтовой дорожке нагоняют два закадыч­ных друга: Сашка и Генка. Пер­вый прибыл в полк одно­временно со мной; второй опоздал на несколько недель − Геннадию пришлось ос­таться в Сызранском училище для переучивания на Ми-24.

Время обеда. Догнав, мои друзья увлекают нас с Андреем в сто­рону лет­ной столовой и заго­ворщицки шепчут:

− Парни, у нас для вас потрясающая новость.

Сейчас начнутся «тайны мадридского двора», поэтому реагирую коротко:

− Выкладывайте. Или не мешайте − у нас завтра маршрут на пре­дельно-малой.

− Говорят, из штаба округа пришел приказ.

− Приказ?..

− Точно − приказ, − уверенно кивает Малышев. − Об убытии од­ной из эскадрилий нашего полка в Афган.

Грязнов помалкивает и задумчиво переваривает новость. Я недо­вер­чиво интересу­юсь:

− Откуда знаешь, чертила?

− Да рядом стоял, когда ваш Прохоров из штаба эскадрильи раз­говаривал по телефону с командиром полка.

Малышев служит в соседней эскадрилье, и уже успел побы­вать в Афганистане. А Прохоров командует нашей, в которой летаю я и мои товарищи: Генка Сечко и Андрей Грязнов. Теперь надежда попасть на войну затепли­лась и у нас…

 

 

На построении в начале следующего дня Сергей Васильевич Прохоров и в самом деле зачитывает личному составу приказ коман­дова­ния о ско­рой отправке эскадрильи в Афганистан. А точнее, про­износит несколько знакомых «ритуальных» фраз. «Для выполнения интернационального долга…» «Нам выпала честь…» «Поддержать народ соседней республики Афганистан…»

И закипела, забурлила подготовка.

До последнего момента уточняются списки командировочных: кто-то не подходит по здоровью, кому-то не позволяют оставить се­мью обстоятельства. Остальные, руководствуясь советами бывалых «афганцев», бегают по магазинам в поисках самого необходимого для бы­тового обустройства в месте будущей длительной командировки, точных координат которого пока толком никто не знал.

Вскоре к техническим домикам на стоянку привезли две сти­ральных машины, два телевизора, множество ко­робок со стиральным порошком, мылом… Увы, но приходилось все это тащить с собой. Через границу разрешалось провозить не более двадцати рублей, а на чеки можно было рассчиты­вать только через два-три ме­сяца.

 

* * *

 

− Как думаешь, Костя, куда нас перебрасывают? В Кабул, в Баг­рам или в Кандагар? − вышагивая рядом, возбужденно интересуется Ан­дрей Грязнов.

Командир ведомого экипажа был отличным скром­ным парнем, эрудированным и толковым летчиком. Видимо оттого, что наши ха­рактеры схожи, он стал одним из лучших моих друзей по службе в Союзе и в Афгане. Окончил Сызранское училище на год позже меня. Правда, холостяком продержался недолго − буквально через год по­сле приезда в Белоруссию, женился на красивой и мудрой девушке Ок­сане. Молодая жена не стала в одночасье менять привычки мужа и от­лучать его от компании друзей. И какое-то время мы с удовольст­вием хо­дили вме­сте на танцы, по ресторанам и другим злачным мес­там.

− Кто ж знает, − не отрываю взгляда от стоявшего в конце по­лосы красавца Ил-76, − можем и в Шинданд загреметь. Или в Джела­лабад…

− В Кабуле-то хорошо − как-никак столица. В Шинданде и Канда­гаре тоже неплохо − там, поговаривают, жилье недалеко от по­лосы и стоянок, − рас­суждает идущий по другую сторону Геннадий Сечко, − зато в Баграме самый большой аэродром!

− Это не главное, мужики, − заслышав наш разговор, вмешива­ется командир эскадрильи Прохоров. − Это кажется важным только здесь − в Союзе.

Мы умолкаем и вопросительно смотрим на человека, ус­пев­шего по­воевать в Афганистане.

И только Андрюха торопится с вопросом:

− А что же главное?

− Ровно через неделю командировки начинаешь думать только об одном, − вздыхает Сергей Васильевич и смотрит на яркое, но от­нюдь не испепеляющее зноем солнце.

− О чем, товарищ майор?

− Как бы не подохнуть от жары, − с усмешкой отвечает тот.

− Там везде такие тяжелые условия?

− В том-то и дело, что не везде. Джелалабад, например, располо­жен в местности с субтропическим климатом, к тому же рядом течет небольшая речушка − два-три метра шириной. Речушка или канал − толком не определишь. Их называют «бучило». Вот они и приносят облегчение. А, скажем, в Кандагаре даже водоемы не спасают − пекло круглый год. Но жара с пыльными бурями − тоже не самое главное в Аф­ганистане…

Мы растерянно переглядываемся. К чему же было такое вступле­ние?

− Ждать, парни, − угадывая наши замешательство, замечает Про­хоров. − Очень тяжело ждать.

− Чего ждать? − почти шепотом спрашивает Андрей.

− Как чего? Все мы люди и обычные слабости нам не чу­жды. Приходиться ждать, когда истечет срок командировки. Ждать воз­вращения на родину. Ждать встречи с семьей, с близкими, с роди­те­лями, с друзьями…

Мы молчим, не очень-то веруя в то, что через несколько месяцев нам наскучит война, и мы будем считать недели и дни до возвраще­ния.

Группа подходит к транспортному самолету.

С минуты на минуту должна прозвучать команда на по­грузку. А пока бросаем на траву шмотки; кто-то отходит на положен­ное рас­стояние и шуршит сигаретами… Старшие товарищи вы­глядят поспо­койнее, остальные оживленно обсуждают предстоящий перелет и скорое знакомство с загадочной азиатской страной, увяз­шей в хаосе затяжной гражданской войны…

 

 

Однако к огромному изумлению рвавшейся в бой молодежи, сто­явший на рулежке Ил-76 готовился вылететь отнюдь не в Афган. Ровно через полтора часа колеса его шасси коснутся бетонки взлет­но-посадочной полосы Кагана. В этом местечке близ красавицы Бухары нам придется прожить целых две недели.

Ездить на экскурсии и любо­ваться средневековой ар­хитектурой будет некогда: под руково­дством опытных инструкторов Армейской авиации мы приступим к освоению полетов над горно-пус­тынной ме­стностью. Две недели ка­ждодневных, изнурительных тре­нировок: по­леты на практический потолок, посадки на высокогорные площадки, бомбометание и стрельба из всех видов бортового оружия с различ­ных высот и манев­ров…

 

 

Глава вторая

Пакистан; учебный лагерь в городке Чаман

Июль 1986 г.

 

Эдди Маккартур − тридцатилетний капитан, секретный специа­лист из отдела западной Азии ЦРУ, летел в Па­кистан в самом дур­ном расположении духа.

Чему было радоваться? Найдется ли хоть один идиот, который с беззаботной улыбкой покинет прохладные, уютные апартаменты, располо­жен­ные на окраине одного из американских ме­гаполисов и с удовольст­вием отправится в изну­ряющее пекло пустыни, затеряв­шейся где-то ме­жду Китаем и Аф­рикой?

Вряд ли.

Вот и Эдди уезжал из родной Америки неохотно, точно навсегда предстояло осесть неизвестно где. Вот и «наслаждался» красотами здешних краев, где до сего момента, слава богу, бывать не доводилось. Дикий на­род, живущий по таким же диким за­конам; обжи­гающий ветер, заби­вающий пылью все щели и дыры в организме; жуткая пища, непонятная вон, мутная теплая вода…

Все это сильно напоминало кампанию во Вьетнаме, бесславный конец которой в далеком 1975-м успел захватить юный лейтенант Маккартур. В тот год началась его карьера в разведке, хотя началь­ство и шагу не давало ступить самостоятельно.

Да, тогда американцы здорово просчитались! Как заметил какой-то высокопоставленный чиновник из НАТО: «В таких делишках все­гда гла­венствует принцип «10-10-10-10». Десять секунд на принятие политического решения; десять минут на приземление; десять часов на развертывание войск; и десять лет на то, чтобы уйти». Кажется, в аналогичное дерьмо теперь вляпались и русские. Здесь в Афгани­стане…

Во Вьетнамской войне американские ВВС только по официаль­ным данным потеряли около трех тысяч самолетов и вертолетов. А по неофициальным − от семи до девяти тысяч! Приблизительно трети лишились в авариях и катастрофах. Куда ж без аварий − подобные напасти сыплются на авиацию и в мирное время! Зато ос­тальные (и это точно доказано специалистами!) были сбиты совет­ским ору­жием.

Ужасное время. Время отвратитель­ных, громких и по­зорных провалов. Да что там говорить! Трудно, очень трудно побе­дить про­тивника, который за минуту превращается из крестья­нина в солдата и наоборот.

В общем, вспоминать о своем пребывании в Юж­ном Вьетнаме, об эвакуации из Сайгона, больше походившей на поспеш­ное бегство, Маккартур не любил. Куда больше ему нравилось думать о времени настоящем. Ведь теперь Штаты готовы сполна отдать давний должок Совет­скому Союзу. Собственно, ради этой цели Эдди и пожа­ло­вал в Азию. Более четырех лет с момента принятия на вооружение армией США новейшего ПЗРК «Стингер» существовал строжайший запрет ЦРУ на передачу его в руки полуграмотным и продажным афганским мод­жахедам. А недавно всесильная американская разведка смилости­вилась и перестала вставлять палки в колеса (чего уж − за четыре года новым оружием оснастили многих со­юзников!). Ну а убедить Ро­нальда Рейгана в необходимости подпортить Советам на­строение в Афгани­стане, стало минут­ным делом.

В беспосадочный перелет из Вашингтона в Исламабад Маккар­тур отправился в составе немногочисленной делегации, которую воз­главлял сам Уильям Кейси − всесильный шеф разведки, одиннадца­тый директор ЦРУ. «Путешественник» − как многие называли его за нелюбовь к кабинетной возне и столичной жизни.

Шеф ЦРУ – высокий, сухощавый мужчина, с пронзительным взором и крупными чертами лица, предпочитал руководить собы­тиями на мес­тах. Для этой цели у него всегда стоял наготове собст­венный самолет − С-141 «Старлифтер», снабженный средствами пря­мой связи с Рей­ганом, Вашингтоном и многими резидентурами раз­ведки, разбросан­ными по всему миру. Подстать Кейси были и его заместители − чело­век десять или двенадцать высокопоставленных пройдох. Каждый от­вечал за свой сегмент в разведке.

Вот в такой компании и летел тридцатилетний капитан Маккар­тур. Впрочем, держался он поодаль от высокого начальства, ибо попал на борт самолета почти случайно. Его непосредст­венный шеф − начальник отдела западной Азии договорился с секре­тарем Кейси в самый последний момент. И, вникнув в суть про­блемы, тот согласился включить в список пассажиров молодого сотруд­ника и его ценный груз.

С-141 следовал из Вашингтона без промежуточных посадок. Для обеспечения срочного перелета над Западной Европой его встретил первый самолет-заправщик КС-10, над Ближним Востоком − второй. Экипаж «Старлифтера» и все его пассажиры были одеты в обычные гражданские костюмы; фюзеляж украшали стандартные амери­канские эмблемы, не позволявшие с большей точностью идентифи­цировать воздушное судно. Салон лайнера тоже заметно отличался от других аналогов: в носовой части размещался комфортабельный VIP-салон с мягкой мебелью, кроватями и ванными комнатами; в корме имелся самый современный коммуникативный центр, дающий воз­можность вести переговоры с кем угодно, не опасаясь прослушива­ния. Самолет был оборудован новейшей электронной защитой, поста­новщиком ак­тивных помех и несколькими радиолокационными уст­ройствами.

Строжайшая секретность сопровождала рейс на каждом этапе: от подготовки к вылету до посадки на аэродроме Чаклала и выезда пас­сажиров с территории военной базы на окраине Исламабада.

Кейси и его приближенных в специальном терминале встретил генерал Ахтар с местным персоналом ЦРУ. Видимо, этой ко­манде предстояло провести переговоры в зале заседаний штаб-квар­тиры ISI в Исламабаде. О цели переговоров Маккартур, конечно же, не знал. Хотя, будучи наслышан о неукротимой враждебности дирек­тора ЦРУ по отношению к СССР, догадывался, о чем пойдет речь…

Едва боссы уселись в машины с тонированными стеклами, Эдди быстро спустился по трапу. Коротко переговорив с ожидавшим его коллегой, кивнул своим помощникам на стоявший поблизости верто­лет.

И понятливые, крепкие парни принялись перегружать из само­лета в «вертушку» ящики без маркировки…

 

* * *

 

Подлетая к Исламабаду на «Старлифтере», Эдди пялился в ил­люминатор и недо­умевал. Сверху город казался огромным. С хорошими до­рогами, совре­менными отелями, паль­мовыми рощами, с маркетами и стадионами… По­думалось: «А здесь ничего! Не самый худший вариант!.. Зря меня пугали сослу­живцы. Далеко не Сан-Франци­ско, но жить тут, пожалуй, можно».

Однако уже через полчаса, когда не­большой вертолет взле­тел с аэродрома Чаклала и взял курс к западным провинциям Паки­стана, капитан печально взирал на проплывав­шие внизу безжизненные пейзажи и сокрушался: «Да уж… есть у нас в Штатах дерьмовое местечко − пустыня Невада. Бывал я там пару раз… А здесь, похожее, вся страна − сплошная Невада…»

Спустя полтора часа вертолет приземлился на северо-запад­ной окраине городка Кветта. Непосредственно до базы учебного лагеря вертолеты доставить пассажиров не могли – слишком высокие скалы окружали военный городок. Посему четверым одетым в неброскую штат­скую оде­жду креп­ким парням − сержантам американской армии − пришлось перегружать под тент гру­зового «Доджа» несколько длинных деревянных ящиков, вы­крашенных в защитный серо-зеленый цвет. Маккар­тур занял место рядом с во­дителем в кабине, подчиненные уселись в ку­зове. И потрепанный гру­зовичок в сопровождении машины с сотруд­ни­ками пакистанских спецслужб заколыхался на неровностях отврати­тель­ной дороги…

И опять капитан лениво потирал крепкий подборо­док, «любуясь» местными дос­то­примечательностями: то ухмылялся странным наря­дам местных муж­чин − широким белым штанам и тон­ким белоснеж­ным рубашкам до ко­лен, то переводил унылый взгляд на однообраз­ную равнину грязно-песчаного цвета. То, вытирая плат­ком мокрую шею, морщился от не­выносимой жары: «Черт… ведь пока только июль! А впереди еще ав­густ… Да и осенью здесь, гово­рят, такое же пекло!..»

За двадцать пять минут последнего этапа путешествия за окнами дважды мелькали зеленые пятна скупой растительности, и столько же раз до­рога кружила вокруг невысоких сопок, на глазах вдруг перерас­тавших в скалистые горы. Однажды то, что называлось дорогой, едва не оборвалось ущельем − грузовик плавно подвернул и прополз в опасной близости от бездны. На том разнообра­зие пакистанских пейза­жей заканчивалось.

В ютившийся в глубоком ущелье лагерь приехали к шести вечера, когда Эдди уже готов был взвыть от испепеляющего зноя и проклятой пыли.

Собственно, лагерем или базой для военной подготовки моджа­хедов это местечко называлось с большой натяжкой. Обычный горный аул, коих по дороге встречалось множество, с той лишь разницей, что на окраине размещалось современное сооружение − склад оружия и боеприпасов. К складу прилепился приземистый зиндан − тюрьма для военнопленных, огороженная жиденькими столбами с на­тянутой колючей проволокой. И повсюду огромное коли­чество борода­тых вооруженных людей в полевой форме натовского образца. Вся эта смуглая рать не­спешно перемещалась по кривым переулкам меж гли­нобитных строе­ний. Правда, среди однородной массы нечесаных дикарей час­тенько мелькали и чистенькие белоко­жие европейцы. Или американцы… Это слегка воодушевляло.

− Слава Всевыш­нему! − шептал капитан. − Не один я такой «сча­стливчик»!..

В Штатах шеф отдела посмеивался и успокаивал: «Не отчаивайся, парень! Во-первых, твоя командировка не затя­нется. А во-вторых, ты встретишь там немало соотечественников. Они объяснят, что к чему; помогут, поддержат…»

Но прежде чем отправиться на поиски американцев или англи­чан − налаживать контакты и заводить дружбу, Маккартур намеривался наведаться к главному военному советнику − единст­венному офицеру базы, которому подчинялись сменявшие здесь друг друга сотруд­ники ЦРУ.

Надлежало представиться, доложить о прибытии, познакомиться. А уж потом сдать под охрану ценный груз и заняться размеще­нием.

 

* * *

 

От городка Чаман с расквартированной базой учебного лагеря до границы с Афганистаном рукой подать − километров пять-шесть. А до афган­ского Кандагара, где находилась ближайшая база советских войск − около ста. Однако о настоящей войне в Чамане ничто не напоминало: ни да­лекой канонады, ни налетов штурмовой авиации, ни присущей бое­вым действиям суматохи. Более того, после однообразных днев­ных часов, проведенных в учебных классах или на прилегающем поли­гоне, советники собирались в закрытом баре, куда кроме них до­пус­кались лишь старшие офицеры пакистанской армии. В лагере та­ковых насчитывалось немного, потому глаз они не мозолили и не­при­ятных красок в искусственно созданный цивилизованный ми­рок не привно­сили. Советники усаживались за приземистые столики или вы­сокие барные табуреты, торчащие аккуратным рядком вдоль стойки; зака­зывали виски со льдом и млели под мерно гудящие кон­дицио­неры, лениво перебрасываясь фразами, вспоминая родину − Америку или Британские острова…

В задачу капитана Маккартура входило обучение обращению с новейшими «Стингерами» пакистанских инструкторов, а так же наи­более подготовленных афганских душма­нов. Так решило командова­ние: вначале американская сторона готовит пакистанцев, а уж те, не­плохо зная диалекты и национальные особенности соседей, «куют» из них достойные кадры, именуемые в узких кругах «операторы ПЗРК».

Пока дальше теории дело не двигалось. В деревянных ящиках Эдди привез с собой с десяток учебных образов, специальный трена­жер и плотно скатанный рулон добротно отпечатанных цветных пла­катов.

Чаще занятия проходили в душных классах, где капи­тан че­рез переводчика объяснял несколь­ким группам пакистанцев устрой­ство (разумеется, без излишних под­робностей), принцип дей­ствия инфракрасной тепловой головки наве­дения, подготовку к ра­боте, пра­вила прицеливания, порядок пуска и перезарядки, а так же меры безопасности при обращении с комплексом. На полигон от­правлялись реже − главным образом для обучения грамотному вы­бору места пуска и отработки взаимодействия номеров расчета. Прак­тические пуски знаменитых «Стинге­ров» (со снятой го­ловной частью) предпо­лагалось провести не­задолго перед экзаме­нами. А до этого следовало дождаться пере­сылки из Штатов первой партии бое­вых комплексов и… штудировать теорию в надежде на скорое уча­стие подопечных курсантов в боевых операциях. Ежегодно правитель­ство США обяза­лось поставлять в Афганистан по 250 пус­ковых уста­новок и по 1000-1200 ракет.

Приняв экзамены у пакистанских инструкторов, Маккартур при­ступил к выполнению второй фазы разработанного в недрах ЦРУ плана. Теперь предстояло набрать группы курсантов из числа афган­ских полевых командиров, а потом исподволь и незаметно контроли­ровать работу пакистанских коллег-инструкторов…

 

* * *

 

Он лично беседовал с кандидатами и формировал учебные группы афганских курсантов. Около двух недель работал на износ, выискивая людей с под­твержденными данными об участии в боях. Осо­бенный интерес пред­ставляли те, кто умел хорошо управляться с рус­ским перенос­ным комплек­сом CA-7, а так же с устаревшим британ­ским «Blow­pipe».

В результате, десятка три подходящих кандидатур подобрать уда­лось. А уж знакомство с двумя моджахедами, имевшими на своем счету сби­тые воздушные цели, показалось ему небывалой удачей!

Обоих афганцев объединяло немногое: приблизительно одинако­вый возраст, принад­лежность к партии Хекматияра, многолетнее уча­стие в войне против русских и густые бо­роды иссиня-черного цвета. В остальном они абсолютно не походили друг на друга.

Первый − Гаффар − в довоенной жизни успел получить инженер­ное образо­вание. Он был рослым, смуглым, слегка худощавым муж­чиной с темными, ус­та­лыми и полными скорби глазами. Уравнове­шенный, грамотный и чрезвычайно понят­ливый в техни­ческих вопро­сах.

Второй − Дарвеш − вообще не имел образования. Обычный муж­чина среднего роста с нормальным телосложением. Кожа лица и рук была чуть светлее, чем у соплеменников и к тому же пестрела мел­ками шрамами, вероятно, от перене­сенной еще в юности болезни. Дарвеш отличался подвижностью и крайней вспыль­чивостью; много говорил и спорил, отчаянно помогая жестику­ляцией, без которой, по­хоже, не мог обойтись, объясняя простейшие вещи. Он ни­когда не вдавался в тонкости изучаемых предметов и производил впечатление пустого, поверхностного человека. Не­которые из его черт и привычек поначалу насторажи­вали Маккартура. И все же прошлые бое­вые за­слуги переве­сили нега­тив.

Да, этих двоих объединяло немногое. Зато разница была колос­сальной! Эдди давненько увлекался психологией и отлично знал: уча­стников любого партизанского движения можно смело поделить на три группы. Первая и самая опасная для противника − молодое поко­ление, выросшее в недрах сопротивления. Так называемые «фана­тики». Эти впитывали нужную идеологию и ненависть к врагу вместе с молоком матери, и подчас не задумываясь отдавали жизнь ради по­беды в общем деле. К сожалению, представителей данной категории в первом наборе оказалось не много.

Вторую группу именовали «купцами». Алчные, жадные и азарт­ные люди, воюющие, как правило, за немалое денежное вознагражде­ние. Са­мая ненадежная группа, потому что выполнение любого при­каза ее представители всегда переводят в денежный эквивалент: оце­нивают, взве­шивают, торгуются… Да еще могут переметнутся к не­приятелю, если тот предложит больше. Изучая личное дело Дарвеша, Маккартур пона­чалу отверг идею привлечь его к серьезной подго­товке − слиш­ком уж подходил на «купца». Однако, вчитываясь в текст с описа­нием его участия в крупных операциях против советских войск на юго-западе Афганистана, понемногу успокоился. Нет, в чис­том виде «купцом» не назовешь, потому что иногда в материале про­скакивали и такие ха­рактеристики: храбрый воин, не боится риско­вать, решите­лен в дей­ствиях, беспо­щаден к врагу…

А вот Гаффар представлял третью группу, имевшую емкое и по­нятное название «исполнители». Спокойные, добропорядочные люди, никогда не вдававшиеся в тонкости политики, придворных интриг, и воспринимавшие войну, как нечто временное, отвратительное. Любое порученное дело исполняют аккуратно и в срок; на них всегда можно положиться. Эти люди попадали под знамена полевых командиров в исключительных слу­чаях: когда противник убивал близких, когда становилось невоз­можно продолжать налаженную и обыденную жизнь. Впрочем, не смотря на отсутствия стойких и глубоких полити­ческих убеждений, вое­вали они неплохо, ибо по природе своей воис­тину являлись от­лич­ными исполнителями.

И сделав для себя окончательный выбор, капитан взялся го­товить Гаф­фара с Дарвешем к первому боевому заданию.

Почему для себя? Да потому что последнее слово, к сожалению, оставалось не за ним. Подготовленных его стараниями специалистов потом протестирует главный военный советник. А закончится все вер­диктом пакистан­ского бригадного генерала Мохаммада Юсуфа, все­цело отвечавшего за подготовку расчетов «Стингеров» для афган­ской оппозиции.

 

  

Глава третья

Афганистан; район джелалабадского аэродрома

Июнь-август 1986 г.

 

Группа подходит к транспортному самолету.

С минуты на минуту должна прозвучать команда на по­грузку. А пока бросаем на траву шмотки; кто-то отходит на положен­ное рас­стояние и шуршит сигаретами… Старшие товарищи вы­глядят поспо­койнее, остальные оживленно обсуждают предстоящий перелет и скорое знакомство с загадочной азиатской страной, увяз­шей в хаосе затяжной гражданской войны…

Однако, к огромному неудовольствию рвавшейся в бой моло­дежи, транспортный Ил-76 вылетает вовсе не в Афган. Через полтора часа его шасси мягко коснулись бетона взлет­ной полосы Кагана. И близ кра­савицы Бухары прохоровцам придется прожить целых две недели.

Ездить на экскурсии и любо­ваться средневековой ар­хитектурой тоже будет некогда: под руково­дством опытных инструкторов Ар­мейской авиации пилотам предстоит осваивать полеты над горно-пус­тынной местностью. Две недели ка­ждодневных, изнурительных тре­нировок: полеты на прак­тический потолок, посадки на высокогорные площадки, бомбомета­ние и стрельба из всех видов бортового оружия с различных высот и манев­ров…

Но вот, наконец-то, наступает долгожданный момент. По окон­чании двухне­дельной под­готовки эскадрилью Сергея Ва­сильевича Прохорова пере­брасывают на аэродром базирова­ния Джела­лабад, где авиационное подразделение вливается в состав 335-го Отдель­ного бое­вого верто­летного полка ВВС 40-й Ар­мии.

 

 

Дже-ла-ла-бад. Какая-то особенная песня на восточный мотив звучит в этом слове, не правда ли? А в переводе это красивое слово озна­чает «Обитель великолепия». Город основан в шестнадцатом веке нашей эры легендарными правителями династии Великих Моголов: Бабуром и его внуком Джель-ад-дином Акбаром. Город раскинулся среди оазисов, где выращивают апельсины, рис, сахарный тростник − неудивительно, что эти края были выбраны для строительства сто­лицы древнего царства Гандара.

Современный Джелалабад мало походит на зимнюю резиденцию королей. Стратегически важный торгово-транзитный узел на оси Ка­бул-Пешавар. Около ста тысяч жителей. Крупная гидроэлектростан­ция, ирригационный комплекс, университет и аэродром с неплохой бетонной полосой длиною в ты­сячу шестьсот метров; по соседству с ВПП − модули и столовая для летно-технического состава, штаб полка с СКП и даже импровизиро­ванный кинотеатр под открытым небом с экстравагантным названием «Булыжник». А почему бы и нет? Люди везде хотят жить по-челове­чески, потому и обустраивают свой быт как могут.

Последние штрихи уже привнесли советские летчики, посте­пенно создавшие на террито­рии заштатного аэропорта крупную воен­ную базу. Однако эти детали ни сколь не изменили общей картины и не испортили восточного ко­лорита.

Да, мы считали Джелалабад ключевым населенным пунктом. Здесь сходились все дороги, ущелья северо-западных гор, долины. Здесь постоянно дислоцировались 11-я афганская дивизия, 66-ая бри­гада спецназначения ГРУ, 1-ая афганская бригада по­гранвойск. Ну и, конечно же, наш 335-й боевой вертолетный полк с частями обеспече­ния.

В небольших комнатах модулей, собранных из деревянных щитов, размести­лись по двое: командир экипажа и летчик-оператор. Я, конечно же, разделил временное жилище со своим штурманом звена Валерием Мешковым. Незадолго до командировки в Афган его жена родила сына, и теперь все стены помещения пестрят фотографиями малыша − замечательного пацана с озорными огоньками в огромных темных глазах. Валерка − коренной волжанин; окончил Сызранское училище на три года позже меня. А познакомились мы лишь после его назна­чения в мой экипаж. Простой и отзывчивый парень с мягким, покла­дистым характером. Не смотря на раз­ность наших характеров, мы прекрасно находим общий язык и про­блем в об­щении не испытываем. Выполняя полетные задания, понимаем друг друга с полуслова.

Завершив обустройство в модулях джелалабадского аэродрома, мы опять с головой погружаемся в подготовку: изу­чаем района пред­стоящих бое­вых действий и особенности полетов в новых условиях, знакомимся со свежими разведданными. Учитывая ре­альность боевой об­становки, каждому офицеру выдают пистолет, ЗШ (бронированный защитный шлем, − примечание авторов), укороченный автомат Ка­лашни­кова, фляжку и спе­циальный комплект НАЗ-И, включающий жилет с множеством кар­манов для боеприпа­сов, сигнальных ракет, гранат, индивидуальной аптечки и аварийной радиостанции. При не­обходи­мости нам разре­шалось брать на борт вертолета ручной пуле­мет и ящик гранат.

Полу­чая на оружейном складе все эти причиндалы, я не удер­жался − выря­дившись в жилет и рассовав по его бесчисленным за­гашникам бое­припасы с оружием, ворчу:

− Если мой экипаж собьют над территорией небольшого враж­дебного государства, то мы с оператором устроим крупный воору­женный конфликт.

− И продержитесь не меньше недели, − хохотнув, добавляет Генка.

 

* * *

 

335-й Отдельный полк, как и множество других авиационных полков группировки, комплектуется «переменным составом», то есть сменявшими друг друга подразделениями, прибывающими из различных гарни­зонов Советского Союза. Всего в полку насчитывалось две эскадрильи «зеленых» – так мы называли транспортные Ми-8, и две эс­кадрильи «полосатых» – бое­вых Ми-24.

Данные типы вертолетов являются основ­ными в Армей­ской авиации. Вроде бы, оба имеют одинаковую клас­сификацию «транс­портно-боевой», но задачи, меж тем, выполняют разные. Что ни го­вори, а на не обремененной огромным весом брони «восьмерке» куда удобнее перевозить десант и грузы. А на хо­рошо защищенной и имевшей мощное вооружение «два­дцатьчет­верке» − наносить штур­мовые удары по противнику. Однако это не означает, что кто-то из вертолетчиков рискует больше, а кто-то меньше − сложностей в мно­гогранной летной работе достает и тем и другим.

Так «транспортники» − летчики Ми-8 или Ми-26, как правило, имеют лучшие на­выки полетов в сложных метеоусловиях, на зубок знают схемы и особенности захо­дов на посадку на большинстве круп­ных аэродромов. Умеют быстро рассчи­тать предельный взлетный вес для посадки на высокогорную пло­щадку. Безошибочно определяют необходимый за­пас топлива и гра­мотно оценивают погодные условия по маршруту.

Летчики боевых Ми-24 прекрасно владеют оружием вертолета и без труда уничтожают цели как одиночно, так и в составе группы. От­лично летают на предельно-малых высотах и умеют провести скрыт­ную разведку. Частенько используют сложный пилотаж; держат в го­лове все тактические приемы своих сухопутных войск и войск про­тивника. Обладают отменной реакцией, и решения в полете прини­мают молниеносно.

 

 

Распорядок дня боевого вертолетного полка отличается суровой разме­ренностью. Стартует он с рас­светом, означавшим готовность экипажей вы­полнить любую из по­ставлен­ных командованием задач, а заканчивается поздним вечером.

Ранним утром − за полчаса до на­ступления светлого времени (ле­том в половине пятого, а зимой в по­ловине шес­того), одним из замес­тителей коман­дира полка проводятся предпо­летные указания. И на­чинается днев­ная круговерть: часть экипажей отправляется на вылет, часть несет боевое дежурство; кто-то занимаеся подготовкой авиаци­онной техники, а кто-то сидит в классах и штудирует теорию…

К вечеру, а точнее после посадок крайних экипажей, на аэ­ро­дроме и в штабе становится спокойнее. Командир полка вновь со­би­рает весь летный состав и анализирует проделанную за день ра­боту. Ну а за­вершается вечер постановкой задачи на следующие су­тки…

 

* * *

 

В ту ночь меня назначили командиром дежурной пары.

В обязанности дежурной пары или звена входит перевозка боль­ных и раненных, поиск и эвакуация сбитых экипажей, вылеты для поддержки групп спецназа или войск ведущих постоянные бое­вые действия. А также дежурные экипажи охраняют район аэродрома в ночное время. Сроки вылета таких дежурных групп не превышают получаса из го­товности №3 или пятнадцати минут из готовности №2. Конкретную задачу командиру группы могут поставить оперативные дежурные КП по телефону или руководитель полетов по радио после взлета.

Итак, приступив к исполнению своих обязанностей, мы как обычно двумя эки­пажами находимся в модуле. До за­хода солнца все проистекает спокойно − команд на взлет не посту­пает. О нас, будто забывают. Летный состав понемногу рассла­бляется, гоняет чаи, иг­рает в нарды, травит анек­доты. А кто-то пытается за­дремать в не­удобном сидячем по­ложе­нии…

И вдруг около полуночи тишину разрывает жуткий рев и грохот взрывов.

Вообще-то за пару месяцев к взрывам и стрельбе народ попри­вык, но сейчас кажется, что снаряды рвутся буквально под окнами нена­дежных щитовых домиков. И те вот-вот сложатся, подобно карточным строениям.

Не дожидаясь сигнала с командного пункта, кричу:

− По вертолетам, парни!

Быстро похватав автоматы и ЗШ, мы выскакиваем из модуля и несемся к стоянке. И уже на бегу понимаем: душманы лупят по аэро­дрому реактив­ными снарядами.

Неприятные короткие вспышки озаряют округу. Основ­ной целью для неприятельских стрелков являются ВПП и стоянки верто­летов, куда и предстоит попасть мне с Андреем Грязновым.

Расстояние в сотню метров, отделявшее жилые модули от сто­янки, преодолеваем подстать хорошим спринтерам − за считанные секунды. Заняв места в бронирован­ных кабинах, чувствуем себя спо­койнее. Лишь бортачи, контролирующие запуск двигателей снаружи, пригиба­я головы, снуют вокруг машин и жестами подают установ­ленные сиг­налы.

Все, движки вышли на нужные обороты, борттехник шмыгнул в гру­зовую кабину и захлопнул дверцы. Можно выруливать.

Ми-24 трогается с места, разворачивается и резво катит к по­лосе.

Взлет. Набор безопасной высоты. Спокойный голос Андрюхи в эфире:

− «342-й» справа на месте.

«Молодец, не отстает», − отмечаю я, осматривая простран­ство вокруг.

Внизу черно. И только справа и сзади хорошо видны всполохи по­жаров на стоянке − результаты обстрела реактивными снарядами.

Услышав гул вертолетов, «духи» затихли. Однако оперативный де­журный с КП передал по радио приказ уничтожить подошедшую банду.

− Уничтожить, − шепчу я, покусывая губы. − Легко сказать! Кто бы еще подсказал, где они…

Но приказ есть приказ и надо его выполнять.

И тут приходит спасительная мысль. Нажав кнопку «радио», я свя­зываюсь с одной из застав, обеспечивающих безопас­ность аэро­дрома и находящуюся в секторе пуска ракет.

− Да, видели точку, с которой производился пуск, − отвечает го­лос незнакомого офицера. − От нас далеко­вато, поэтому ничего сде­лать не могли.

− Какое удаление? − уточняю координаты.

− Километров пять-шесть.

− Понял. Подсвети трассером направление.

− Сейчас сделаем, − с готовностью откликается понятливый во­яка.

Через пять секунд черноту под вертолетом распа­рывает длинная очередь из светящихся пуль.

− Спасибо, дружище! − благодарю командира заставы. − Теперь по­смотри, куда я сброшу осветительные бомбы и подкоррек­тируй, если заметишь отклонение.

− Бросай. Подскажем…

Мы сбрасываем две бомбы САБ-250 с таким расче­том, чтобы ос­ветители загорелись на земле.

Командир охранения снова выходит на связь:

− По дальности нормально. По направлению − левее с полкило­метра. Как понял?

− Понял. Начинаю работу…

В первом заходе наша пара выпускает по указан­ной цели два де­сятка неуправляемых ракет. Затем делаем еще два захода, в ко­торых мы расстреляли весь боезапас ракет и снарядов к бортовым пушкам.

Следует перезарядить оружие или пересесть на аэродроме на другие машины.

− Идем на базу, «342-й», − беру я обрат­ный курс.

Выполняем заход по кратчайшему маршруту и садимся на по­лосу. На стоянках нас уже поджидают два других вертолета − заправ­ленные и с полным боекомплектом. Быстро взлетаем и через двадцать минут снова находим обозначенную наземной заставой цель…

В результате обнаглевшая банда душманов уничтожена.

Как выяснилось позже, в результате обстрела джелалабадского аэродрома, бандиты выпустили более двух десятков реактивных сна­рядов, повредив один вертолет и тяжело ранив двух военнослужащих полка.

К сожалению, этот ночной обстрел не стал последним в череде боевых будней вертолетчиков из Боровухи…

 

 

Глава четвертая

Пакистан-Афганистан

Август-сентябрь 1986 г.

 

Гаффар в довоенной жизни успел получить инженер­ное образо­вание. Он был рослым, смуглым, слегка худощавым мужчиной с тем­ными, ус­та­лыми и полными скорби глазами. Уравновешенный, гра­мотный и чрезвычайно понят­ливый в техни­ческих вопросах.

Дарвеш вообще не имел образования. Обычный мужчина сред­него роста с нормальным телосложением. Кожа лица и рук была чуть светлее, чем у соплеменников и к тому же пестрела мелками шра­мами, вероятно, от перене­сенной еще в юности болезни. Дарвеш от­личался подвижностью и крайней вспыль­чивостью; много говорил и спорил, отчаянно помогая жестику­ляцией, без которой, похоже, не мог обойтись, объясняя простейшие вещи. Он ни­когда не вдавался в тонкости изучаемых предметов и производил впечатление пустого, поверхностного человека. Не­которые из его черт и привычек пона­чалу насторажи­вали Маккартура. И все же прошлые бое­вые заслуги переве­сили нега­тив.

И, сделав для себя окончательный выбор, капитан Маккартур взялся го­товить Гаф­фара с Дарвешем к первому боевому заданию. Почему для себя? Да потому что последнее слово, к сожалению, оста­валось не за ним. Подготовленных его стараниями специалистов по­том обязательно протестирует главный военный советник. А закон­чится все вердиктом пакистан­ского бригадного генерала Мохаммада Юсуфа, всецело отвечавшего за подготовку расчетов «Стингеров» для афганской оппозиции…

 

 

− Основной боевой единицей ПЗРК «Стингер» является… Ос­новной единицей является расчет в составе… − мямлил Дарвеш, по­забыв от напряжения о дурацкой привычке сопровождать каждое слово взмахом правой руки. − Является расчет в составе командира и стрелка-оператора.

− Правильно. Перечисли, что имеется в их распоряжении, − не­довольно скривился Эдди.

− Э-э… Шесть ЗУР в транспортно-пусковых контейнерах. По­том… еще электронный блок оповещения и отображения воздушной обстановки.

Материал Дарвеш худо-бедно знал. Но у Маккартура складыва­лось странное впечатление, будто знания эти курсант оставляет в своей памяти лишь на короткий срок − для тестирования и экзаменов. И что стоит выпустить его в «самостоятельное плавание», как выбро­сит он башки все эти замысловатые инструкции и будет действовать, полагаясь черт знает на что. На интуицию, на опыт работы с устарев­шими переносными комплексами, на Аллаха…

Вздохнув, капитан задал следующий вопрос:

− Каково главное условие первого этапа любой операции?

− Главным условием на первом этапе операции является… Самое главное… − опять послышался неуверенный лепет. Взгляд афганца беспомощно рыскал по висящим на стене плакатам, по сидящему ря­дом единоверцу, по стоящему напротив молодому американцу… Вдруг в глазах блеснул лучик надежды; будто вспомнив о чем-то крайне важном, он выпалил: − Скрытность?

− Разумеется, − выслушав перевод бессвязного ответа, укориз­ненно посмотрел на моджахеда Эдди. − Разумеется, скрытность! Ибо, если твою группу перехва­тит вражеский патруль, то операция прова­лится, не успев на­чаться. Садись.

Переводчик повторил слова инструктора. Дарвеш уселся на стул, смахнул смуглой ладонью выступившую на лбу испарину.

Офицер продолжал экзаменовать подопечных:

− Гаффар, вопрос к тебе. Предположим, ты со своей группой су­мел добраться до района расположения вражеской авиационной базы. Расскажи нам о порядке выбора позиции.

Бывший инженер поднялся, одернул легкую камуфлированную куртку. Он неплохо знал английский, но инструктор предпочитал об­щаться на занятиях через переводчика, чтобы все его вопросы и пояс­нения звучали на афганском языке. Большинство сидевших в учебных классах афганцев владело лишь местными диалектами: пушту и дари, и от­веты таких преуспевающих курсантов как Гаффар могли бы так же пойти им на пользу.

− Все без исключения самолеты и вертолеты взлетают и заходят на посадку против ветра. Я обязан это учитывать при выборе места засады.

− Верно, − кивнул довольный Эдди. − И как ты это будешь учи­тывать?

− При подходе к цели я обязан вести наблюдение. Если в течение часа-двух с аэродрома взлетает группа воздушных судов, то вскоре она должна вернуться, и я располагаю группу с подветренной сто­роны взлетно-посадочной полосы. Если никакого движения на аэро­дромном комплексе не видно, значит, веду отряд к наветренной сто­роне и жду взлета.

− Отлично. Предположим, ты выбрал удачную позицию. Каковы дальнейшие действия группы?

И на этот раз Гаффар не сплоховал − отвечал правильно и быстро:

− Размещаю огневые расчеты таким образом, чтобы стрелки-опе­раторы четко различали мои голосовые команды. При наличии возвышенно­стей, один из расчетов обязан расположиться выше двух других.

− Хорошо. Дальше.

− Маскируемся на местности и ждем подходящих целей.

− Неплохо. Последний вопрос: в зоне визуальной видимости по­явля­ются два ударных вертолета Ми-24. Оба заходят на посадку. Из­ложи о своих действиях.

− Жду, пока ведущий вертолет выполнит последний разворот и начнет снижение по глиссаде, − не стушевался курсант. − После этого даю команду: «Пригото­виться к пуску». На этапе подготовки каждый из стрелков выбирает свою цель через открытый прицел пусковой ус­тановки и ждет преры­вистого сигнала системы оповещения о появле­нии в зоне действия непри­ятельской цели и о захвате ее теплового из­лучения го­ловкой на­веде­ния.

− Скажите, что я доволен его знаниями, − кивнул Эдди перево­дчику и, нахмурившись, посмотрел на Дарвеша: − А этому парню следует повторить материал и посерьезнее готовиться к занятиям.

День клонился к вечеру, заканчивался последний учебный час. Американец подошел к столу и начал собирать свои вещи: конспекты, указку, журнал учебной группы и пару авторучек…

И вдруг его осенило.

− Впрочем, вот что… − на миг задумался он и обернулся к пере­водчику: − Скажи им следующее: командование учебной базы дове­рит Дарвешу и Гаффару возглавить две группы для проведения пер­вой операции на территории Афгани­стана. Это будет своего рода эк­заменом или испытательным заданием. Обе группы я обеспечу рав­ным количеством боеприпасов для ПЗРК и подберу два равнозначных объекта. Вот и посмотрим, чья группа сработает лучше.

Пакистанец точно перевел сказанное инструктором.

Бывший инженер ни­как не отреагировал на предложенное соревнование − вероятно, был уверен в своих силах. А вот Дарвеш, ведомый эмоцио­нальным поры­вом, нетерпеливо заерзал на стуле, в глазах полыхнул азартный ого­нек.

− Когда отправишь нас на операцию? − позабыв о субординации, всплеснул он руками.

− Скоро, − ухмыльнулся довольный его реакцией американец. − В сентябре…

«Все верно, − размышлял он спустя пару минут, на­правляясь в прохладное помещение офицерской столовой, − глупова­тый крикун Дарвеш не пробиваем. Однако несколько болевых точек у него име­ется: амбиции, зависть к чужому успеху, непомерная гор­дыня. Вот и надавим на эти точки. И побольнее надавим! Для пользы общего дела…»

 

* * *

 

Перед отъездом капитана Маккартура из Штатов, шеф то ли слу­чайно, то ли с умыслом подсунул папку из архива с пространной статьей о под­зем­ной войне во Вьетнаме, которую вели партизаны с помощью неве­домых американцам сетей пещер и подземных ходов. В общем-то, об этой войне Эдди было известно не понаслышке – когда-то лично наблюдал, как морские пехотинцы выкуривают вьетнамских партизан из какой-то глубокой норы. И вот теперь в голове молодого американца мелькнула мысль: «А ведь здесь сущест­вует нечто похожее!»

Дело в том, что с незапамятных времен афганцы рыли подземные туннели-водоводы − кяризы. Шанс выжить в этом высушенном солн­цем крае имеется лишь за счет грунтовых вод. И поэтому из поколе­ния в поколение крестьяне копали колодцы, глубина которых дости­гала полусотни метров. Колодцы соединяли меж собой горизонталь­ными штреками; с годами система разрасталась, приобретая все бо­лее и более за­путанный вид. Порой владельцы сложных глубинных со­оруже­ний и сами не знали куда ведет большинство ходов. Почти каж­дый кишлак имел вокруг широко разветвленную сеть подобных кяри­зов. По дну этих кривых и прохладных нор сочилась живительная влага, постепенно сливавшаяся в тонкие ручейки. Где-то далеко она выходила на по­верхность и даровала жизнь садам, огородам, вино­град­никам.

С тех же незапамятных времен кяризы служили и надеж­ным убежищем от врага. И с момента вторжения в Афганистан Воо­ружен­ные силы СССР столкнулись с проблемой подземных партизан. Правда, советские саперы не очень-то церемонились, без особых раз­думий применяя взрывчатку и бензин, оставляя после себя огромные воронки на местах взорванных колодцев. Вода прекращала поступать на поля, а крестьяне, оставшись без пропитания, уходили в отряды к моджахедам.

Здесь, в крохотном городке Чаман Маккартуру рассказали жут­кую историю об одной из таких систем подземного водоснабжения. Будто какой-то отряд повстанцев захватил в самом центре провинции Паг­ман группу почти безоружных русских военных строителей. Ка­жется, возиться с ними не стали и вскоре рас­стреляли. Однако совет­ское ко­мандование, узнав о расправе, отреаги­ровало жестко и мгно­венно: приказало достать виновных в смерти солдат хоть из-под земли. Не­сколько десантных подразделений 103-й дивизии высади­лись с вер­толетов и заблокировали район. Затем уст­роили настоящую облаву, но долго не могли отыскать моджахедов, пока не наткнулись на за­маскированные выходы из колодцев − аф­ганцы и в самом деле скры­вались под землей. Саперы 40-й армии действовали решительно и жестоко, взрывая один за другим десятки кяризов. А после их ухода местные жители почти месяц расчищали свои колодцы, откопав тела более двухсот пятидесяти погибших со­племенников…

Афганцы постоянно совершенствовали скрытые от чужих глаз коммуника­ции. Но строительство шло бессистемно − никто из мест­ных крестьян не обременял свою память и уж тем более, не задумы­вался о создании подробных планов и описания нор и лазеек. Ведь разрознен­ные отряды самообороны вое­вали не только с Со­ветами, но частенько и между собой. Волей-нево­лей приходилось сохранять тайны кяризов и от врагов, и от единовер­цев.

Яблоневый сад, расположенный по соседству с учеб­ным лагерем Чамана, был также пронизан сетью неизученных подземелий. Видно, благодаря сочившейся по дну рукотворных нор влаге и выживал ог­ромный сад. Это и навело капитана Маккартура на мысль использо­вать в пред­стоящей операции кяризы для скрытного подхода групп Гаффара и Дарвеша к искомым целям.

В первом наборе насчитывалось около сотни курсантов. Все они были храбрыми вояками, моджахедами со стажем боевых действий от двух до шести лет, − в том числе и против Советской Армии. Но даже эти закаленные бойцы не горели желанием лезть под землю. Вот тут-то Маккартуру и вспомнился короткий курс лекций по психологии.

− Ну ладно я − американец, двадцать семь из тридцати лет про­живший в огромных городах или на территориях благоустроен­ных военных баз, − с жаром рассуждал он, расхаивая перед афганцами, выстро­ен­ными в яблоневом саду для тренировочного спуска под землю. − Я пуще всяких мин-ловушек или удара кинжалом из-за угла боюсь змей и скорпионов. Я даже смотреть на них спокойно не могу! А вы? Это же ваша земля! Ваши селения! Ваши кяризы!..

После этих слов, сказанных хоть и через переводчика, но напори­сто и с энергичной жестикуляцией, самые смелые моджахеды подо­шли к норе. За ними потянулись и остальные. С помощью небольших камней определить глубину вертикальной шахты не получилось, и Эдди с довольной улыбкой наблюдал, как в руках опытного Гаффара появилось зер­кальце. Тот направил солнечный «зайчик» вниз, дал ка­кое-то указа­ние. И, ухватившись за узлы толстой веревки, первым ис­чез в тем­неющем от­верстии…

 

* * *

 

Как и обещал Маккартур, обе группы приступили к выполнению первого испытательного задания одновременно − 23-го сентября.

Настроение афганцев в эти дни было отменным. Еще бы! Масуд в августе разбил базу правительственных войск в Фархаре, а совет­ское партийное руководство впервые обмолвилось о скором выводе своих войск. Неплохо бы их поторопить дерзкими вылазками и удачными пусками новей­ших «Стингеров»!

Вначале два отряда моджахедов перебросили вертолетами ближе к Пеша­вару − там, по лесистому руслу реки Кабул, было удобнее и безопас­нее пересекать границу. Затем тайно − в тентованных грузовиках, пе­ревезли поближе к пограничному перевалу. Дальше, под покровом ночи, им предстояло пройти караванной тропой в Афганистан и углу­биться на несколько десятков кило­метров на запад. Потом пути двух групп расходились: Гаффар с три­дцатью воинами поворачивал к джелалабадскому аэродрому; Дарвеш направлялся к Кабулу. Предпо­лагалось, что передвигаться по территории Афганистана группы бу­дут исключи­тельно ночью, с рас­светом надлежало подыскивать на­дежное укрытие и отсыпаться до вечера. На путь до целей американ­ский инструктор отрядил полевым ко­мандирам целых двое суток.

Да, разумеется, этот план был ущербным с точки зрения рацио­нального использования времени − летние ночи в южных широтах коротки, а день долог. Но, по мнению Эдди, осторожность и скрыт­ность в дан­ном случае перевешивали все остальное. Увы, рисковать новей­шим оружием, а, следовательно, и своей карьерой он ни за что не же­лал…

Итак, в назначенный срок ведомые Гаффаром и Дарвешем группы осторожно пере­секли границу и скрытно двинулись в сторону выбранных инструкто­ром объектов.

Более шестидесяти боевиков длинной цепочкой шагали на запад в абсолютной темноте. Благодаря стараниям капитана Маккар­тура, среди этих шестидесяти оказались и люди неплохо знавшие ме­ст­ность к востоку от столицы Афганистана.

Держались на удалении километра от правого притока Инда − реки Кабул, старательно обходя мелкие селения провинции Нангахар. Ни к чему сей­час встречи даже с соплеменниками − слишком цен­ный несли на плечах груз.

Двигались быстро, сделав за короткую ночь единственный при­вал. К утру 24-го сентября преодолели по относи­тельной равнине около сорока километров. Теперь пред­стояло найти укромное мес­течко для «ночевки», а перед заходом солнца разде­литься и, подкор­ректировав курс, разойтись в разных на­правлениях…

 

 

− Наш уговор остается в силе? − широко улыбаясь, поин­тересо­вался ближе к вечеру Гаффар.

Хорошо отдохнув за долгий день, бойцы двух отрядов собира­лись продолжить путь. Кострища у входов в пещеры забросали пы­лью, наскоро убрали и другие следы своего пребывания в узком уще­лье.

− Я все равно выиграю этот спор! − раздраженно отвечал Дарвеш. − Удача всегда была моей спутницей!

− Посмотрим, − безразлично пожал плечами бывший инженер и пошел вслед за удалявшемся отрядом. Отойдя на десяток шагов, обернулся: − Зна­чит, пуски производим не раньше завтрашнего полудня. Договори­лись?

Моджахед сухо кивнул и торопливо зашагал в другую сторону…

 

* * *

 

Маккартур почти не вмешивался во внутреннюю организацию групп Гаффара и Дарвеша. Оба имели большой опыт командования партизанскими соединениями и могли самостоятельно разобраться в этих вопросах.

Инженер возглавлял отряд и имел трех личных телохранителей; в заместители назначил молодого Хаккани − своего земляка, успевшего зарекомендовать себя храбрым, исполнительным и сообразительным воином. Кандидатуру заместителя предложил сам Маккартур, назвав его «фанатично преданным идеям освобождения Афганистана». Гаф­фар не видел ничего плохого в фанатичной преданности молодого че­ловека, к тому же отлично знал и другие стороны его характера. По­тому воз­ражать не стал.

Имелась в отряде и своя разведка: пятеро проворных, аккурат­ных моджахедов, способных вести скрытное на­блюдение и разведы­вать местность для определения безопас­ного пути. Основной же от­ряд был разбит на мелкие подразделения: три расчета ПЗРК, два ми­нометных расчета, четыре расчета РПГ, группа минирования и группа прикрытия со стрелковым оружием. Во главе каждого подразделения стоял предан­ный полевому командиру воин.

Приблизительно таким же образом обстояло дело и в отряде Дар­веша…

 

 

К Джелалабаду Гаффар решил подойти с северо-востока. По его убеждению это был самый безопасный путь, проходивший по глубо­ким ущельям и кривым отрогам. В здешних глухих краях подразделения неверных появлялись редко. А, следовательно, можно было без опаски передвигаться даже днем, что, безусловно, ускорило бы приближение к цели.

И, тем не менее, именно в глубоком ущелье внезапно повстре­чался отряд русских десантников. Группа инженера двигалась по самому дну, а шурави шли выше – по неровному крутому склону.

Завязалась короткая перестрелка. Русские сразу сообразили, что нарвались на хорошо вооруженный отряд, к тому же превосходивший их по численности. И, укрываясь по складкам, они рванули вверх…

В планы Гаффара не входили подобные встречи и столкновения. Он с огромным удовольствием избежал бы прямого контакта, если была бы хоть одна возможность остаться незамеченными. Ведь ос­новной задачей значилось уничтожение воздушных судов, а не стычки с мелкими отрядами неверных.

Но теперь пенять на неудачу было поздно – его людей засекли. Не мудрено, что добравшись до вершины, русские свяжутся по радио с ближайшим аэродромом, доложат о встрече с большой группой моджахедов и запросят поддержки с воздуха. Тогда людям Гаффара придется туго. Потому и решил принять бой…

Плотным пулеметным огнем люди Гаффара загнали десантников на какой-то ус­туп, на высоте метров пятисот. И принялись методично расстре­ливать, не давая высунуться. Так бы и довершили дело, если бы не помешали четыре вертолета, внезапно свалившиеся в ущелье с севера. Пара транспортных «восьмерок» и пара боевых.

Командир «вертушек» грамотно распределил силы: «двадцать­четверки» нарезали круги высоко над ущельем, прикрывая действия слабо защищенных «восьмерок». Одна из них пошла на сближение с «террасой», другая прикрывалась за противоположным склоном и пострели­вала из пулеметов по позициям моджахедов.

Группа Гаффара своевременно рассредоточилась по складкам и лощинам. Огрызалась пулеметными очередями и даже по приказу по­левого командира выпустила одну ракету – пусть знают, что моджа­хедам есть, чем ответить врагу.

Пуск не увенчался успехом – «вер­тушки» постоянно маневрировали, а южный склон подсвечивал отра­женными солнечными лучами – ракета юркнула мимо цели. Но «два­дцатьчетверки» отвалили подальше и боле не донимали точным пу­шечным огнем. Атаковать же в «восьмерки» не представлялось воз­можным: первая притулилась к «террасе» прямо над головами и, па­дая, наверняка накрыла бы афганцев. Вторая изредка появлялась в метрах в семистах из-за горбатого склона, давала пару очередей и снова пряталась. Достать ее огнем было сложно.

– Подождем, пока закончат, – прокричал инженер готовому к пуску расчету.

Экипаж русского вертолета принял на борт десантников. И, свалившись с уступа, стал падать вниз, словно потеряв опору…

Моджахеды бросились врассыпную. В какой-то момент и Гаф­фару показалось, что многотонная махина рухнет прямо на него, прямо в центр той позиции, которую вынужденно занимала его группа. Но пилот сумел выровнять машину и увести ее от земли.

– Пуск! – крикнул полевой командир распластавшимся на земле номерам расчета ПЗРК.

Загруженная «восьмерка» удалялась и летела слишком низко – едва не цепляя колесами дно ущелья. Зато в поле видимости рас­чета оказался ведущий пары «двадцатьчетверок», прикрывающей от­ход транспортных «вертушек». Но дистанция для пуска была уже близка к предельной.

Ракета шумно вырвалась из направляющего ствола… И в это мгновение сверху вынырнул ведомый. Вероятно, он видел стартовавшую ракету и успел предупредить ведущего. Тот ша­рахнулся в сторону, увернулся от прошмыгнувшего в нескольких метрах снаряда…

Через минуту в ущелье воцарилась мертвая тишина.

Гаффар от­ряхнул камуфляжку и тихо выругался – первые пуски оказались не­удачными. Однако расстраиваться не стал – запас ракет к ПЗРК был достаточным, чтобы надеяться на общий успех дальнейшей операции.

Вздохнув, он приказал своим людям собираться в дорогу…

 

 

Двадцать пятого сентября, использовав длинную сеть кяризов в пригороде Джелалабада, группа Гаффара подобралась к подножию невысокой горы, расположенной в каких-то полутора километ­рах к северо-востоку от взлетно-посадочной полосы аэродрома. Моджа­хеды смогли настолько близко подойти к цели, что оказались едва ли не внутри неприятельской позиции. Наблюдая за против­ником с по­мощью бинокля, командир группы отчетливо видел солдат, дежурив­ших на своих постах, и по две-три единицы бронетех­ники, стоявшей недалеко от торцов ВПП. В данный момент расстояние до бетонки было меньше, чем советовал молодой американец.

«Пусть будет меньше, − решил про себя бывший инженер. − Так надеж­нее». Он был немного знаком с этой местностью − в мирное время довелось поработать на ГЭС, что давала электроэнергию Дже­лалабаду. А проведенная рекогносци­ровка подтвердила наличие скрытых путей отхода, которые можно было использовать даже в днев­ное время.

Все сделали точно по инструкции: понаблюдали за аэродромом, разбились на расчеты, рассре­доточились на расстоянии слышимости голосовых команд. И приня­лись ждать…

Обоим командирам групп командование поручило в первую оче­редь атаковать вер­толеты огневой поддержки. За неимением таковых − любые другие воздушные цели в зонах вражеских аэродромов. А за­вершая последний инструктаж, главный военный советник сказал следующее: «Для испытания в деле нашей переносной системы зе­нитного огня «Стингер», в принципе, сгодится что угодно: боевые, транспортные, гражданские суда. И даже самолеты перевозящие ра­ненных. По истечении срока ожидания атакуйте любую цель и как можно быстрее уходите».

Миновал оговоренный соревнованием первый срок пуска, про­шел и полдень. Воины перекусили на скорую руку. И опять приня­лись ждать…

И Аллах вознаградил за терпение: около трех часов дня по­слы­шался нарастающий гул авиационных двигателей − к аэро­дрому при­ближалась большая группа вертолетов.

Все вглядывались в небо, наблюдая великолеп­ное зрелище: со стороны Кабула на большой высоте подлетало семь или восемь «вер­тушек». Четыре из них были теми самыми ненавист­ными врагами − вертолетами огневой поддержки Ми-24. Их экипажи с безбо­язненной уверенностью готовились к посадке…

Группа Гаффара имела в наличии три пусковых установки и де­сять ракет «Стингер». Операторы действовали быстро: зарядили пус­ковые установки ракетами, приладили их на плечи и замерли в ожи­дании ко­манды.

Три моджахеда держали наготове ракетные тубусы для быст­рой переза­рядки.

Еще один трясся в нервном возбуждении и пытался навести рез­кость объектива видеокамеры на снижавшиеся вертолеты.

Большинство осталь­ных воинов имело при себе обычное стрел­ковое вооружение − в их обязанности входило прикрывать операто­ров ог­нем в случае атаки враже­ской пехоты.

Однако приводить в повышенную боевую готовность расчеты, вооруженные автоматами, минометами и гранатометами, Гаф­фар не стал − не затевать же здесь настоящий бой! Он принял решение дей­ствовать по-другому: быстро выпустить ракеты и столь же быстро покинуть позицию.

Огневые расчеты ПЗРК прятались в низкорослых кустах на склоне воз­вышенности, образуя треугольник. То был хорошо выучен­ный урок американского инструктора, предупреждавшего о возмож­ном появле­нии «вертушек» с любого направления. Треугольник в по­добном слу­чае подходил как нельзя лучше.

Не смотря на то, что ракеты «Стингера» имели эффективный по­толок около пяти километров, Гаффар дождался, пока ведущий вер­толет пошел на последний круг перед посадкой. К этому моменту уже все цели оказались в зоне действия ПЗРК.

Пора отдавать команду расчетам!

Но Гаффар не тропится.

Он ждет. Ждет и наслаждается незабываемыми минутами. Как-никак, сейчас произойдет первое использование «Стингеров» против реального противника. Об этом тоже предупреждал американец. Не­удача в ущелье – не в счет! Там все происходило спонтанно и слиш­ком быстро. Там не было времени обстоятельно приготовиться к пус­кам, как следует выбрать цель…

По рассказам молодого инструктора, ПЗРК поступил на воо­ру­жение в Герма­нию в 1981 году, а ровно через год − в 82-ю воз­душно-десантную ди­визию США. Вторгаясь на Гренаду в ок­тябре 1983 года, американцы имели «Стингеры», но ни разу их не исполь­зовали − ка­кая уж там авиация у жителей небольшого островного го­сударства, почти не имеющего армии?!

И вот, наконец-то, настал момент истины. Момент, в котором бу­квально все зависит от него − от Гаффара.

Выходец из бедной семьи сузил темные глаза, наблюдая за вер­толетами…

Нервы напряжены до предела, ладони судорожно сжаты в ку­лаки. А в памяти, словно кадры из документального фильма мель­кают эпизоды короткой и полной лишений жизни: тяжелая учеба, из­нури­тельная работа инженером, жена и юные сыновья; внезапный на­лет боевых вертолетов на кишлак, который он вскоре покинул вместе с остатками небольшого отряда; участие в войне сначала рядовым бой­цом, затем полевым командиром…

Да, ныне он командир группы боевых расчетов современного ПЗРК «Стингер». Три наводчика, уложив на плечи трубы пусковых устройств, ждут именно его команды.

И он готов отомстить русским за смерть своих близких…

 

 

Часть вторая

Очередная потеря

 

Пролог

Афганистан

Лето-осень 1986 г.

 

Конечно, в начале восьмидесятых Армейская авиация ограничен­ного контингента советских войск в Афганистане, как и другие рода войск, встречала определенное противодействие со стороны против­ника. Однако проблем было несоизме­римо меньше. На воо­ружении душ­манов состояли устаревшие и не особо опасные ПЗРК с очень слабой статистикой поражения воздуш­ных целей. Даже обыч­ное стрелковое оружие порой представляло для вертолетов большую опасность, чем малоэффективные ракеты. К примеру, для взлетающей или садящейся небронированной винто­крылой машины древний анг­лийский «Бур» (Lee-Enfield, − примечание авторов) с прицельной дальностью до двух с половиной кило­метров являлся не менее гроз­ным оружием, чем автоматы и крупно­калиберные пуле­меты. К слову, выпущенная из «Бура» пуля прошивала насквозь не только верто­леты, но и лобовую броню БТР-60ПБ, не говоря уж о бортовой, кото­рая была менее толстой.

В марте 1982 года пуля из мощного «Бура» попала в лицо ко­ман­диру экипажа Ми-8, эвакуировавшего раненных из Гардеза. Вся ка­бина была залита кровью, летчик умер в воздухе. Благо, правый пи­лот успел перехватить управление и увести машину из-под обстрела. Шедший ведомым капитан Александров получил пулю из той же винтовки в руку, и при заходе на посадку его борт перевернулся. Пас­са­жиры и экипаж остались живы. Но вскоре после лечения Алек­санд­рова снова ранил в ту же руку снайпер. А майора Харитонова спас главный авиационный прибор − авиагоризонт. Именно в нем за­стряла шедшая точно в голову пуля из старой английской винтовки «Lee-En­field».

В КБ Миля своевременно поняли эту про­блему и к сере­дине 80-х начали осна­щать броней все верто­леты.

Однако в ответ на эти меры душманы стали с успехом применять против взлетавших или садившихся «вертушек» ручные гранатометы. Попа­дая в борт, кумулятивная граната вырывала до полутора квадратных метров обшивки; повреждала осколками жизненно важные системы, вызывая течь топлива, а следом и пожар. Запросто могла ото­рвать хвостовую балку или пару лопастей, разрушить двигатель или «сердце» верто­лета − главный редуктор. А что еще хуже − иногда убивала экипаж.

Капитана Иванова «дух» подстерег на взлете. Едва поднявшись на пару метров, его машина заполучила в борт гранату. Объятая пла­менем «восьмерка» тут же рухнула; по фю­зеляжу защелкали автомат­ные пули. Члены экипажа чудом выбрались наружу и, прячась за клу­бами дыма, отползли в безопасное место…

Кое-как летчики и командование с данными проблемами справ­лялись. В основ­ном за счет больших высот, ведь эффективность стрельбы при на­клонной дальности свыше тысячи двухсот метров стремительно па­дала, не превышая 3-5% попаданий от общего коли­чества выпущен­ных боеприпасов. А на эшелонах свыше двух тысяч метров о крупно­калиберных пулеметах и зенитных горных установ­ках экипажи во­обще не вспоминали. На земле же, для исключения поражения вертолётов и самолетов на взлете и посадке, военным ру­ководством была продумана и создана эффективная система охраны и обороны аэродромов, как правило, состоящая трех-четырех зон охра­нения.

Появление в начале 80-х годов ПЗРК понемногу изменило харак­тер применения Армейской авиации − по сути началась война за гос­подство в воздухе. На полетных картах впервые появились овалы, круги и прочие геометрические фигуры, сделанные красными каран­дашами. Рядом штурманы и летчики писали от руки: «Ред Ай − опас­ные районы».

Первые пуски по нашим воздушным судам произошли в 1983-м, затем их число угрожающе росло: в 1984-м − 62 пуска и шесть сбитых воздушных судов; в 1985-м − 141 пуск; в 1986-м − 847 пусков и 26 сбитых машин. А, слегка за­бегая вперед, не будет лишним упомянуть и о том, что по данным оперативного отдела штаба 40-й армии в 1987 году у противника имелся 341 пере­носной ракетный комплекс, а в учебных лагерях Ирана и Пакистана специальность стрелка-опера­тора ПЗРК стала са­мой массовой. Зона сплошной досягаемости средств ПВО с появле­нием «Стингеров» увеличилась до высоты в пять тысяч метров, а подкарауливать авиацию расчеты ПЗРК могли где угодно. Наша раз­ведка даже засекала пуски ракет из центра Ка­була − с крыш домов и автомобилей.

Одним словом, ситуация менялась и, к сожале­нию, не в нашу пользу. Требовались срочные действия в ответ на массовое появление нового вида оружия.

 

* * *

 

Первое официально признанное советским военным руково­дством применение ПЗРК «Стингер» в афганской войне произошло в конце ноября 1986 года. Случилось это в двадцати километрах от Джелалабада, когда под ракетный обстрел попала пара боевых Ми-24. Из пяти пусков, три оказались удачными. В результате один вертолет взорвался в воздухе (экипаж погиб), второй совершил аварийную по­садку (вертолет восстановлению не подлежал), экипаж эвакуирован в Джелалабад.

Прибывшие на место устроенной засады разведчики и спецна­зовцы опоздали − «духи» своевременно покинули опасный район. Однако тщательный осмотр местность дал кое-какие результаты.

Во-первых, были найдены пять подозрительных предметов, впо­следствии оказавшиеся стартовыми вышибными зарядами ПЗРК «Стингер».

Во-вторых, детальное изучение следов пребывания противника на склоне протяженного хребта (одна позиция располагалась на вер­шине, две других ближе к подножию), показало, что засада устраива­лась заблаго­временно и целенаправленно. А сидевшие в засаде люди, безусловно, прошли неплохую подготовку.

Все это недвусмысленно говорило об одном: в организации дан­ной операции не обошлось без прямого участия заокеанских инструк­торов.

Советскому руководству военного контингента в Афганистане следовало что-то предпринимать, иначе потери в авиации за­шкалили бы все разумные пределы. Для выработки конкретных мер требова­лось за­хватить хотя бы один образец «Стингера». А еще лучше доку­ментацию с техническим описанием. Ведь чтобы разработать реко­мендации и так­тические приемы, способные нейтрализовать новое оружие, необходимо знать его тактико-технические данные, а также сильные и слабые стороны.

Поэтому руководство пообещало: того, кто первым раздобу­дет это оружие, непременно наградят «Звездой Героя»…

 

 

Глава первая

Афганистан; аэродром Джелалабада

Сентябрь 1986 г.

 

25 сентября, завершая обычный полет на поиск и уничтожение караванов с оружием, группа из восьми боевых и транспортных вер­толетов снижалась над аэродромом с высоты четыре с половиной ты­сячи метров. Остальной летный состав 335-го полка в это время нахо­дится в боль­шом классе на Командно-диспетчерском пункте − коман­дир полка под­полков­ник Крушинин ставит боевую задачу на сле­дующий день.

Я сижу за вторым столом в левом ряду, что-то черчу шариковой ручкой в блокноте и слушаю монотонный голос командира…

− Костя! Слышь, Костя, − вдруг шепчет в самое ухо Грязнов

− Слышу, не глухой, − бурчу я, не поворачивая головы.

− У нас с тобой бое­вые вылеты зашкаливают!

− Это как?

− Мы почти подобрались к медицинской норме. Еще два вылета и все − амба!

− Что значит «все − амба»?

− Как что?! Нам профилакторий положен!

− Ага, ты еще о санатории помечтай на лазурном берегу! − скри­вил я губы в язвительной ухмылке. − Мы на войне, Анд­рюха, а не в родной Бо­ровухе.

− Ну и что, ведь по документам положено! − упорно гнет он свою ли­нию.

− Мало ли… Нам и боевые сто грамм положены, между прочим. А никто не наливает. Короче, забудь…

Окончательно убить его веру в «светлое будущее» я не успеваю − договорить не дает серия сильных взрывов, раздав­шихся на окраине летного поля. Окон в помещении нет, зато дрожат стены. Крушинин, как и я, замолкает на полуслове; все обеспокоено крутят головами.

Спустя секунду под грохот падающих ла­вок и стульев мы бе­жим к вы­ходу, а на улице перед нашими взорами предстает следующая картина: над аэродромом по спирали снижаются семь вертолетов. В двух­стах метрах от полосы горит сбитый Ми-8. Чуть выше и в сто­роне плавно покачиваются оди­нокий ку­пол парашюта…

Как выяснилось позже, это был единствен­ный выживший из эки­пажа «восьмерки» − молодого правого летчика выбросило взрывом из кабины, и его па­рашют раскрылся автоматиче­ски.

А с небольшой высотки, что торчит на гори­зонте в паре ки­ло­мет­рах от аэродрома, оставляя за собой дымные следы, в воздух взле­тают все новые и новые ракеты.

− Чего же они не отвечают?! − кричит кто-то пилотов.

Чей-то полный отчаяния голос поясняет:

− Пустые они. Весь боекомплект израсходован…

Вероятно, по команде руководителя полетов или ведущего эки­пажи начинают отстрел тепловых ловушек. Это отчасти помогает: не­сколько быстрых и юрких ракет, изменив траекторию, пролетают мимо. Но одна из них все-таки настигает ближайший Ми-24. Слегка кач­нувшись от взрыва, тот выравнивается; через несколько се­кунд от пятни­стого тела отделяются две фигурки − бортача и опера­тора. Ко­мандир аварийно отстреливает дверь, но прыгать почему-то не торо­пится.

Ясно: под раненной машиной пригород Джелалабада. Ве­роятно, опасается, что она рухнет на жилые кварталы и решает тянуть до по­лосы.

− Это Женька! Женька Погорелов! − определяет кто-то по но­меру борта.

Переживая за боевого товарища и, словно он мог услышать, лет­чики взволнованно под­сказы­вают:

− Крен! Женя, крен левый убери!

− Не гаси! Не гаси скорость! Толкни ручку от себя и са­жай по-само­летному!

Но как бы там ни было, помочь командиру подбитой «два­дцать­четверки» сейчас не может никто. Полагаться ему приходится на себя и собственный опыт. А еще на удачу. Нам же только и оставаются, задрав го­ловы и сжав кулаки, наблюдать за аварийной посадкой…

Один из движков боевого вертолета отказал, по­лучила по­врежде­ния и гидросистема. Винт безнадежно теряет обо­роты и не по­зволяет уменьшить вертикальную скорость до приемлемой и безопасной. Вертолет кое-как дотягивает до границы аэродрома и почти отвесно падает вниз.

Приземление выходит очень грубым: машина с силой бьется о землю недалеко от торца бетонки, подпрыгивает и заваливается на бок. Вверх летят обломки лопастей.

И тут же мимо застывшей толпы к месту аварийной посадки не­сутся спецмашины: две пожарки, санитарка, «уазик» кого-то из ко­мандиров…

Никто в этой суматохе не замечает подполковника Крушинина. Тот бе­гом преодолевает несколько десятков метров, и исчез за дверью команд­ного пункта. Оттуда совместно с оперативным дежурным он в сроч­ном порядке передает подразделениям реактивной артиллерии ко­ор­динаты точек, откуда взлетали ракеты.

И спустя пять минут по бан­ди­там наносят ответный удар.

 

 

Женьку Погорелова спасти не удалось. Из кабины его вытаски­вали еще живым, но при ударе о землю внутренние органы получили сильнейшие повреждения, голова была разбита. Во время транспор­тировки в госпиталь он умер, не приходя в сознание.

Спустя несколько дней Игорь Козловский, которому выпала не­легкая доля пер­вым сообщить родителям о гибели сына, выпив спирта, с тоскою в глазах рассказывал, как везли Евгения на забитом гробами «черном тюльпане». Как матерился пожилой прапорщик, со­провождавший труп «самострела»; дескать, целил в руку, а пуля со смещенном центром снесла полбашки. Как на родине провожали Женьку в последний путь…

За мужество и героизм, прояв­ленные при вы­полнении воинского долга, Евгений Погорелов был награжден орденом «Красного Зна­мени» по­смертно.

 

* * *

 

Сразу после катастрофы в полк, как заведено в таких случаях, на­грянула представительная комиссия: инспекторы, инже­неры, лет­чики… И председатель − один из заместителей командую­щего 40-й Армии. Чуть позже прилетела комиссия из Союза, и лет­ный состав полка начал потихоньку осознавать: что-то не так; вероятно, ракетная атака захо­дящих на посадку бортов не относится к числу заурядных.

А еще через пару дней на аэродром Джелалабада прибыл началь­ник разведки из штаба Армии − пожилой и грузный генерал-майор. Встреча с ним и расставила все точки на «и».

Говорил он спокойно, будто ничего особенного не случилось. Ровный голос убаюкивал, мягко разлетался по большому помещению, в котором обычно проходили предполетные указания. В общем, на­чало длин­ного монолога заезжего штабиста сенсаций не предвещало. Минут через десять летный состав откровенно заскучал, и командиру полка приходилось значительно хмурить брови, когда гул переходил дозво­ленные рамки.

Генерал тем временем расхаживал вдоль развешанных на доске плакатов и постепенно готовил аудиторию к главному. В какой-то момент он запнулся, будто о чем-то вспомнив, задумчиво посмотрел на летчиков и спросил:

− Итак, на чем я остановился?..

− Командование Армии обеспокоено, − подсказал Крушинин.

− Да, верно. Командующий 40-й Армии Дубынин на недавнем совещании выразил крайнюю обеспоко­енность большими потерями. А теперь прошу вашего внимания…

Народ насторожился.

− …Моджахеды вступили в войну с амери­канскими ПЗРК «Ред Ай», с британскими «Блоупайп» и с нашими «Стрелами». Американ­ские ра­кеты были самыми ненадежными, да и вообще вплоть до на­чала этого года на долю переносных зенитных комплексов приходи­лось не более десяти процентов от числа сбитых летательных аппара­тов «ограни­ченного контингента» и правительст­венных войск. Но… отныне по­ложение может измениться. И, увы, измениться в худшую сторону. «Стингер», − ткнул генерал в верх­нюю часть плаката указ­кой. На простеньком плакате были изображены пусковое устройство и ракета, ниже с десяток пояснительных надписей. Начальник раз­ведки повторил и оговорился: − «Стингер». Правда, за точность изо­бражения не ручаюсь…

Витавший в классе гул мгновенно сменился тишиной. Многие из присутствующих слышали о пришедших на смену ком­плексах «Ред Ай» «Стингерах». Слышали, да подробной информации никто не имел. Потому и затихли. Ведь потери сводного полка действительно вызывали оторопь…

− По нашим данным в марте этого года администрация Рональда Рейгана приняла решение о начале поставок в Афганистан этих но­вейших ПЗРК.

− В штабе Армии считают, что недавнее происшествие на нашем аэродроме не обошлось без «Стингеров»? − отчетливо прозву­чал в этой тишине вопрос командира полка.

− Абсолютной уверенности на данный счет пока нет, − мотнул седой головой разведчик. − Имеются лишь вер­сии.

Крушинин кивнул, а генерал продолжил мысль:

– Имеются у нас кое-ка­кие данные об этом «чудо оружии». Сове­тую законспектировать, а позже выучить то, что сейчас услы­шите − пригодится.

Летный состав зашуршал блокнотами и рабочими тетрадями.

А высокий гость уже диктовал тактико-технические данные:

− ПЗРК «Стингер» разработан фирмой «Дженерал Дайнемикс». Состоит из следующих основных элементов: ЗУР (зенитная управ­ляемая ракета, − примечание авторов) в ТПК (транспортно-пусковом контейнере, − примечание авторов). Оптический прицел для визуаль­ного обнаружения и сопровождения цели, а так же для определения дальности до нее; пусковой механизм; блок электро­питания и охлаж­дения с батареей и емкостью с жидким аргоном; ап­паратура опозна­вания «свой-чужой» которой носится стрелком на по­ясном ремне оператора ПЗРК. Масса комплекса в боевом положении − чуть больше пятнадцати килограммов. Так, теперь несколько слов о самой ракете…

Генерал глотнул воды из обычного граненого стакана, откаш­лялся, промокнул губы платком. И продолжил:

− Увы, но о ракете нашей разведке удалось узнать немного. Вы­полнена по аэродинамической схеме «утка», стартовый вес порядка десяти килограмм. Всеракурсная семидесятимиллиметровая, с авто­номным инфракрасным наведением. Твердотопливный маршевый двигатель обеспечивает разгон до дву­кратной скорости звука. Пото­лок на равнине − три с половиной ты­сячи метров; в горной местности − достигает четырех с половиной. Минимальная дальность пуска − полкилометра; максимальная − пять с половиной при стрельбе вдо­гон. Осколочно-фугасная боевая часть весит около трех килограмм…

Кто-то из офицеров присвистнул. На что генерал спокойно отреа­гировал:

− Не следует считать «Стингер» безукоризненным образцом ин­женерной и технической мысли. Есть у него и недостатки. В отличие от инфракрасной головки пассивного типа, пусковая установка осна­щена активным радиоприцелом. Это означает, что вражеский стрелок перед пуском непременно себя выдаст. Согласны?

Сидящие за передними столами офицеры неопределенно заки­вали или попросту оставили вопрос без ответа.

Тогда, дабы не ставить начальство в неловкое положение, на­шелся командир полка:

− Уверен, что это не единственный недостаток «Стингера».

− Я тоже так думаю, − вздохнул разведчик. − Но, к сожалению, мы не располагаем его детальным техническим описанием. Вот если бы кому-то из вас удалось захватить хотя бы один экземпляр… Если бы удалось!

− Захватим, − донеслось с задних рядов.

− Захватим! − уверенно поддержал кто-то слева. − Не мы так пе­хота или танкисты.

− Или спецназ…

− Что ж, надеюсь, так и будет, − невесело и, пожалуй, впервые улыбнулся начальник разведки. − В таком случае нам удастся избе­жать многих потерь.

 

* * *

 

Спустя пару дней возвращались в Джелалабад из соседней, се­верной провинции. Разведка обнаружила там идущий окольными пу­тями с севера Пакистана небольшой караван. В две «восьмерки» за­грузилась досмотровая группа, а моя пара «двадцатьчетверок» должна была прикрывать операцию по досмотру. Прибыли в задан­ный район, обнаружили искомую цель. Однако до посадки и досмотра дело не дошло: при появлении вертолетов охранение каравана огрызнулось ав­томатным огнем. Пришлось применить крайние меры.

В общем, через десять минут от каравана ни черта не осталось. Ист­ратив весь боезапас неуправляемых ракет, мы для порядка сделали лишний круг – убедились, что приказ выполнен. И, довольные, пошли обратно, на базу…

Настроение отличное – дело сделано, потерь нет. А кило­метрах в тридцати северо-восточнее Джелалабада вдруг слышу в эфире русскую речь. Кто-то отчаянно зовет:

– «Вертушки», я «Колокол». «Вертушки», ответьте «Коло­колу»…

Кроме нас в районе никого из вертолетчиков нет. Значит, обра­щаются к нам. Отвечаю.

Нервный голос сбивчиво объясняет:

– Я «Колокол». Сижу на уступе скалы. У меня семеро «трехсо­тых» и три «двухсотых», а внизу «духи» – не дают ни спуститься, ни высунуться; наверх тоже выбраться не можем. Одна надежда на вас – помогите, парни…

– Где сидишь-то? – спрашиваю.

– На юг глянь. Метров пятьсот.

Осматриваюсь. Никого. Сплошное нагромождение серо-коричне­вых скал.

– Нет, приятель, не вижу. Подсвети ракетой, а лучше дымни шашкой.

Встаем в круг, ждем. Вскоре на одном из отвесных склонов глу­бокого ущелья появляется оранжевое пятно – дымит сигнальный па­трон.

– Понял, «Колокол», вижу вас.

Интересуюсь у ведущего «восьмерок», сумеет ли он помочь в та­кой ситуации? Уступ, на который «духи» загнали наших ребят, с вы­соты кажется абсолютно неприступным и непригодным для посадки вертолета. Тот немного снижается, осматривает место…

– Попробовать можно, «340-й», – слышу доклад в эфире. – Только для начала надо пересадить моих пассажиров во второй борт.

Понятно. Во-первых, не хочет рисковать людьми; во-вторых, машину и впрямь лучше облегчить до минимума.

Так… появилась новая работенка. Жаль, что все ракеты истратили. С одними пушками будет трудновато отогнать банду. Но делать нечего – не бросать же на произвол судьбы своих спецназовцев!

Пока два Ми-8 ищут нормальную площадку для пересадки ребят из досмотровой группы, докладываю на КП суть неожиданно нарисо­вавшегося дела. Начальство мнется, пару минут жует сопли… Потом, наконец, советует действовать по обстановке.

Ладно. И без ваших советов как-нибудь разберемся.

Моя пара остается на высоте ста пятидесяти метров над обсту­пающими ущелье скалами. «Восьмерки», закончив канитель с пасса­жирами, взлетают и подходят к ущелью. Ведомый крутится вдоль от­рогов, ведущий аккуратненько снижается, протискивается в опасную скальную узость…

Десантура обосновалась метрах в пятидесяти от вершины – на небольшой «террасе». Размеры площадки настолько малы, что на са­мый край можно поставить лишь одно колесо. Да и то с большой ве­роятностью искалечить лопасти несущего винта об отвесную скалу. А это чревато катастрофой.

Опытный капитан из эскадры транспортников потихоньку под­бирается к уступу. Благо теперь его вертолет пустой: ракеты закончи­лись, в грузовой кабине – никого, а топлива осталось на полчаса. Машина медленно приближается к «террасе». Но внезапно раскачива­ется и просаживается вниз. Скользящий вдоль склона нисходящий поток настолько резко увлекает ее за собой, что командир едва успе­вает среагировать. Кое-как удержал, выровнял вертолет; опять кра­дется ближе…

Все. Вот он край. Теперь чуть развернуть корпус и поставить ко­лесо.

Готово. Молодец!

Винт молотит у самой скалы. Кажется, чуть толкнет от себя ручку капитан, и полетят куски лопастей…

Бортовой техник открывает дверь, бросает трап и машет ребятам рукой – поторапливает. Те тащат к машине убитых и раненных.

Я нервно посматриваю на стрелку топливомера. Загрузка идет медленно, а нам еще чапать до аэродрома. Сама «терраса» ровная, словно бильярдный стол, но край площадки в «зазубринах» – одно неверное движение и улетят братья-десантники вместе с кем-то из ра­ненных в пропасть. Глубина под брюхом «вертушки» метров пятьсот – не меньше. Пока долетят, «целуясь» со скалами – ничего от них не останется. Мешки с размолотыми костями.

– «340-й», – запрашивает Андрей Грязнов.

Отвечаю.

– У меня с топливом проблемы. Не знаю, хватит ли до базы.

Вызываю командира «восьмерки», интересуюсь: надолго ли за­вис у скалы?

– Половину загрузили. Минут пять еще…

В это время замечаю пуск ракеты ПЗРК в нашу сторону со дна ущелья. Пуск неудачный – ракета проходит далеко от вертолетов. От­вечаем с Андреем дружными пушечными залпами по «духам». Вроде успокоились. Вначале операции по спасению раненных десантников удивляюсь: почему «духи» не обстреливают висящий у скалы Ми-8? Ведь он как на ладони… Потом понимаю – банда прямо под ним. Бо­ятся, что сбитая «вертушка» их же и накроет.

– Ну, что, – спрашиваю Грязнова, – минуты три еще потерпишь?

– Потерплю.

Загрузка раненных худо-бедно подходит к концу.

Все. На уступе остается с десяток здоровых спецназовцев. Стар­ший благодарит: показывает большой палец и машет: улетайте…

Пилот Ми-8 плавно тянет «шаг-газ», а мощности не хватает. Все-таки на борту приличный для легкой «восьмерки» груз: три тела, се­меро раненных со всей амуницией и оружием.

После двух попыток колесо соскакивает с края «террасы». В по­следний момент капитан успевает отвалить от крутого склона, дабы при неизбежном снижении не зацепить винтом камни. И со свистом – аж захватывает дух – проваливается вниз. Падая, разгоняется до нуж­ной скорости, разворачивает машину носом вперед. И потихоньку увеличивает мощность, пока не выходит на минимальной высоте из жуткого пике.

Удивляюсь про себя его отчаянной смелости и мастерскому владению машиной. Спустя полминуты он уже набирает высоту и плавно выходит из ущелья. Мы устремляемся следом, вводное задание почти завер­шено…

Уже появляются мысли о скорой посадке на аэродроме. И вдруг слышу отчаянный крик Андрея:

– «340-й», ракета догоняет справа! Уходи влево!!

Машинально толкаю ручку влево, ныряю вниз и прижимаюсь к скалам.

Вовремя! Буквально в нескольких метрах справа, оставляя за со­бой дымный след, стрелой проносится белый снаряд. Обогнав мой борт, ракета врезается в пологий склон. Нас на мгновение ослепляет яркая вспышка…

«Пронесло», – облегченно перевожу я дух и вытираю со лба ис­парину.

Да… в это раз пронесло. Не предполагал я в тот момент, что под конец моей афганской командировки придется еще дважды повстре­чаться с людьми, выпустившими эту ракету. И, к огромному моему сожалению, следующие встречи получатся не столь удачными для нашего экипажа…

 

 

Глава вторая

Афганистан; аэродрома близ Кабула

Сентябрь 1986 г.

 

− Наш уговор в силе? − улыбаясь, поин­тересо­вался Гаффар.

Неплохо отдохнув за долгий день, бойцы двух отрядов собира­лись продолжить путь. Кострища у входов в пещеры забросали пы­лью, наскоро убрали и другие следы своего пребывания в узком уще­лье.

− Я все равно у тебя выиграю спор! − раздраженно отвечал Дар­веш. − Удача всегда была моей спутницей!

− Посмотрим, − пожал плечами бывший инженер и пошел вслед за удалявшемся отрядом. Отойдя на десяток шагов, обернулся: − Зна­чит, пуски производим не раньше завтрашнего полудня. Договори­лись?

Дарвеш сухо кивнул и торопливо зашагал в другую сторону…

Расставшись с Гаффаром, он повел группу дальше на вос­ток. Его цель − кабульский аэродром − располагался в ста десяти ки­лометрах к западу от Джелалабада. Дистанция была слишком боль­шой, чтобы справиться с ней за один ночной переход. Осознавая это, полевой ко­мандир часто хмурил густые черные брови и, оглядываясь, потора­п­ливал мождахедов. За всю ночь остановились лишь раз, когда на кру­том склоне подвернул ногу и едва не покатился к краю глубо­кого ущелья Юсуф − один из старых и надежных друзей Дарвеша.

Отдыхали пятнадцать минут в редком лесочке. Где-то ниже − в беспросветной мгле шумела меж камней горная речка. Черноту без­облачного неба разбавляла яркая луна.

Напились воды и наполнили фляги; туго перевязали Юсуфу сус­тав с растянутыми связками, нашли подходящую палку.

− Идти сможешь? − спросил старший группы.

− Попробую, − осторожно поднялся тот и, прихрамывая, сделал пару шагов.

Дарвеш негромко выругался. Поправив ремень висевшего на плече ав­томата, распорядился:

− Возьмите его пусковое устройство и помогите идти. Мы не должны терять время…

Честно говоря, сначала промелькнула мысль пристрелить не­удачливого Юсуфа, чтоб не висел на шее обузой, не помешал выиг­рать пари с Гаффаром. Подумаешь, друг!.. Мало ли у него друзей в Афганистане. Остановило то, что давний приятель считался хорошим оператором ПЗРК − заменить его в операции будет трудно.

Шли всю ночь. Шли и под утро, когда сзади горизонт озарился голубоватым светом. Вторично остановились за пару минут до вос­хода солнца − для утренней молитвы. А, помолившись и наскоро пе­рекусив, направились дальше. Чтобы добраться до заданной цели хотя бы к полудню, требовалось поторапливаться, ведь группе еще предстояло пересечь все тот же приток Инда − реку Кабул…

Дарвешу была поставлена следующая задача: не подходить близко к аэродрому, а расположить пусковые расчеты в секторах за­хода на посадку самолетов и вертолетов, на расстоянии полутора-двух километров от взлетно-посадочной полосы. И ждать. Ждать до верной возможности применить переносные комплексы.

Еще в учебном лагере Дарвеш изучал по карте местность, где предстояло обосноваться с засадой. Западный торец ВПП находился на вы­жженной солнцем равнине, сплошь застроенной одноэтажными квар­талами. К тому же рядом петляло несколько оживленных авто­мобильных трасс. Одним словом, подобраться к этой части аэродром­ного комплекса было невероятно сложно. А вот с востока к бетонной полосе почти вплотную примы­кали массивы сель­скохозяйственных угодий, где многочисленная группа Дарвеша вполне могла бы вы­брать позиции и укрыться.

Но до этого долго­жданного момента отряду надлежало неза­метно пересечь мелковод­ную речушку и протопать около двадцати километров по извили­стому отрогу восточно-кабульского хребта.

 

* * *

 

Неприятности начались на другом берегу Кабула − сразу после скоротечной переправы че­рез неширокую реку. Стоило группе по­добраться к вершине хре­бта, а последнему моджахеду перевалить наивысшую точку, распо­ложенную на высоте чуть более двух тысяч метров, как в небе появи­лась пара вертолетов.

− В ущелье! Всем в ущелье! − закричал Дарвеш.

Три десятка воинов устремились к темневшей между светло-жел­тых скал расщелине.

Успели. Пилоты «вертушек» их не заметили − две тени от вытя­нутых хищных фюзеляжей промелькнули по залитым солнцем скло­нам и ушли в восточном направлении.

«Жаль, что мы не оказа­лись здесь пятью минутами раньше, − проводил командир группы вертолеты полным нена­висти взглядом. − Вероятно, они взле­тели с кабульского аэродрома и вполне могли бы стать мишенями для наших расчетов. Жаль…»

И действительно, какая им была разница, где сбивать воздушные цели? Вертолеты противника на всех аэродромах Афганистана одина­ковые, и американец не запрещал применять ПЗРК до прибытия в за­данный район − коль появился хороший шанс уничтожить боевой Ми-24, значит на то воля Аллаха. А детали уговора с Гаффаром были для него сущим пустяком. Подумаешь, пустит ракет раньше по­лудня! Что тут ужасного? И кто об этом узнает? Тем бо­лее, стрелки часов показывали половину двенадцатого. Всего-то полчаса до назначен­ного срока…

«Ладно, поздно сокрушаться, − пригладил Дарвеш вскло­кочен­ную и покрытую белесой пылью бороду. − Надо поторапли­ваться − уж возле аэродрома я своего не упущу…»

− Пошли! − скомандовал он подчиненным и первым трусцой по­бежал вниз − ко дну неглубокого ущелья.

 

 

Следующая неприятность подстерегла через четверть часа.

Отряд спускался почти бегом. Даже хромавший Юсуф, опираясь на плечи двух крепких парней, старался поспеть за всеми и не задер­живать движения. Впереди по изборожденному трещинами склону катились округлые булыжники, потревоженные ногами мод­жахедов; сверху, поглядывая на спешив­ших людей, величественно парили два орла…

Все, впереди укромная лощина. Можно остановиться и перевести дух. А потом без опаски продолжить поход. Отсюда до аэродрома − километров восемь…

Однако метров за двести до промежуточной цели, на простирав­шейся внизу равнине показались два грузовика. Поднимая за собой клубы пыли, они бесшумно катили мимо «впадавшей» в равнину ло­щины.

Дарвеш вскинул вверх руку и, обернувшись, зычно прика­зал воинам остановиться и спрятаться за камнями.

Поздно − сидевшие в кабине офи­церы правительственных войск заметили спускавшихся партизан. Изменив курс, грузовики подъе­хали ближе к подножию хребта, встали рядом; из-под тентов кузовов посыпали сарбозы (солдаты, – примечание авторов).

− Назад! Вверх! − крикнул Дарвеш и подтолкнул в спину бли­жайшего моджахеда.

Снизу донеслась автоматная трескотня, вокруг под­ни­мавшейся к вершине группы взметнулись десятки фонтанчиков бе­ле­сой пыли. Не прошло и минуты, как трое из отступавшего отряда ос­тались лежать на склоне.

Оказавшийся последним в длинной цепочке бойцов, ко­мандир отряда сорвал с плеча американскую автоматическую вин­товку и, пе­риодически оборачиваясь, нажимал на спусковой крючок. Израсходо­вав без особого успеха три магазина, он опять закинул оружие за спину. «Не успеем. Мы почти без отдыха отмахали сорок километров, а они свеженькие, − лихорадочно размышлял он, догоняя своих лю­дей. − Надо что-то предпринять!»

А предпринять в данной ситуации можно было только одно.

− Абдулхай! Мухаммед! − окликнул он двух пулеметчиков, − ос­танетесь на полчаса здесь − прикроете наш отход.

И те остались. По неглубокой ложбине, где мелькали фигурки уходящих вверх моджахедов, эхом прокатилась оглушительная пуле­метная стрельба…

Бойцы группы еще минут сорок слышали этот частый дроб­ный стук − закрепившись на выгодной позиции, пулеметчики точным ог­нем терзали подразде­ление правительственных войск. И это спасло основную группу − бойцы дошли до глубокой расщелины и, петляя по ней, скрылись в восточном направлении.

А потом стрельба стихла. Дарвеш по-прежнему шагал послед­ним, но из-за высоких и почти вертикальных скал, окружав­ших рас­щелину, не видел того, что же творилось внизу.

Впрочем, он и без того все знал. Судьба двух преданных моджа­хедов особенно не вол­новала. Они выполнили свой долг − отряд уце­лел и, перевалив по расщелине на южную сторону хребта, продолжит марш-бросок к Кабулу.

 

* * *

 

До северо-восточной окраины кабульского аэродрома группа до­бралась к часу дня.

«Опоздали, − нервничал Дарвеш, разглядывая с помощью би­нокля местность и выискивая удобную позицию. − Опоздали. Часовое опоздание может стоить мне победы в споре с Гаффаром».

Позицию для трех пусковых расчетов он вскоре нашел. И немуд­рено − к северо-востоку от взлетно-посадочной полосы на несколько кило­метров простирались поля, засеянные хлопчатником и вино­гра­дом. Это он приметил еще в лагере, елозя пальцем по новенькой и очень подробной карте.

Плутая среди рослых кустов, отряд подобрался к цели на рас­стояние полутора километров.

Теперь спешить было некуда − группа на месте, а взлетающих или заходящих на посадку вертолетов не видно. И даже не слышно − аэродром будто вымер. Командир спокойно, без дерготни расставил расчеты «Стинге­ров», минометов и гранатометов; распре­делил вокруг позиции группу прикрытия и назначил дозорных, в обязанности кото­рых входило на­блюдение за сектором посадки воздушных судов.

И принялся ждать подходящей цели…

 

 

Прошли сутки. Затем вторые.

С бетонной ВПП иногда взлетали и столь же редко производили посадку самолеты и вертолеты; гораздо чаще до слуха душманов до­носился гул работающих авиационных двигателей. Вероятно, в жизни аэродрома случилось какое-то временное затишье, да еще так не­кстати по утрам опускался густой туман. Правда, часам к десяти солнце растапливало его клочки, а дуновения легкого ветерка разго­няли по равнине жалкие остатки. Воздух заметно светлел и стано­вился прозрачным. Жизнь на летном поле потихоньку просыпалась, но просыпалась как назло в другой части аэродром­ного комплекса: воздушные суда появлялись перед по­садкой с запада и туда же − на запад, уходили с резким набо­ром вы­соты после взлета.

Дарвеш мало смыслил в авиации, не разбирался в тактике, од­нако памятью обижен не был и кое-что помнил из на­ставлений аме­риканского офицера. Хорошо запомнил и несколько фраз, ска­занных об осо­бенностях поведения целей для «Стингера» в районах авиаци­онных баз.

«Ветер! Не забывайте о направлении ветра! − говорил тот на од­ном из занятий. − Самолеты и вертолеты взлетают и садятся против ветра. Поэтому, для того чтобы подстеречь цель на посадке, распола­гайте расчеты с наветренной стороны…»

Командир группы привычным движением пригладил бороду и раздраженно по­смотрел на растущий всюду виноград. «Что же де­лать, если третий день нет и намека на ветер, а группу невозможно пере­местить к другому торцу бетонки? − воздух был неподвижен, и тонкие резные листья даже не колыхались. − Ветра нет, а шурави, видно, удобнее сажать и отправлять самолеты с той стороны. Что же де­лать?..»

Только и оставалось ждать. О пари с Гаффаром пришлось поза­быть − тому, верно, по­везло больше, и несколько ракет под­чинен­ная ему группа, скорее всего, выпустила по воздушным целям. На­сколько успешно − дело второе.

Жаль, не удалось выиграть этот принципиальный спор…

 

 

После нескольких дней бесплодных ожиданий эмоции взяли верх. Эксцентричный Дарвеш не выдержал тоскливого, точно цепями сковавшего по рукам и ногам бездействия, и продвинулся с груп­пой на самый край виноград­ных плантаций, оказавшись, таким образом, почти у сере­дины взлетно-по­садочной полосы. От ровного светло-желтого поля с разбросанными кочками пожухлой травы отряд теперь отде­ляли лишь два ряда высокорос­лых кустов.

Сквозь неподвижные ветви аэ­родром просматривался вдоль и поперек. В этом тоже был немалый риск, но другого выхода поле­вой ко­мандир не видел…

Под вечер третьих суток на полосу вырулил реактивный самолет. Медленно развернувшись, встал опять носом к западу; двигатели громко загудели, набирая обороты.

Дар­веш в волнении вскочил, поднял бинокль и тут же позабыл о нем. Не оборачиваясь, приказал:

− Расчетам приготовиться к пуску!

Сидевшие поблизости моджахеды зашевелились, операторы вскинули на плечи пусковые устройства ПЗРК.

− Цель − истребитель на полосе, − старался перекричать ревущие движки командир группы. − Пуск по моей команде!

Самолет рванулся вперед и стал быстро набирать скорость.

− Ну, взлетай! Взлетай же!.. − шептал Дарвеш, провожая его го­рящим взглядом.

«Стингер» имел ограничения пуска по высоте полета цели, в противном случае, маневрируя, ракета могла зацепить землю. По­этому необходимо было дождаться, пока самолет оторвется о бетонки и, задрав нос к небу, пойдет в набор. Однако имелось и другое огра­ничение: по дальности пуска в заднюю полусферу. Если истребитель наберет нужную высоту за пределами четырех километров, головка самонаведения не сможет осуществить захват.

В этот напряженный момент в голове полевого командира про­носились обрывки тактико-технических данных и монотонных на­ставлений американского инструктора. А в душе полыхал пожар борьбы противоречивых чувств: жажда одержать победу в споре с Гаффаром и желание вернуться с задания живым. Все смешалось в сплошную какофонию…

У него оставалось несколько мгновений для выбора, и все же азарт одержал верх.

− Первый расчет − пуск! − громко выкрикнул он, едва истреби­тель набрал метров тридцать-сорок.

Первая ракета ушла над землей в направлении исчезающего над горизонтом самолета.

Несколько томительных секунд ожидания. Все взоры устреми­лись за полосой белого дыма, оставляемой юрким и чрезвычайно бы­стрым снарядом.

Промах.

− Второй, третий расчеты − пуск!! − в бешенстве заорал Дарвеш.

Выстрелы производились на предельной дистанции, реактивный истребитель был уже слишком далеко. И ни одна из трех выпущен­ных ракет цели не достигла…

Под распоровший тишину вой сирены расчеты заученно переза­рядили пусковые устройства и ожидали последующих команд стар­шего.

Три выстрела. Три промаха.

Дарвеш закрыл на секунду глаза, скрипнул в бессильной злобе зу­бами. И отрешенно произнес:

− Собрали тубусы и уходим.

И, повернувшись спиной к аэродрому, широко зашагал меж бес­конечных виноградных шпалер на северо-восток.

 

 

Глава третья

Афганистан; район джелалабадского аэродрома

Сентябрь-октябрь 1986 г.

 

После двух попыток колесо соскакивает с края «террасы». В по­следний момент капитан успевает отвалить от крутого склона, дабы при неизбежном снижении не зацепить винтом камни. И со свистом – аж захватывает дух – проваливается вниз. Падая, разгоняется до нуж­ной скорости, разворачивает машину носом вперед. И потихоньку увеличивает мощность, пока не выходит на минимальной высоте из жуткого пике.

Удивляюсь про себя его отчаянной смелости и мастерскому владению машиной. Спустя полминуты он уже набирает высоту и плавно выходит из ущелья. Мы устремляемся следом, вводное задание почти завер­шено…

Уже появляются мысли о скорой посадке на аэродроме. И вдруг слышу отчаянный крик Андрея:

– «340-й», ракета догоняет справа! Уходи влево!!

Машинально толкаю ручку влево, ныряю вниз и прижимаюсь к скалам.

Вовремя! Буквально в нескольких метрах справа, оставляя за со­бой дымный след, стрелой проносится белый снаряд. Обогнав мой борт, ракета врезается в пологий склон. Нас на мгновение ослепляет яркая вспышка…

«Пронесло», – облегченно перевожу я дух и вытираю со лба ис­парину.

На подходе к аэродрому докладываем о результатах эвакуации, просим прислать транспорт для раненных. Спустя десять минут са­димся на полосу и подруливаем к ожидающим машинам. Десантники благодарят, тянут ослабевшие ладони для рукопожатия…

Да… в это раз пронесло. Не предполагал я в тот момент, что под конец моей афганской командировки придется еще дважды повстре­чаться с людьми, выпустившими эту ракету. И, к огромному моему сожалению, следующие встречи получатся не столь удачными для нашего экипажа…

 

 

Иногда нашей эскадрилье приходится летать не только с аэро­дрома Джелалабада. В один из дней эки­пажи под­нимают по тревоге и отправляют через всю страну на западную границу ДРА − для участия в операции «Западня». Предстоит длин­ный и уто­митель­ный перелет: Джелалабад − Кабул − Кандагар − Шиндант − Герат…

Герат. Старейший город, бывшая столица Афганистана. Сверху чертовски красивый: множество минаретов и огромных куполов ме­четей, островки сочной зелени, длинные кривые улочки. Но вблизи эти красоты нам разглядеть так и не доведется: несколько дней под­ряд утюжим небо, сопровождая транспортные вертолеты, при­крывая высадку де­сантов в районы, занятые опорными пунктами про­тивника.

Порой нет возможности выспаться, элементарно отдохнуть. И тем ярче посреди всей этой бурной суеты вспыхивает несколько ра­до­стных лучиков − я встречаю здесь своих однокашни­ков: Лунина, Кравца, Романова, Гаркушу, Черняева… Судьба разбро­сала наших ре­бят по всем аэродромам Афганистана, где базировалась Армейская авиация. А тут вдруг все разом собираемся в одном месте для участия в «За­падне».

Операция длится ровно семь дней. Она отличается мас­штабно­стью; сложной, но неплохой координацией действий много­численных соединений. За короткий срок нам удается разгромить войска оппози­ции западнее Герата и полностью уничтожить базу-ар­сенал Какари-Шашари, расположенную у границы с Ираном. Мое звено возвраща­ется на основную базу бес потерь, нале­тав около ста часов. Прилично даже по меркам войны…

А через неделю после «Западни» я впервые за несколько ме­сяцев командировки попадаю в неловкую ситуацию.

Выполняя полет на досмотр караванов, наша группа из четырех «вось­мерок» и четырех «двадцатьчетверок» замечает на пыльной до­роге колонну из двух десятков старых грузовиков. Старший группы, командир эскад­рильи Ми-8 подполковник Райлян (ныне пол­ковник запаса, герой Со­вет­ского Союза, − примечание авторов) при­казывает моему звену оста­новить колонну для досмотра. В подобных случаях пилоты действо­вали стандартно: стре­ляли из бортовых пушек перед лидирующим ав­томобилем. Так же по­ступаю я.

Колонна остановилась.

Едва транспортные «вертушки» заходят на посадку для высадки досмотровых групп, колонна неожиданно возобновляет дви­жение. Да еще и увеличивает скорость.

Мне опять поступает команда:

− «340-й», немедленно останови их!

Я даю еще одну очередь. Колонна замирает.

И вновь все повторяется.

После этого поступает приказ стрелять по первой машине.

Подозревая какую-то ошибку, я стараюсь нанести ми­нималь­ный ущерб: аккуратненько накрываю тремя-четырьмя снарядами пере­док первого автомобиля. В результате его двигатель дымит, а водитель получает легкое ранение. Караван, наконец-то, остановлен.

К сожалению, после досмотра выясняется, что стреляли мы по демократам − так наши называли регулярные войска ДРА. И хотя вина за данное происшествие всецело ложится на командире афган­ской войсковой колонны, который не согласовал маршрут движения, не остановился по требованию и не связался с нами по радио, я долго переживаю случившееся…

 

 

В один из дней мой бортовой техник − старший лейтенант Пих­тин, вдруг решает отмыть вертолет, и делает это весьма доб­росове­стно. Бока машины блестят − ни следа от копоти, ни кероси­новых пя­тен. Впечатление такое, будто «вертушку» полчаса назад вы­катили из заводского цеха.

На мирных аэродромах Союза командиры полков и отдельных эскадрилий частенько дурели от без­делья, чуть не каждую неделю устраивая парковые дни и заставляя подчиненных надраивать мат­часть. Здесь же, в Афгане, на чистоту авиационной техники началь­ство смотрит сквозь пальцы. Ко­гда за­ниматься мелочами, если люди, порой, от усталости валятся с ног? Дай бог бы выспаться и восста­но­вить силы перед следующими боевыми вылетами.

− Товарищ командир, вертолет к вылету готов, − бодро рапор­тует борто­вой техник.

− Ну, ты даешь!.. − в тихом изумлении обхожу я сияю­щий как у кота яйца борт.

− Давно мыслил привести его в порядок, да все руки не дохо­дили: то вылеты, то замена агрегатов, то регламентные работы… Зато теперь так отмыл, что на долго хватит!

Осмотрев боевую машину и расписавшись в журнале, я с удо­вольствием усаживаюсь в кресло командирской кабины. Летать на чис­тенькой машине действительно приятнее, чем на замызганной и про­копченной.

Сегодня мне и Грязнову предстоит совер­шить патрульный полет в северном направлении от Джелалабада. Са­мое обычное задание.

И спустя полчаса две «вер­тушки» несутся на предельно-малой высоте…

Выполняя подобные полеты, экипажам эскадрильи Прохорова частенько приходится постреливать. Но не просто так и не забавы ради, а для проверки бортового оружия, для поддержания навыков стрельбы. Для этого выбираются безлюдные места: горы, пустыни.

Вот и сейчас, пересекая реку, что течет вдоль Черной горы, я вдруг замечаю орла. Огромная птица спокойно сидит на вер­хушке камня посреди островка пересохшего русла. Моя «двадцатьчетверка» летит на высоте пяти метров, дистанция до камня с птицей составляет около кило­метра.

− Чем не отличная цель? − приходит мне в голову опробовать пушку НР-30.

Короткая очередь из трех снарядов молнией уходит вперед.

Мимо. Все снаряды ложатся рядом с камнем, а орел с величавой не­спешностью взмывает ввысь.

Вовсе не жалея о промахе и словно загипнотизированный, я лю­буюсь плавными движе­ниями его крыльев. А вертолет меж тем с уг­рожающей скоро­стью приближается к островку.

Снаряды в ленте были разрывными. Пробив сухую корку, они взметнули вверх жуткие фонтаны грязи.

− Вот, черт! − рванул я ручку на себя.

Поздно. Вертолет «таранит» самую середину грязе­вого фон­тана. По остеклению кабины, гонимые встречным потоком воздуха, ползут коричневатые ручейки жижи…

Спустя полчаса Пихтин встречает машину на аэродроме. Акку­ратно заруливая на стоянку, еле сдерживаю смех, наблюдая, как сча­стливое выражение лица техника сменяется гримасой недоумения.

Покуда мы с Валеркой, беззвучно посмеиваясь, выбираемся из кабины, он с бесконечной печалью в глазах от­колупы­вает с борта смачный шматок грязи.

Потом, вздохнув, спрашивает:

− Вы что, командир, ездили по плохой дороге?..

 

 

Еще раз забегая вперед, следует признаться, что я постоянно тре­нировался в стрельбе из пушки и НАР, и постепенно − к осени 86-го, достиг неплохих резуль­татов. Из пушки од­ним снарядом мог попасть и разнести на куски трехметровый валун с расстояния до двух кило­метров. А неуправляе­мыми снарядами в не­большую площадную цель попадал с дистанции три-четыре кило­метра, что в два раза превышало максимальную при­цельную даль­ность стрельбы из этого оружия.

Не пройдет и шести месяцев, как эти навыки спасут жизнь мне и моему штурману Валерке…

 

* * *

 

Ранним октябрьским утром нагоняю у КП командира ведомого экипажа Грязнова и, легонько шлепаю ладонью по плечу. Тот обора­чивается, пытается изобразить улыбку.

− Вот и сбылась твоя мечта, Андрюха! − нарочито включаю та­инст­венный пафос.

− Какая именно? − сонно бубнит он. − У меня их семь.

− Почему семь?

− Долго объяснять. Так какая сбылась-то?

− Думаю, главная − твоя мечта о профи­лактории!

Грязнов с трудом глотает вставший поперек горла ком:

− Шутишь?

− С чего бы!? Прохоров сейчас сказал.

− Что сказал?

− Андрюха, ты глаза продрал или сон про седьмую мечту дос­матриваешь?!

Друг не нашелся, что ответить и растерянно хлопает ресницами. Приходиться «разжевывать» − медленно и с расстановкой пояснить:

− Нашу пару отправ­ляют на отдых в Союз. На две недели. Дошло?..

Согласно медицинским нормам того времени, летный состав, вы­полнивший определенное количество боевых вылетов, отстранялся от полетов и в добро­вольно-принудительном порядке отправлялся для отдыха в СССР. Наверное, мы Андреем покривили бы душой, заявив, что здоровье основательно по­дор­вано, нервы безнадежно расшатаны, а от усталости систематиче­ски падаем в обмороки. Нет, все у нас, слава богу, было в порядке, кроме, по­жалуй, одного − страсть как хо­телось выспаться. А поездка на родину да­вала возможность не только ис­полнить это заветное желание, но и встретиться с род­ственниками, друзьями. Ну и, ко­нечно же, просто перевести дух.

− Охренеть! − мгновенно улетучилась сонливость Грязнова.

Похоже, он совершенно забыл, как в конце сентября распинался о предельном количестве вылетов, о положенном профилактории. Или тогда мне действительно удалось убедить его в том, что на войне эти нормы не дей­ствуют.

− Пошли-пошли, − увлекаю я друга к модулям, − надо успеть со­брать вещи.

− А когда вылетаем?

− Сегодня. Сейчас.

− Сейчас?! На чем?..

− Ан-12 летит в Союз.

− Вот так дела! А какой Ан-12? Тот, что привез продукты для сто­ловой?

− А ты видел на аэродроме другой? − не удержавшись, смеюсь над его ошарашенным видом.

Через полчаса мы выходим из модулей и направляемся к транс­порт­ному самолету. А чего нам собираться? Ополоснулись от въев­шейся пыли, оделись в чистенькую форму, побросали в сумки самые необходимые вещи. И весело шагаем по бетонке…

Путь предстоит неблизкий. Вылетев с аэродрома Джелалабада, Ан-12 пересекает государственную границу и берет курс на Мары…

До чего ж хорошо летать на военных самолетах!

Во-первых, интересно. Никаких тебе «пристегните ремни», «просьба оставаться на своих местах до набора заданного эшелона…» Захотел − встал, прогулялся по салону. Захотел − заглянул в кабину пилотов.

Во-вторых, быстро, бесплатно и без унизительной толкотни в очередях за билетами. Чиркнули твою фамилию в список пассажиров полетного листа, и вперед − занимай любое место.

Четыре движка натужно гудят под крыльями, за иллюминато­рами величаво проплывают белоснежные облака. Согласно полет­ному заданию, самолет совершает промежуточные посадки в Кызыл-Арвате, Карши и, на­конец, около двух часов дня приземляется на по­лосе военной базы Ташкента.

В столице Узбекистана группа офицеров-авиаторов рванула в гражданский аэропорт. Там мы разделяемся: половина летит в Бе­ло­руссию − в род­ной гарнизон, где остались семьи; остальные берут би­леты в раз­лич­ные города Советского Союза.

Я же сажусь в пассажирский самолет, следующий рейсом до Киева…

 

 

Аэропорт Жуляны встречает отменной погодкой. Осень в этом году выдалась теп­лой − широкие листья каштанов только тронула легкая позолота.

До рейса на Ровно полтора часа. Я неторопливо ­обедаю в кафе, прогуливаюсь по тихим аллеям вдоль привокзальной площади. Душа полнится предстоящей встречей с родителями, с жи­вущей по сосед­ству Ириной. А еще удивляет тишина с безмятежно­стью, от которых я попросту отвык.

После нескольких насыщенных месяцев команди­ровки, мирная жизнь на родине, почему-то кажется вялой, непривычной, чужой.

Нервозная веселость счастливых пассажиров. Пе­чаль прово­жающих родственников. Затаенная радость встречающих. Скучаю­щие таксисты в машинах. Подсчитывающие вы­ручку дородные про­дав­щицы мороженого. Молодые мамаши, умиленно погляды­вающие на детвору… Все это представляется странным.

«В полутора тысячах километров отсюда идет жестокая война, и каждый день сотнями погибают люди, − не перестаю удивляться я, посматривая по сторонам. − А тут о ней будто и не знают. Или не же­лают знать. Странно. Неужели им до этого нет никакого дела? Но ведь там могут быть их отцы, братья, сыновья…»

 

* * *

 

Родной дом на улице Парижской коммуны, неизменно навевав­ший вос­поминания о детстве, находился по со­седству со штабом 13-й Армии. Уютное пятиэтажное здание из крас­ного кирпича, где в ос­новном проживал руководящий состав Армии и гражданские спе­циа­листы из различных армейских структур. Со сто­роны фасада в густой зелени утопала детская площадка, справа вид­нелось кафе во­енторга. А параллельно «тылу» тянулся кирпичный забор штаба Ар­мии.

«Все по-старому. Все как прежде», − с удовольствием отмечаю я, сворачивая с улочки во двор. И в который раз ощущаю сильнейшее волнение: воздуха не хватает, точно грудь стягивают крепкие рем­ни; а сердце заходится в неистовом ритме.

Вечер. Двор полон ребятни, на лавочках сидят пожилые обита­тели нашего дома. Знакомая старушка из последнего подъезда, опира­ясь на палочку, останавливается посреди тропинки; всмат­ривается в мою фигуру подслеповатым взглядом, напрягает память…

− Здравствуйте, баба Варя, − говорю я, поравнявшись с ней. − Как ваше здоровье?

− Здравствуй, сынок, − смешно наклоняет она голову, силясь припомнить, где и когда меня видела. − По всякому бывает. Скрипим вот понемножку, гуляем, воздухом дышим…

Не узнала. Иначе бы непременно задержала и засыпала вопро­сами. Она любит поговорить…

А вот и мой второй подъезд.

Вхожу. И сразу узнаю до боли знакомый запах. Но бог с ним − с запахом. Скорее на свой этаж!

Влетаю по ступенькам до нужной площадки. На секунду зами­раю, прежде чем нажать на кнопку звонка…

И вот он долгожданный счастливый миг − за дверью слышаться торопливые шаги. И родной голос ничего не подозревающей мамы:

− Кто там?.. Подождите секундочку − сейчас открою…

 

 

Встреча с родителями как всегда очень теплая и трогательная.

Особенно суетится и волнуется мама − Берта Степановна, ра­бо­тавшая учитель­ницей младших классов в ближайшей школе. Мой отец − Анатолий Ива­нович, занимает должность заместителя ко­ман­дующего 13-й Армии по авиации. Пожилой полковник старается сдержать эмоции, но даже сквозь за­весу сдержанности видно, сколь велика его гордость за приехавшего на побывку сына. А также за его однокашни­ков, несущих службу в подчинен­ных вер­толетных частях: в Бро­дах, Жовтневом и Дубно.

Мама, конечно же, кидается накрывать на стол. Отец надевает лучший костюм и степенно отправляется ­созывать гос­тей: ближай­ших друзей и сосе­дей. К счастью не забывает и про Ирину − симпа­тич­ную девушку с гус­тыми светло-каштановыми волосами, жившую этажом ниже. Ее отец − полковник Хромых Виталий Васильевич был назна­чен заместите­лем главного военного советника начальника войск связи Вооружен­ных сил Афганистана. Супруга, разумеется, о­п­равилась с ним в Кабул. А поступившая в ВУЗ дочь ос­талась в Союзе.

Ирине только что исполнилось восемнадцать.

Мне давно нравится эта независимая, самостоятельная и очень красивая девушка. Мы неизменно встречаемся во время моих отпус­ков, однако отношения развиваются медленно и осторожно из-за бо­язни случайно разрушить хрупкую, незримую связь. Иногда я вижу и отчетливо понимаю: она с неимоверным трудом вуалирует радость от редких свиданий. Тянусь и я к ней: всякий раз попадая в родной го­род, с невероятным волнением представляю скорую встречу.

Вот и в этот короткий отпуск я чуть не каждый день забегаю к Ирине в гости, приглашаю в кино или на прогулки по осеннему го­роду…

– Скажи, Костя… – подбирает девушка красный кленовый лист; задумавшись, долго его рассматривает. Потом тихо шепчет: – Скажи, там, в Афганистане, очень опасно?

Мы стоим посреди городского парка, на пустынной аллее, сплошь усыпанной опавшей листвой. До конца моего отпуска оста­ются считанные дни, скорое расставание неизбежно…

– Сюда долетают самые жуткие новости, – осторожно обнимаю ее за плечи. И вижу, что вопрос – не праздное человеческое любопыт­ство, не дружеское сопереживание. В нем нечто большее. Ирина бледна и взволнована; пухлые губки подрагивают. Кажется, она го­това расплакаться. Успокаиваю: – На самом же деле все гораздо проще. Обычная служба…

Не знаю, верит ли моим спокойным и даже немного беспечным фразам. Но ее обескураженный вид взволновал меня не меньше. И я решаюсь. Решаюсь признаться в своих чувствах.

Замерев и позабыв о желто-красной кленовой «ладони», она слу­шает…

Вдруг замечаю в ее влажных глазах счастливые искорки. Ира от­вечает на мой робкий поцелуй и шепчет слова любви…

Боже! Я на седьмом небе! Мое чувство взаимно!..

 

 

Отпуск пролетает мгновенно, − я даже не успеваю опомниться.

В об­ратный путь собираюсь с тяжелым сердцем.

Во-первых, мама очень переживает из-за моего пребывания в Аф­ганистане. За минувший год она поседела и сильно сдала. В 13-ой Армии отлично знают о боевых потерях наших войск, знает о них и она.

Во-вторых, теперь в Ровно остается моя любовь. За день до отъ­езда я отважился и на другой экспромт, сказав себе: «Штурмо­вать, так до полной победы!» И предложил Ирине стать моей женой. Она согласилась. Свадьбу решили сыграть после окончания команди­ровки…

В аэропорт приезжаем вчетвером: мама, отец, я и моя не­веста. Погода испортилась и в точности соответствует на­шему дурному на­строению: моросит мелкий дождь, хо­лодный осен­ний ве­тер норо­вит сорвать с головы фуражку.

Ира передает небольшую сумку с какими-то вещами для своих родителей в Кабул. И молчит, не в силах перебороть душащие слезы.

Наступает тягостная минута прощания. Я тяжело вздыхаю, по очереди обнимаю родителей. Подхожу к де­вушке.

Поцеловав ее, шеп­чу на ушко:

− Не грусти, Ирочка. Все будет хорошо. Вот вернусь и…

А при этом думается и другое: «Если вернусь...»

И, не оборачиваясь, стремительно иду к объявленному для по­садки сектору.

 

 

Через сорок минут рейсовый гражданский самолет медленно от­рывается от бетонной полосы и, набирая заданный эшелон, берет курс на юго-восток.

К концу дня планирую до­браться до Ташкента. К утру с любым во­енным «транспортником» мне надлежит прибыть в Кабул. А до­ло­жить командиру эскадрильи о возвращении из профилактория я дол­жен в течение следующих суток.

 

 

Глава четвертая

Афганистан; район джелалабадского аэродрома

Пакистан; учебный лагерь в городке Чаман

Сентябрь 1986 г.

 

Пора отдавать команду расчетам!

Но Гаффар не тропится.

Он ждет. Ждет и наслаждается незабываемыми минутами. Как-никак, сейчас произойдет первое использование «Стингеров» против реального противника. Об этом тоже предупреждал американец.

По рассказам молодого инструктора, ПЗРК поступил на воо­ру­жение в Герма­нию в 1981 году, а ровно через год − в 82-ю воз­душно-десантную ди­визию США. Вторгаясь на Гренаду в ок­тябре 1983 года, американцы имели «Стингеры», но ни разу их не исполь­зовали − ка­кая уж там авиация у жителей небольшого островного го­сударства, почти не имеющего армии?!

И вот, наконец-то, настал момент истины. Момент, в котором бу­квально все зависит от него − от Гаффара.

Выходец из бедной семьи сузил темные глаза, наблюдая за вер­толетами…

Нервы напряжены до предела, ладони судорожно сжаты в ку­лаки. А в памяти, словно кадры из документального фильма мель­кают эпизоды короткой и полной лишений жизни: тяжелая учеба, из­нури­тельная работа инженером гидроэлектростанции, жена и юные сыно­вья; внезапный на­лет боевых вертолетов на душманов, обосновав­шихся в кишлаке. В кишлаке, который он вскоре покинул вместе с остатками небольшого отряда; участие в войне сначала рядовым бой­цом, затем полевым командиром…

Да, ныне он командир группы боевых расчетов современного ПЗРК «Стингер». Три наводчика, уложив на плечи трубы пусковых устройств, ждут именно его команды.

И он готов отомстить русским за смерть своих близких…

Три стрелка ожидали команды Гаффара. Нажать на пусковые скобы они должны были друг за другом − с небольшим интервалом, предварительно выбрав каж­дый свою цель.

Прицеливание и выстрел сложности не представляли. Стрелок устраивал на плече пусковую установку, состоящую из «ложа» и ту­буса с ракетой. Включал в работу электронную систему и производил прицеливание с помощью обычного открытого прицела.

Ракета ПЗРК «Стингер» оснащалась инфра­красной тепловой го­ловкой самонаве­дения, способной поражать низколе­тящие реактив­ные само­леты, даже если они летят точно на стреляющего. Боевая часть ракеты весьма внушительна, а электроника наведения мало вос­приимчива к контр­мерам. Единственная возможность избежать за­хвата «Стинге­ром» твоего воздушного судна − либо находиться слишком высоко для по­ражающих возможностей ракеты, либо от­стреливать противо­ракет­ные ловушки с умопомрачительной часто­той.

В данном случае с восьми приближающихся верто­летов не было отстрелено ни одной тепловой ловушки − вероятно, никто из летчи­ков не подозревал о засаде, устроенной вблизи аэродрома.

Три стрелка в напряжении ожидали команды Гаффара.

Когда ведущий вертолет снизился до высоты двести метров, он крикнул:

− Пуск!

Одна за другой из пусковых установок под дружные выкрики моджахедов «Аллах Акбар» вылетели три ракеты. Две взмыли в небо, третья, не сработав, упала всего в нескольких метрах от расчета.

Две, настигнув свои цели, взорвались. Пораженные вер­толеты, задымив, резко пошли к земле.

И тотчас между номерами огневых расчетов про­изошла дикая потасовка − каждый, спешно переза­ряжая пусковые устройства, хотел выстрелить снова. Гаффару пришлось прикрикнуть на подчиненных. Подейство­вало мгновенно, ибо полевой командир крайне редко выка­зывал эмо­ции и повышал голос. Гораздо чаще он пребывал в невоз­мутимой задумчивости…

Еще две ракеты ушли в воздух. Одна угодила в борт уже падав­шего на летное поле вертолета. Другая, увы, прошла мимо − в счи­танных метрах от вращавшегося винта успевшей произвести посадку «вертушки».

И все-таки победа! Пять выпущенных ракет − две пора­женных цели. Моджахеды торжествовали.

Переполненный восторгом оператор бегал среди своих сопле­менников и пытался снимать происходящее на камеру…

− Собрать тубусы! Разбить неразорвавшуюся ракету! − отдавал четкие ко­манды Гаффар.

В обычном бою использованный после выстрела тубус просто выбра­сывался. Но американский инструктор строго-настрого наказал собрать и возвратить все тубусы на базу.

Во-первых, по со­об­ражениям безопасности − до сего дня «Стин­гер» оставался чрезвы­чайно засекреченным ПЗРК. Во-вторых, эти пустые и ненужные трубки служили доказательством того, что от­правленные на операции отряды действительно произвели выстрелы, а не продали или не спрятали где-нибудь ценное вооружение. И, на­конец, в-третьих, без пустых тубусов заокеанские поставщики не со­глашались воспол­нять бо­еприпасы.

Люди Гаффара послушно исполнили приказы: собрали тубусы и, разбив камнями отказавшую ракету, спрятали ее в приямок, хоро­шенько присыпав светлой почвой.

− Отходим. Живо отходим! − торопил моджахедов командир.

И группа, не потеряв ни единого человека, быстро исчезла в на­правлении ближайшего селения, окрестности которого были испещ­рены тем­ными дырами кяризов.

 

 

Незамедлительной реакции на операцию группы близ джелала­бадского аэродрома со стороны русских не последовало. То ли дейст­вия Гаф­фара были тактически безупречны, то ли спас оперативный отход с позиции с последующим исчезновением в запутанных подзе­мельях.

Лишь через полчаса моджахеды услышали гул разрывов реак­тивных снарядов советских систем залпового огня. Но было поздно − последний воин Аллаха проворно исчез в верти­кальной норе.

В душной прохладе глубоких колодцев Гаффар плани­ровал отси­деться до наступления темноты, а за ночь намере­вался пре­одолеть около сорока километров в сторону ближайшего участка гра­ницы с Пакистаном. В Пакистане его группу ждали представители службы безопасности, и кто-то из американских советников.

Сердце в груди полевого командира еще долго отбивало беше­ный ритм. И вовсе не от быстрого бега, и не от сумасшедшего спуска по узлам уходившей во мрак веревки. А от осознания успешно вы­полненной операции: всего лишь час назад его группа впервые за ис­торию по­следней войны в Афганистане уничтожила новейшим ПЗРК «Стин­гер» два русских вертолета…

 

* * *

 

Обратный путь до афганско-пакистанской границы занял при­мерно столько же времени, что и поход до Джелалабада.

Ночами шли по северному берегу реки Кабул, с восходом солнца прятались и отсыпались либо в горных пещерах, либо среди скудной растительности неширокой поймы. В положенные часы мо­лились, и Аллах, наверное, услышал молитвы − за трое суток отряд ни разу не повстречал противника, ни разу не увидел в небе хищные тела боевых вертолетов.

В ночь на двадцать восьмое сентября незаметно обошли селе­ние Герди, что притулилось на пологом склоне берегового изгиба. А под утро, преодолев высокий перевал, ступили на территорию сопре­дель­ного государства.

«Все, мы в безопасности, − объявив часовой привал, вздохнул полной грудью Гаффар. − До восхода перекусим, восстановим силы. Потом исполним намаз и тронемся в сторону Пешавара…»

На площадке западного пригорода Пешавара их должен был поджидать транс­портный вертолет с офицером службы безопасности Пакистана и с кем-то из бесчисленных американских советников, за­нимавшихся обучением афганцев в лагере близ городка Чаман.

Главное пройти последние тридцать километров и добраться до площадки. А в кабине вертолета можно будет окончательно рассла­биться…

 

 

Слух о двух сбитых советских вертолетах опередил группу. При­землившись неподалеку от военно-учебной базы, и миновав ее охра­няемые ворота, Гаффар оказался в объятиях единоверцев. Моджахе­дов его отряда встретили как нацио­нальных героев. Довольный Мак­картур даже прилюдно похлопал инженера по плечу и тут же повел к главному военному советнику − полковнику лет со­рока пяти.

Тот бросил какую-то писанину, встал из-за массивного стола; снисходительно улыбнулся, обнажив ряд белоснежных зубов, пожал руку. И сказал без перево­дчика − верно знал, что тот владеет англий­ским язы­ком:

− Ты хорошо потрудился Гаффар. Наша разведка подтвердила поражение двух целей над аэродромом Джелалабада.

− Спасибо, полковник, − сдерживая рвавшиеся на­ружу эмоции, отвечал полевой командир.

− Сколько ракет израсходовала группа?

− Всего произвели пять пусков. Но, к сожалению, маршевый дви­гатель одной из ракет не сработал − она упала в трех метрах от опера­тора.

− Вот как? Жаль… Надеюсь, вы уничтожили ее?

− Конечно. Мы не имели специального набора для уничтожения, поэтому мои люди разбили ее камнями и закопали.

Советник удовлетворенно кивнул. Вернувшись за стол, нацепил очки, глянул на какие-то документы и, давая понять, что аудиенция окончена, проговорил:

− Итак, Гаффар, отснятая вашим оператором пленка уже отдана в лабораторию. У вас есть пара часов, чтобы привести себя в порядок, а как только пленку проявят − прошу в просмотровый зал. Нам будет очень интересно послушать комментарии непосредственного испол­нителя…

 

 

Съемка знаменательного события, мягко говоря, не удалась. На небольшом экране мелькали куски светлого неба, ветви кустов и чьи-то ноги, ступавшие по ка­менистой почве; звуковым фоном к беспоря­дочной смене размытых кадров служили отрывистые выкрики душ­манов… Снимая пуски ра­кет, оператор излишне волновался; руки его посто­янно тряслись, да и сам он отчего-то бегал с места на место. Бо­лее или менее успокоиться он сумел лишь, фиксируя на пленку по­следст­вия ракетной атаки: гус­той черный дым, поднимавшийся жир­ными клубами от упавших вер­толетов.

Однако и этого скудного материала вкупе с представленными пустыми тубусами с лихвой хватило для аплодисментов в исполнении маститых американских офицеров. Гаффара опять поздравляли, трясли руку и хлопали по плечу…

 

 

Позднее запись первой результативной атаки ПЗРК «Стингер» показали президенту Рейгану, а тубус от одной из использованных в этой операции ракет пе­редали в качестве сувенира представителям ЦРУ.

Аэродром Джелалабада после потери двух вертолетов закрыли почти на неделю. А когда полеты с него возобновились, тактика совет­ских пилотов кардинально изменилась. Перед посадкой воздуш­ные суда отныне не снижались по прямой и плавной глиссаде. Сни­жение производилось либо в специальных зонах безопасности, после чего «вертушки» подлетали к полосе на предельно-малой высоте; либо по очень крутой спирали над аэродромом. При этом тепловые ловушки в обязательном порядке отстреливались каждые несколько секунд.

 

* * *

 

У Дарвеша оставалось несколько мгновений для выбора, и все же азарт одержал верх.

− Первый расчет − пуск! − громко выкрикнул он, едва истреби­тель набрал метров тридцать-сорок.

Первая ракета ушла над землей в направлении исчезающего над горизонтом самолета.

Несколько томительных секунд ожидания. Все взоры устреми­лись за полосой белого дыма, оставляемой юрким и чрезвычайно бы­стрым снарядом.

Промах.

− Второй, третий расчеты − пуск!! − в бешенстве заорал Дарвеш.

Выстрелы производились на предельной дистанции, реактивный истребитель был уже слишком далеко. И ни одна из трех выпущен­ных ракет цели не достигла…

Под распоровший тишину вой сирены расчеты заученно переза­рядили пусковые устройства и ожидали последующих команд стар­шего.

Три выстрела. Три промаха.

Дарвеш закрыл на секунду глаза, скрипнул в бессильной злобе зу­бами. И отрешенно произнес:

− Собрали тубусы и уходим.

И, повернувшись спиной к аэродрому, широко зашагал меж бес­конечных виноградных шпалер на северо-восток…

 

 

Его группа вернулась почти на неделю позже. Все были из­мож­дены, злы и голодны. И даже без доклада командира и донесений раз­ведки стало ясно: операция в районе кабульского аэродрома про­вали­лась.

После короткого разбора действий отряда, заокеан­ские совет­ники пришли к неутешительному выводу: Дарвеш проявил несдер­жанность и нарушил строгие правила, которые на протяжении дол­гого вре­мени изучал на занятиях и тренировках.

В последний день сентября капитан Маккартур прибыл в кабинет главного военного советника.

Тот был краток:

− Общий результат двух вылазок − неплохой. Восемь пусков − две сбитых цели.

Эдди кивнул. Статистика действительно радовала.

− В целом твоей рабо­той я доволен. Но результат половинчат: ты хорошо натаскал Гаффара, а вот Дарвеш откровенно разочаровал. Если бы ни его промахи, мы могли бы рассчитывать на благосклон­ность далекого начальства. Не так ли?..

Тридцатилетний капитан напряженно молчал. Слова главного советника и его оценка не стали для него неожиданностью.

− Итак, мое решение та­ково, − попыхивая сигарой, процедил тот, − Дарвеш остается в лагере для повторного прохождения учеб­ного цикла. Тебе придется зачислить его в только что набранную группу.

− Но, полковник, он крайне амбициозен! − живо возразил Эдди, − и воспримет это решение как личное оскорбле­ние!..

− А что ты предлагаешь?

− Ну, скажем… − замялся Эдди, − скажем, я мог бы провести с ним несколько инди­видуальных занятий. Повторить основной мате­риал…

− У тебя и так не хватает времени − твои занятия расписаны по­минутно.

Маккартур не сдавался:

− Он чрезвычайно эмо­ционален и вспыль­чив! Ваше решение только усугубит…

− Плевать мне на его характер и темперамент! − неожиданно прорычал советник. − Меня интересуют способы реализации постав­ленной нам за­дачи. Кроме того, Эдди, ты плохо разбираешься в лю­дях.

Молодой американец удивленно вскинул брови. Дескать, с чего вы взяли?! И вообще, при чем тут это?

− Да-да, ты плохо разбираешься в людях, − повторил старший офицер. − Я немало прожил в этой вонючей Азии и от­лично знаю ме­стные нравы. Дарвеш проявил себя слабаком и прова­лил операцию! А для настоящего моджахеда нет ничего более унизи­тельного, чем по­казать сла­бость и оказаться не на первом, а втором или каком-либо другом месте. Уверяю, он выпрыгнет из своих широ­ких штанов и до­кажет товарищам что неудача под Кабулом была слу­чайностью.

− Что ж, посмотрим, − пожал плечами капитан.

Вряд ли полковнику было известно о том негласном соревнова­нии между Гаффаром и Дарвешем, инициатором которого стал капи­тан. Дарвеш проиграл спор и оказался вторым. Или последним. Здесь полковник был прав. А вот на счет реакции амбициозного афганца, по мнению капитана, он здорово ошибался…

Из кабинета Эдди вышел с ухмылкой на постном лице. Он успел неплохо изучить двух лучших курсантов из прошлого набора: инже­нера и бывшего поле­вого коман­дира. Послед­ний и в самом деле обла­дал необуз­данным вспыль­чивым нравом, за­мешанным на непомерных амби­циях.

«Черта-с-два он станет другим − таких людей невозможно пере­делать! Да и незачем переделывать. Их просто нужно использовать, учитывая все нюансы нравов, привычек, темпераментов, − рассуждал Маккартур, направляясь в бар − пропустить стаканчик виски со льдом. − К примеру, Гаффара отправлять на затяжные задания, в ко­торых надлежит неделями сидеть в засадах. А нетерпеливому Дар­вешу поручать операции в окрестностях самых оживленных аэ­родро­мов и аэроузлов, где этому холерику не придется томиться в ожида­нии под­ходящей цели. Пришел, расставил расчеты, произвел пуски и также быстро исчез…»

Однако каково же было удивление капитан, когда через пару дней Дарвеш в хорошем расположении духа прибыл, согласно реше­нию полковника, для повторных трениро­вок во вновь набранную группу. Со спокойной деловитостью он уселся за один из последних столов, достал свой старый конспект, ав­торучку и принялся аккуратно записывать материал за монотонно го­ворившим переводчиком…

 

 

Глава пятая

Афганистан; аэродром Джелалабада

Октябрь 1986 − ноябрь 1987 г.

 

Отпуск пролетает мгновенно, − я даже не успеваю опомниться.

В об­ратный путь собираюсь с тяжелым сердцем.

Во-первых, мама очень переживает из-за моего пребывания в Аф­ганистане. За минувший год она поседела и сильно сдала. В 13-ой Армии отлично знают о боевых потерях наших войск, знает о них и она.

Во-вторых, теперь в Ровно остается моя любовь. За день до отъ­езда я отважился и на другой экспромт, сказав себе: «Штурмо­вать, так до полной победы!» И предложил Ирине стать моей женой. Она согласилась. Свадьбу решили сыграть после окончания команди­ровки…

В аэропорт приезжаем вчетвером: мама, отец, я и моя не­веста. Погода испортилась и в точности соответствует на­шему дурному на­строению: моросит мелкий дождь, хо­лодный осен­ний ве­тер норо­вит сорвать с головы фуражку.

Ира передает небольшую сумку с какими-то вещами для своих родителей в Кабул. И молчит, не в силах перебороть душащие слезы.

Наступает тягостная минута прощания. Я тяжело вздыхаю, по очереди обнимаю родителей. Подхожу к де­вушке.

Поцеловав ее, шеп­чу на ушко:

− Не грусти, Ирочка. Все будет хорошо. Вот вернусь и…

А при этом думается и другое: «Если вернусь...»

И, не оборачиваясь, стремительно иду к объявленному для по­садки сектору… Через сорок минут рейсовый гражданский самолет медленно от­рывается от бетонной полосы и, набирая заданный эше­лон, берет курс на юго-восток.

К концу дня планирую до­браться до Ташкента. К утру с любым во­енным «транспортником» мне надлежит прибыть в Кабул. А до­ло­жить командиру эскадрильи о возвращении из профилактория я дол­жен в течение следующих суток.

 

 

И вот я снова в Кабуле. В Джелалабад, вероятно, отправлюсь на одной из «вось­мерок», ко­торые частенько курсируют меж двух со­седних военных баз. А сейчас сижу в огромной кабине «грузовика» Ил-76, медленно ползущего по рулежной дорожке, и рассмат­риваю в иллюминатор ка­бульский аэродром…

Самый обычный авиационный «улей»: един­ственная, но отлич­ная полоса, длиной бо­лее трех километров; ру­лежки, множество стоянок, терминалы, ангары, модули… С севера аэродром окружают невысокие горы, с южной стороны он граничит с пригородом сто­лицы Афганистана.

Впервые оказавшись над Кабулом полгода назад, мы, затаив ды­хание, смотрели вниз на непривычную глазу картину в светло-песоч­ных тонах. И если аэроузел справедливо было бы сравнить с пчели­ным ульем, то Кабул, безусловно, виделся исполинским муравейни­ком.

В самом городе мне побывать довелось, и впечатление о нем только усилили увиденное с высоты птичьего полета: уходящие в небо минареты; узкие улочки; тысячи глинобитных до­мишек с кро­хотными, огорожен­ными каменными дувалами, двориками; торговые ряды бесконечных базаров. Верблюды, ишаки, лошади, повозки. Пыль, назойливые мухи; неприятные резкие запахи, перебивающие ароматы восточной кухни; шум и выкрики торговцев. И десятки ты­сяч мужчин почти в одинаковой одежде: в пиранах и туммунах – в рубашках и штанах из грубой хлопчатобумажной ткани. Разнообразие касалось лишь головных уборов: чалмы, тюбетейки, цигейковые «пи­рожки»… Женщин на улицах меньше; их однообразная по покрою одежда все-таки отличается хотя бы расцветкой.

Сочные картины из жизни Кабула, будто, волшебным образом переносят вас лет на пятьсот назад, будоражат воображение, волнуют. Однако, уже через минуту, наткнувшись на запруженную «Тойо­тами», «Волгами» и «Мерседесами» улицу, понимаешь: на дворе два­дцатый век. Просто здесь все смешалось в одну кучу − и средневеко­вье, и современность.

Все, хватит глазеть в иллюминатор. Предпоследний этап марш-броска из Европы в Азию закончен. Самолет качнулся и замер на сто­янке, постепенно затихли мощные турбины движков.

Подъем. Я и несколько по­путчиков под­хватываем сумки и уст­ремляемся вслед за бортинжене­ром экипажа к выход­ной двери. Дверь бес­шумно отходит в сторону, внутрь врывается рас­каленный зноем воз­дух. Щурясь от яркого солнца, спускаемся по ко­роткой лесенке…

И вдруг взгляд выхватывает знакомую улыбку − у трапа Ил-76 стоит отец Ирины − полковник Хромых.

Вот так встреча!

− Ну, здравствуй-здравствуй! Возмужал, окреп, товарищ старший лейтенант, − по-отечески тискает он меня в крепких объятиях и тянет к стоящему невдалеке служебному «уазику» с водителем-афган­цем. − Поехали, там супруга моя ждет − уже стол накрыла.

− Виталий Васильевич, я сегодня должен прибыть в Джелала­бад, − осторожно напоминаю старинному отцовскому другу.

− Не волнуйся, доложишь о прибытии вовремя, − успокаивает тот. − Я созвонился с командиром вашего полка и предупредил. Ве­че­ром из Кабула к вам вылетает «восьмерка», вот с ней тебя и от­пра­вим. Го­дится?

− Конечно! − улыбаясь, сажусь я в УАЗ.

Отпуск продляется на несколько часов.

 

 

Автомобиль петляет по пыльным улочкам столицы в сто­рону квартала, где обитают военные советники. Автотранспорта на дорогах мало, зато море пешеходов, велосипедов, вьючных животных. Иногда встреча­ются простенькие мотоциклы, грузовики, старые легковушки. Никаких правил дорожного движения − все передвигаются хаотично − как кому вздумается. На­верное, так принято в любом восточном го­роде.

Виталий Васильевич зажимает коленями автомат водителя, два магазина соединены меж собой этакой улиткой и перемотаны изоля­ционной лентой. Пистолет самого полковника лежит рядом на сиде­нье. Так безопаснее и таковы инструкции передвижения по Кабулу.

Хромых оживленно расспрашивает о до­чери, о моих родителях, о род­ном Ровно и о мирной жизни в Советском Союзе… Я спокойно отве­чаю на его вопросы, стараясь побольше рас­сказать именно об Ирине. Все таки, дочь, родная для него крови­нушка…

− Приехали, − докладывает он минут через двадцать.

Выпрыгиваю из машины, беру вещи и окидываю взгля­дом вполне приличное на фоне скромных домишек пятиэтаж­ное здание советского проекта.

− Да, вот тут и живем, − подталкивает к двери Виталий Василье­вич и со зна­чением добавляет: − Между прочим, в соседях у нас не кто-нибудь, а сам Наджибула. Вон окна его квартиры − во вто­ром этаже…

Дверь открывает мама Ирины − приветливая темноволосая жен­щина. Поцеловав меня (как-никак сын давних и хороших знакомых!), приглашает в зал. В центре большой комнаты уже накрыт стол: отва­рен­ные пельмени, парочка салатов, фрукты. И, конечно, запо­тев­шая бу­тылка рус­ской водки…

Часом позже чета Хромых вдруг вспоминает о сумке, переданной доче­рью из Союза. Торжественно открывают «молнию» и начинают изу­чать содержимое.

− Странно, зачем мне тут еще один свитер? − недоумевает пожи­лой полковник.

Его супруга удивленно вторит, шелестя плотной упаковочной бумагой:

− Два бокала, будто у нас тут нет посуды. Мои шерстяные носки…

Меня разбирает смех, но я изо всех сил сдерживаюсь и вида не подаю. А между тем, мной только что разгадана невинная уловка де­вушки. Вероятно, собирая посы­лочку, она просто хотела, чтобы же­них лишний раз повидался с ее родителями − будущими тещей и тес­тем…

 

* * *

 

На стоянке аэродрома, куда зарулила прилетевшая из Кабула «восьмерка», первым встречает Генка Сечко. Обняв меня и взвалив на плечо тяжелую поклажу, ­ша­гает рядом по направлению к модулям. И засы­пает вопросами: что нового в Союзе? Как дела дома? Чем зани­мался?..

Опять приходиться рассказывать… Почти то же самое, что и ро­дителям Ирины.

Внезапно Генка тормозит.

− А главную новость знаешь?

− Нет, − недоуменно смотрю на него, − откуда же?

− Серьезно, не в курсе?

− Да говори же, черт − чего жилы тянешь?!

− Ха! Костя, нам же капитанов присвоили! На днях зачитали приказ.

− Ого! Отличная новость! − довольно улыбаюсь я и, хитро при­щурившись, интересуюсь: − Небось, последний спирт у инженера вы­просили?

− Отметили, конечно − не без этого! − подмигивает Гена. − А вот технический спирт, признаться, надоел, − и с на­меком похлопывает по сумке: − Водочки привез?

− Привез-привез. Не забыл…

Однокашник заметно веселеет:

− Значит, сегодня устраним недостаток − и твои звездочки «об­моем»…

«Обмоем. Обязательно обмоем», − слышу я тихое позвякивание в такт шагов моего друга. На дне сумки припрятано восемь бутылок на­стоящей русской водки. Она на войне столь же необходима как и бое­припасы. Или медикаменты. Только крепкий алкоголь позволяет пол­ностью расслабиться, позабыть на время осточертевшее напряжение; наконец, просто нормально вы­спаться. Но, увы, здесь с ней напря­женка − приходиться возить аж из Союза. Во-первых, покупать водку у не­которых коллег из транс­портной авиации − жутко до­рого. Во-вторых, приобретать ее роди­мую в дукане − слишком риско­ванно. Ну, а в-третьих, даже в самых критических ситуациях перехо­дить на про­дук­цию родной парфюмер­ной промышленности − как-то не по-офи­цер­ски.

Поэтому и родилось неписанное правило: отправляешься по ка­ким-то делам на родину − изволь прикупить там и привезти товари­щам гостинец в виде двух-трех литров «Русской». А лучше пяти.

 

 

Конец 1986-го года и начало 1987-го сложились удачными в моей судьбе. Спустя несколько недель по возвращении в полк од­нооб­раз­ные во­енные будни с тревогами, с чередой боевых вылетов, с бес­сон­ными ночами разбавило второе приятное событие: командо­ва­ние полка представило мой экипаж к боевым наградам. Слу­чи­лось это по­сле ус­пешного вылета на поражение минометных позиций душманов, регу­лярно об­стреливающих транспорт мирных жителей на трассе Ка­бул-Джелала­бад. А в середине января подоспел приказ Министра обороны СССР о присвоении мне квалификации «Военный летчик первого класса».

Вроде бы, все складывалось как нельзя лучше. Однако существо­вало одно обстоятельство, весьма омрачавшее наше настроение. Этим обстоятельством стали регулярно приходящие в 335-й полк сообще­ния о применении душманами новейших ПЗРК «Стингер».

В полк поочередно наведывались начальник Армейской авиации полковник Григорьев с командующим ВВС 40-й армии. Оба приво­зили с собой закрытый материал о потерях нашей авиации. Вот и в конце октября пожаловало начальство с очередным докладом…

Я сижу в большом классе рядом с Василием Чебуниным − ко­мандиром звена Ми-24 и партор­гом нашей эскадрильи. Василий − ве­зунчик. Несколько раз по его вертолету пускали ракеты из ПЗРК, но безрезультатно. Он либо успе­вал увернуться, либо ракеты проходили в считанных метрах от ма­шины. Не повезло только однажды, когда в полете на предельно-ма­лой высоте поймал остеклением кабины птицу. Обошлось…

В полной тишине и с тоскою в душе мы слушаем о том, что за последние десять месяцев потеряно более полусотни летательных ап­паратов, многие − с экипажами.

Что внезапно отыскались следы сби­того и пропавшего Су-25 − какой-то «дух» пообещал за два миллиона афгани показать, где зарыт самолет или хотя бы принести голову пи­лота. Чтобы скрыть следы ракетной атаки, моджахеды попросту за­копали «сушку» вместе с лет­чиком…

Слушаем о данных аф­ганской разведки. Будто на территории Па­кистана действует более десятка учебных баз по подготовке операто­ров новейших «Стинге­ров».

Внимаем невеселым новостям о намерениях большой банды душманов за­хватить наш аэродром, а потом устроить показательную казнь всех лет­чиков и продержаться здесь не менее трех часов с тем, чтобы запечат­леть свою победу на кинопленку и пе­редать западным телевизионным каналам.

Узнаем о каком-то странном бойце. Тот так спешил на замену, что с района Бараки отправился в Кабул пешком. Не дошел. Труп его обменяли на семь душманских.

Потом нас стращают разгулявшейся эпидемией гепатита…

А в заключении всему летному составу строго-настрого запре­щают брать в полеты тетради, письма и прочие письменные доку­менты.

− А это с чем связано? − хмуро интересуется командир полка Круши­нин.

− Все просто, − отвечает заезжий чин. − В одной из операций офицер потерял блокнот. А через месяц выдержки из него растиражи­ровала западная пресса…

«И почему мы так стесняемся этой пресловутой, западной прессы?.. − с негодованием размышляю по дороге в столовую. − Мы делаем тут нуж­ное для нашего и афганского народа дело, и плевать бы на то, что про нас подумают и скажут на Западе! Они-то не часто оглядываются на нас и счита­ются с нашим мнением!..»

Настроения после таких докладов всегда отвратительное.

 

* * *

 

28-го ноября пятью пусками переносных ракет душманы сбили два экипажа полка: старшего лейтенанта Владимира Ксензова и лейте­нанта Игоря Козловского. Это был как раз тот первый случай, когда советское во­енное руководство официально признало факт примене­ния моджа­хе­дами американского «Стингера»…

Из-за участившихся потерь экипажей во время захода на по­садку, командование части разработало «безопасные» зоны снижения после выполнения полетных заданий. Отныне вертолеты занимали в этих зонах предельно малую высоту и подходили к взлетно-посадочной полосе для выполнения посадки. Какой-то срок данный метод ис­правно ра­ботал, но… «духи» тоже корректировали тактику и приспо­саблива­лись к ме­нявшимся условиям.

Благодаря новой схеме заходов на посадку, «Стингеры» насти­гали наши экипажи гораздо реже, зато участились случаи обстрелов вертолетов из мощ­ного стрелкового оружия. Едва ли не каждый тре­тий привозил про­боины от пуль, а иногда дело заканчивалось и вы­нужденными посад­ками.

Инженер Максимыч в таких случаях молча обходил израненную машину, ка­чал головой и ворчал:

− Пятнадцать дырок… Это еще терпимо. Слава богу, добрый душман вам попался. Или косоглазый…

Вот и получалось: большая высота спасала от стрелкового ору­жия, малая − от ракет «земля-воздух». Приходилось лавировать и вы­бирать наи­меньшее зло.

 

 

Казалось бы, предельно-малая высота, три-пять метров над зем­лей − что в том такого? Научился и летай себе спокойно. Но не все так про­сто, как кажется.

Во-первых, подстилающая поверхность отнюдь не всегда ровная, как стол или соляное озеро. Встречаются на пути и барханы, и горы, и искусственные препятствия. Все это нужно отслеживать и своевре­менно менять траекторию полета, плавно огибая неровности и сохра­няя, таким образом, постоянную истинную высоту.

Во-вторых, полеты чаще всего выполнялись на максимальной скорости − под триста километров в час. И уследить за складками од­нотонной желтоватой почвы на такой скорости крайне сложно.

В-третьих, в полете экипаж обязан следить не только за высотой. Глазом не успеешь моргнуть, как из какой-нибудь неприметной кочки полоснут очередью из ДШК или пустят вслед ракетой. Потому и при­ходилось обоим пилотам вращать головами на все триста шесть­десят, лишь вполглаза посматривая на при­боры.

И, наконец, в-четвертых, в первое время подобные полеты всегда сопровождаются страхом. Особенно в период реальных боевых дей­ствий, когда и впрямь из-за любого валуна или из про­моины против­ник способен долбануть в бочину. То есть срабатывает известная ис­тина: чем бесстрашнее человек, тем меньшую лужу в момент опасно­сти он под собой сделает. На счет лужи, конечно, пре­увеличено, но мысль бесспорна: боятся все, включая безголовых дураков.

Даже те летчики, штурманы и бортовые техники, что прибывали в Афган впервые, были наслышаны о войне и хорошо представляли опасность здешних полетов. Однако реальность превзошла все ожи­дания. Многие из нас читали или слышали про животный страх, на­ивно по­лагая, будто название произошло от слова «животное». Но это оказа­лось не так.

Первые недели войны все шло нормально, он (страх) был обыч­ным, сугубо «мирным», как при каких-то чрезвычайных ситуациях в Союзе. Зато после обстрелов аэродрома, участия в опасных боевых вылетах и особенно после гибели товарищей, случавшейся прямо на наших гла­зах, страх становился животным. Он становился таким, по­тому что возникал в животе, и даже причинял внутренним органам определен­ную боль. В той или иной форме он возникал у большин­ства вы­полнявших сложные боевые задачи, но никто никогда не гово­рил об этом друг с другом. Все отшучивались или просто молчали.

Подобный страх сковывал весь организм и не давал возможности нормально летать. Он запросто мог привести к срыву вылета, и от­части становился неким предвестником гибели.

Изредка появлялся подобный страх и у меня. Но я больше боялся не за себя, а за мать, которая слишком рано поседела; за десятилет­нюю се­стру, боготворящую меня как старшего брата; за любимую не­весту, что с не­терпением ждала моего возвращения. Я мало задумы­вался о собственной жизни, но когда представлял, какие мучения вы­зовет моя смерть у родных и близких − в животе посыпалась та самая боль. В такие минуты, я готов был отдать многое: руку, ногу или поло­вину здоровья, но только бы вернуться в родной город живым. Хотя прекрасно по­нимал: чуду не произойти, по­этому и продолжал летать, перебарывая собст­венную слабость. Душа иной раз трепетала, а я подавлял трепет выработан­ным еще в учи­лище способом. Тогда, в конце первого курса обучения в СВВАУЛ, при выполнении полета в зону на предельно-малой высоте, столк­нувшись с землей, трагически погиб мой семна­дцатилетний товарищ. Нам − курсантам, только что похоронив­шим друга, вскоре опять пришлось летать в ту же зону, с тем же по­летным заданием на пре­дельно-малой высоте. Стиснув зубы, мы проносились мимо места, где закончилась жизнь товарища, и заставляли себя думать об одном: об успешном выполнении задачи.

Слава богу, чувство животного страха быстро проходило. Со стартом любой операции в летчиках словно просыпался азарт охот­ников, заглушавший весь негатив. Особенно такой азарт был силен, когда приходилось мстить за погибших друзей. В та­кие минуты мне и моим коллегам становилось все равно, что с ними бу­дет. Лишь бы уничтожить побольше «духов»!

К сожалению, бывали случаи проявления нашими сослуживцами и страха несколько иного происхождения. Летал в нашей эскадрилье один лысоватый штурман − майор лет тридцати пяти. На первый взгляд, нормальный мужик: интеллигентный, аккуратный, здоровый. Но нормальным и здоровым он был в Боровухе. А стоило приехать в Афган и сде­лать пару боевых вылетов, как захандрил «товарищ» − за­частил по поводу и без повода в санчасть. А уж после гибели первого экипажа его во­обще про­рвало: стал жаловаться на слабое здоровье, геморрой, диа­рею и прочее. Все прекрасно понимали, что понос его прошиб просто от страха. Ведь до Афганистана ему прекрасно слу­жилось в одной из южных стран, где не надо было рисковать жизнью, да к тому же не­плохо платили валютой. А здесь опасно и за гроши. Так и уехал. Не­заметно и с официальной версией «по болезни». Есте­ственно, про­служив в ДРА месяц или два, в Союзе по­лучил все льготы и свиде­тельство интерна­ционалиста.

Наверняка до сих пор стучит себя кула­ком в грудь и травит байки о том, как он храбро сра­жался с «духами»…

 

 

Володя Ксензов с Игорем Козловским выполняли задание по прикрытию группы с десантом. Успешно справившись с задачей, они отстали от основ­ного отряда Ми-8 и приступили к снижению в безо­пасной зоне в два­дцати километрах севернее джелалабадского аэро­дрома. Внезапно на высоте полутора километров экипаж ведущего был сбит двумя пус­ками ПЗРК. Получив команду на покидание вер­толета, оба лет­чика вы­прыгнули с парашютами, но падающий верто­лет еще в воз­духе на­нес им смертельные раны вращающимися вин­тами. Ведомый, защи­щая своих товарищей, сделал несколько боевых заходов, обстре­ливая банду душманов. Расстановка сил сложилась явно не в его пользу − бандиты произвели еще три пуска и серьезно повредили Ми-24. Коз­ловский совершил аварийную посадку и, едва успел с оператором покинуть горящий вертолет, как тот взорвался. До прибытия спасательной группы экипажу пришлось отражать ожес­то­ченные атаки «духов» из стрелкового оружия…

После этого случая руководство 335-го боевого вертолетного полка предприняло от­ветные меры, разработав еще несколько такти­ческих приемов и мар­шрутов захода на посадку. Отныне командиры экипажей могли чаще и самостоятельно менять тактику.

 

* * *

 

О гибели товарищей я узнал в Кабуле − за пару дней до об­стрела Ксензова и Козловского из ПЗРК, мой экипаж откомандировали в сто­лицу Аф­ганистана для освоения нового вида полетов на корректи­ровку артил­лерийского огня. Выбор пал на меня и Мешкова в связи с тем, что еще в Белоруссии нам довелось одним из первых по­летать на специ­ально оборудованных для данной задачи машинах.

Собрались быстро. Из полка уезжали без особенного энтузи­азма: това­рищи чуть не ежедневно совершают боевые вылеты и рис­куют жиз­нями, а нам предстоит учиться. Тоска…

Но расстраивались недолго. Во-первых, довелось позаниматься практикой: в общей сложности выполнили десять исследовательских полетов для реаль­ной корректировки огня. Каждый полет разбирался отдельно и под­вергался детальному анализу одним из высокопостав­ленных офице­ров управления ракетных войск и артиллерии Карпе­нюком Анато­лием Яковлевичем.

А, во-вторых, наука грамотно и точно корректировать артилле­рийский и ракетный огонь могла и впрямь когда-нибудь сгодиться. Забегая вперед, признаюсь: настанет в моей жизни момент, когда я с огромной благодарностью вспомню эти бес­ценные занятия. Пройдет всего не­сколько месяцев, и отработанные в Ка­буле навыки спасут жизнь мне и еще полутора де­сяткам человек.

По результатам учебных полетов Карпенюк подготовил решение вышестоящего командования о том, чтобы в следующем − 1987 году, организовать специальные курсы для подготовки летчиков, выпол­няющих полеты на корректировку огня артиллерии. Инструкторами было решено назначить меня и штурмана звена Мешкова. А в каче­стве специалистов по теории определили педагогов-артиллери­стов из Ленинградской военной академии…

 

 

Часть третья

Знакомство со «Стингером»

 

Пролог

Афганистан

Зима 1987 г.

 

Слухи о массированной американской помощи афганским мод­жахедам давно ползли среди ограниченного советского контингента. Однако первое реальное подтверждение они получили лишь в начале осени 1985 года. Тогда в районе Кандагара нашим спецназом была устроена хитрая засада, и в одну из ночей бойцы с помощью прибо­ров ночного видения засекли несколько осторожно передвигающихся по пустыне джипов.

Бой случился коротким − через десять минут машины го­рели. А утром в одном из уничтоженных автомобилей спецназовцы обнару­жили уцелевший толстый портфель. В нем оказались личные вещи, документы и записные книжки гражданина США Торнтона, по­гиб­шего в ночной перестрелке.

На первый взгляд, вроде бы, заурядное событие.

Но, во-первых, политическое ру­ководство СССР сразу ухвати­лось за данный факт и поспешило обна­родовать образец «типичного империалистического вмешательства во внутренние дела других го­сударств». В данном случае − в дела Афгани­стана.

Во-вторых, американец прибыл в эти края отнюдь не ради созер­цания мест­ных красот и достопримечательностей. По некоторым кос­венным данным он явился с секретной миссией для полу­чения круп­ной де­нежной суммы за поставленное душманам оружие. И это обес­покоило не меньше вмешательства проклятых империали­стов, так как объемы поставок вооружений моджахедам через Иран и Пакистан увеличи­вались устрашающими темпами. Стоило группе десантников или звену бое­вых вертолетов уничтожить груженый караван на одной тропе, как разведка докладывала о нарушении границы очередным караваном в другом месте. В результате в начале 1986 года на пресе­чение подоб­ных акций были отвлечены огромные силы мобильных спецпод­разде­лений и ударной авиации.

На какой-то срок это возымело действие − количество идущего с востока оружия заметно сократилось. Но вскоре лидеры оппозиции выработали хитрый прием, позволяющий снизить потери драгоцен­ного груза и живой силы. Раньше караван пересекал границу и в том же составе практически без остановки продолжал движение вглубь страны на расстояние до пятисот кило­метров. И чем дольше он нахо­дился в пути, тем стремительнее воз­растали шансы его обнаружения и унич­тожения. Теперь же, про­ведя караван через границу, моджа­хеды по­спешно его разгружали и в те­чение суток передавали «товар» пред­ставителям различных воору­женных группировок. Таким обра­зом, от точки разгрузки в короткое время расходились веером десятки не­больших караванов, засечь ко­торые советской разведке и хадов­ским агентам (ХАД − афганская служба контрразведки, − примечание авторов) было гораздо труднее.

Но и этот тактический прием просуществовал недолго. В ответ спецназ и штурмовая авиация начали практиковать налеты на базовые районы исламских партизан и приграничные кишлаки, в которых час­тенько останавливались для разгрузки караваны. Налеты стали весьма ре­зультативным средством и по эффективности уступали только за­сад­ным действиям. Так за два ян­варских дня джелалабадская бригада спецназа уничтожила базовый район на стыке уездов Гошта и Мух­мандара в провинции Нангархар.

Разумеется, задача недопущения на афганскую территорию гру­женых оружием караванов была в начале 1986 года приоритетной. Однако, инструктируя командиров разведывательных и спецназов­ских групп перед отбытием на очередные рейды к границе, командо­вание 40-й Армии все чаще и настойчивее напоминало о необходимо­сти захвата одного или нескольких экземпляров новейшего американ­ского ПЗРК «Стингер». При этом генералы не скупились на обещания щедро наградить того, кто первым доставит им столь вожделенный трофей.

Выполнить это сложное задание удалось только спустя десять месяцев…

 

* * *

 

Данная операция спецназа ГРУ до сих пор считается одной из самых значимых и удачных в истории Афганской войны. Зи­мой 1987 благодаря четкому взаимодействию летчиков Армейской авиации и отряда спецназа под руководством майора Сер­геева и старшего лей­тенанта Ковтуна, удалось захватить экземпляр новейшего в то время американского переносного зенитно-ракетного комплекса «Стингер».

Евгений Сергеев − заместитель командира батальона 7-го отряда спецназа и Владимир Ковтун − заместитель командира 2-й роты этого же отряда летели с двадцатью бойцами и с досмотровой группой в сто­рону Мельтанайского ущелья. Задание было простым: устроив за­саду, по­щипать там обнаглевших «духов». Оба офицера находились в грузо­вой ка­бине ведущей «восьмерки»: майор Сергеев скучал за пу­леметом на месте борт-стрелка (ни одной живой души на земле за время полета!); старший лейтенант Ковтун дремал на откид­ном сиде­нье, привалившись плечом к перегородке пилотской кабины.

При подходе к ущелью на грунтовке под заснеженными верши­нами гор пилоты заметили трех мото­циклистов. Зная, что на мото­циклах по аф­ганским пустыням гоняют исключительно душманы, летчики и Сергеев, не раздумывая, одновременно открыли огонь.

Мотоциклисты останови­лись и через несколько секунд воздух прочертили две ракеты, выпущенные из зенитных комплексов. Лет­чики грамотно выполнили противоракетный маневр, после чего «восьмерки» пошли на посадку, а пара Ми-24 взялась прикрывать вы­садку спецназа с воздуха.

Не смотря на то, что на соседней возвышенности − в километре от мотоциклистов находилась еще одна группа моджахедов, бой на склоне горы получился скоротечным. Большую часть «духов» поло­жили сразу, других добивали между делом, когда те раз­бегались кто куда. Один − с какой-то трубой в правой и с кейсом в левой руке, ока­зался самым прытким − мчался под горку, словно спринтер на москов­ской олимпиаде в восьмидесятом.

Сергеев в этот момент отвлекся на преследование неприятеля в другом направлении, потому Ковтуну пришлось догонять афганца едва ли не в одиночку. Сократить дистанцию до резвого «духа» не по­уча­лось, и тут, вспомнив о вертолетчиках, старлей заорал в «ро­машку»:

− Мужики! Один уходит на запад! Видите?

− Видим. Сейчас тормознем, − отвечал ведущий группы Ми-24.

− Только не упустите, и не расщепляйте на атомы! Портфель у него в руке болтается − навер­няка какие-то документы!..

− Ну, это уж как получиться, − хохотнул кто-то из летчиков. И уже серьезно добавил: − Ладно, постараемся…

«Двадцатьчетверки» взяли беглеца в круг и стали палить перед ним короткими очередями. Тот поначалу шугался: резко менял на­правление и скорость бега, останавливался и прыгал в стороны. По­том понял: убивать его явно не хотят. И снова пус­тился во весь опор, предварительно шарахнув по «вертушкам» из американской вин­товки.

− Сука… − процедил Ковтун и, присев на правое колено, поднял автомат.

Для мастера спорта по стрельбе попасть в убегавшую цель с двухсот метров − задача не из сложных. Сделав глубокий вдох и вы­дох, он успокоил руки, прицелился и плавно нажал на спусковой крючок.

Пуля догнала душмана точно в затылок.

Подбежав к поверженному противнику, офицер махнул рукой летчикам: готово, он мой!

Первым делом схватил портфель, щелкнул замком, заглянул внутрь… Кипа каких-то непонятных бумаг на английском языке. И только после этого обратил внимание на ва­лявшуюся рядом странную трубу.

− Явно не гранатомет, − прошептал он, рассматривая находку.

Английские, американские и наши ПЗРК имели схожий вид. Ан­тенное устройство этого находилось в сложенном положении, и все же мелькнула шальная мысль: «А вдруг «Стингер»! Кстати, и в нас не по­пали, верно, потому, что не успели подготовиться, развернуть ан­тенну. По сути, били на вскидку − как из гранатомета…»

Изучать находки времени не было. Вокруг изредка посвистывали пули − оставшиеся в живых и рассредоточенные по склону моджа­хеды продолжали огрызаться. Схватив трубу с кейсом, Ковтун бро­сился к транспортной «восьмерке».

Сергеев уже находился возле вертолета. Глянув на трофей, рав­нодушно поинтересовался:

− Что за хрень?

− ПЗРК, − задыхаясь, отвечал старший лейтенант.

Тот удивленно надломил бровь, бегло осмотрел комплекс. Оты­скав сбоку табличку с маркировкой, прочитал надписи на английском языке. И вдруг расцвел:

− Володька, это же… Ты же припер «Стингер»! Ты понимаешь, что мы добыли «Стингер»?!

 

 

После окончания боя рядовые спецназовцы быстро собрали ору­жие и документы убитых воинов Аллаха. Рядом с грунтовкой обна­ружили два пустых тубу­са от ракет. Нашли и брошенный мотоцикл, к сиденью которого был привязан завер­нутый в одеяло дополнитель­ный заряд.

Одного раненного «духа» решили взять с собой − должна же раз­ведка допросить и разузнать: кто такие, где у кого раздобыли «Стин­геры», куда направлялись?.. Вколов ему промедол, чтоб не ску­лил по дороге, загрузили в кабину.

«Вертушка» взлетела и взяла обратный курс на Кандагар…

Уже в полете Сергеев с Ковтуном вдруг вспомнили о кейсе. От­крыв его и наскоро изучив бумаги, обалдели: в руках они держали полную техническую документацию по «Стин­геру». В ней имелись все данные, начиная от адресов изготовителей и поставщиков в Шта­тах, и закан­чивая детальной инструкцией по использованию.

Радости спецназовцев и летчиков не было предела.

А вот генеральские обещания по поводу золотых «Звезд Героев» так и ос­тались пустыми словесами. Да, поначалу поднялась шумная оптими­стичная волна: поздравляли, фотографировали, выводили из строя и трясли руки… К высшим наградам решили представлять аж четверых: Ковтуна, Сергеева, Соболева − командира группы вертоле­тов и сержанта из досмотровой группы. Сергеева даже срочно с «поч­товиком» отправили в Москву…

И вдруг в газете «Известия» выходит статья. Дескать, доблест­ным афганским войскам наконец-то удалось захватить ПЗРК «Стин­гер». И дата за­хвата в точности совпадает с операцией нашего спец­наза. Уже тогда закралось подозрение о каком-то подвохе.

Когда Сергеев вернулся, друзья изумленно спросили:

− А где ж твоя «Звезда»? Ведь обещали!..

Тот усмехнулся:

− Да какая «Звезда»!.. На мне, оказывается, до сих пор висит партвзыскание. Хорошо хоть две недели дали отдохнуть. Повидался с семьей…

Отпуском, короче, наградили. Дали отоспаться за то, что раздо­был бесценный экземпляр новейшего оружия и сохранил жизнь сот­ням советских летчиков.

В общем, ходили слухи, будто несколько начальников «схлопо­тали» за добытый «Стингер» высокие награды. А для простых армей­ских работяг вся шумиха закончилась скромно: сержант полу­чил ор­ден «Красного Знамени», остальных же по­просту прокинули…

 

 

Глава первая

Турция; Стамбул

Пакистан; учебный лагерь в городке Чаман

Афганистан

Сентябрь 1986 − март 1987 г.

 

Из кабинета Эдди вышел с ухмылкой на постном лице. Он успел неплохо изучить двух лучших курсантов из прошлого набора: инже­нера и бывшего поле­вого коман­дира. Послед­ний и в самом деле обла­дал необуз­данным вспыль­чивым нравом, за­мешанным на непомерных амби­циях.

«Черта-с-два он станет другим − таких людей невозможно пере­делать! Да и незачем переделывать. Их просто нужно использовать, учитывая все нюансы нравов, привычек, темпераментов, − рассуждал Маккартур, направляясь в бар − пропустить стаканчик виски со льдом. − К примеру, Гаффара отправлять на затяжные задания, в ко­торых надлежит неделями сидеть в засадах. А нетерпеливому Дар­вешу поручать операции в окрестностях самых оживленных аэ­родро­мов и аэроузлов, где этому холерику не придется томиться в ожида­нии под­ходящей цели. Пришел, расставил расчеты, произвел пуски и также быстро исчез…»

Однако каково же было удивление капитан, когда через пару дней Дарвеш в хорошем расположении духа прибыл, согласно реше­нию полковника, для повторных трениро­вок во вновь набранную группу. Со спокойной деловитостью он уселся за один из последних столов, достал свой старый конспект, ав­торучку и принялся аккуратно записывать материал за монотонно го­ворившим переводчиком.

В итоге Дарвешу сошла с рук громкая неудача в первой опера­ции. Повторив курс обучения, он вновь был назначен старшим группы и отправлен с тремя расчетами ПЗРК в Афганистан…

 

 

Съемка знаменательного события − первой успешной атаки «Стингеров» в боевых условиях, мягко говоря, не удалась. На не­большом экране мелькали куски светлого неба, ветви кустов и чьи-то ноги, ступавшие по ка­менистой почве; звуковым фоном к беспоря­дочной смене размытых кадров служили отрывистые выкрики душ­манов… Снимая пуски ра­кет, оператор излишне волновался; руки его посто­янно тряслись, да и сам он отчего-то бегал с места на место. Бо­лее или менее успокоиться он сумел лишь, фиксируя на пленку по­следст­вия ракетной атаки: гус­той черный дым, поднимавшийся жир­ными клубами от упавших вер­толетов.

Однако и этого скудного материала вкупе с представленными пустыми тубусами с лихвой хватило для аплодисментов в исполнении маститых американских офицеров. Гаффара опять поздравляли, трясли руку и хлопали по плечу…

Около двух недель после возвращения из района джелалабад­ского аэродрома Гаффар провел на учебной базе у городка Чаман. Для начала хорошенько отмылся, поел отменно приготовленной го­рячей пищи и выспался. По­том со­ставлял письмен­ные отчеты, рисо­вал подробные схемы распо­ложения пусковых рас­четов возле аэро­дрома, делился приобретенным опытом с молодыми кур­сантами но­вого набора. И с нетерпением ждал окончания нудной штабной ра­боты…

Да, он по праву считал себя практиком. Потому страстно желал поскорее набрать отряд единоверцев, получить от американских со­юзников пусковые установки с ракетами и вернуться в родные афган­ские горы.

Однако военное руководство смотрело на его ближайшее буду­щее по-другому. В середине октября удачливого полевого командира вызвал в Стамбул генерал Ахтар.

Бывший инженер отправился в Турцию вме­сте с го­товившим его к операции американским инструктором. Как выяснилось, роль капи­тана свелась к короткому разговору с Ахтаром, в конце которого он представил ему Гаффара и незаметно отбыл в не­известном направле­нии.

Один из лидеров оппозиции тепло встретил героя недавних со­бытий: угостил знатным ужином и наградил именным оружием. А потом уст­роил ему нечто вроде продолжительного отпуска: поселил в роскош­ном отеле − в но­мере с видом на Босфор; приставил двух вы­школен­ных и молчаливых охранников; оплатил углубленное обсле­дование в одной из лучших частных клиник турецкой столицы.

Отсыпаясь, объедаясь, часами глазея в экран телевизора и просто бездельничая, Гаффар провел в мирном и беззаботном Стамбуле около двух месяцев.

− Успеешь, − неизменно поглаживая бороду, заходился Ахтар мелким дребезжащим смешком, когда мод­жахед, не выдерживая ис­пытания «райской жизнью», наве­дывался в гене­ральскую резиденцию и умолял отпустить на родину. − Вскоре тебе предстоит очень тяже­лая работа. А пока отды­хай, наби­райся сил, ле­чись…

Эти фразы ненадолго успокаивали. Значит, не зря он здесь про­хлаж­дается.

Проходило несколько дней, и полевой командир опять чувство­вал щемящую сердце тоску, опять оказывался во власти депрессии…

Но заслуженный генерал слов на ветер не бросал − в конце де­кабря в номере отеля внезапно поя­вился Эдди Маккартур. Стреми­тельно прошагав через полумрак роскошного холла, он пожал руку вставшему навстречу инженеру, и сухо обмолвился:

− Собирайся, Гаффар − твой отпуск закончен. В аэропорту нас ждет самолет.

 

 

В аэропорт добирались на представительском автомобиле Ах­тара. Зная неразговорчивость американца, Гаффар ни о чем не спра­шивал. Зачем? Капитан сам расскажет о том, что сочтет нуж­ным. Не сейчас, так позже − в учебном лагере.

Тот сидел, закинув ногу на ногу, смачно затягивался сига­ретой и выпускал дым тонкой струйкой в щель приопущенного тонирован­ного стекла. Поглядывая на бурлящий восточный город, он снисхо­ди­тельно улыбался. Потом, затушив окурок в пепель­нице, задумчиво произнес:

− Между прочим, твой коллега Дарвеш восстановил свою репу­тацию.

Афганец равнодушно пожал плечами. Дескать, какое мне до этого дело?..

− Да-да, − продолжал Эдди, − вскоре после твоего отъезда он не­плохо сдал экзамены за повторный курс обучения, за что его по­ощ­рили: отправили во главе отряда на задание в район севернее Дже­ла­лабада.

− Неужели Аллах наконец-то даровал ему терпение?

− Представь, да − Дарвеш справился с собой. Месяц назад − в конце ноября, группа подстерегла звено ударных Ми-24 и произвела пять пусков. В результате атаки две воздушные цели уничтожены.

− И попадания были кем-то подтверждены?

Американец криво усмехнулся:

− Я сам принимал участие в этой операции.

Это меняло дело.

Внешне Гаффар оставался невозмутимым, однако внутри эмоции перехлестывали через край. Новость не обрадовала и не огорчила. Скорее подстегнула. Конечно, его личное достиже­ние «весило» по­больше, ведь он добился такого же резуль­тата, действуя самостоя­тельно − без участия заокеанских наставни­ков. Тем не менее, что-то больно сдавило грудь…

Нет, ни зависть, ни ревность к чужим успехам инженера никогда не му­чили. Скорее, мучил стыл или отчаяние. Единоверцы занима­ются на­стоящим делом: рискуя жизнями, подбираются к хорошо ох­раняемым военным базам, подкарауливают и сбивают русские верто­леты… Даже такие как нерадивый, пустоголовый Дарвешь. А он… Он почти три месяца пролеживал бока на широкой и мягкой кровати уютного номера, ел за троих, купался в бассейне, млел от прикосно­вений массажисток и бездумно смотрел развлекательные каналы.

− Я отлично отдохнул и подлечился в Стамбуле. Могу снова идти караванными тропами в Афганистан: к аэродромам Джелала­бада, Ка­була, Кандагара… Куда прикажете! − вдруг с жаром загово­рил он. За­тем подозрительно покосился на сотрудника ЦРУ: − Надеюсь, меня не станут держать в Чамане в каче­стве преподавателя или… музей­ного экспоната?

− Успокойся. Не станут. Скоро ты отправишься на очень важное задание.

− Когда? − с надеждой спросил афганец.

− Скоро. Очень скоро…

Маккартур замолчал, отвернувшись к окну. Через минуту, веро­ятно осознав, что не стоит скрывать от проверенного полевого коман­дира суть предстоящего задания, приоткрыл карты:

− Ты отправишься на свободную охоту. Тебе дадут в подчинение большой от­ряд, три переносных комплекса с де­сятью дополни­тель­ными зарядами к каждому. Обеспечат стрелковым ору­жием, бое­при­пасами, современной связью, медикаментами, про­довольствием. Что на это скажешь? Та­кой перспективой доволен?

− Еще как! Это же совсем другое дело!! − расцвел инженер в до­вольной улыбке. И вдруг озаботился: − А что означает «свободная охота»?

− Группе не назовут определенных целей, не ограничат в сроках исполнения. Мы обозначим лишь время возвращения группы и поста­вим единственную задача: уничтожить как можно больше русских самоле­тов и вертолетов. Ясно?

Гаффар заерзал на кожаном сиденье, наверное, впервые проявляя в присутствии сотрудника ЦРУ нетерпение:

− Конечно, ясно. Когда назначен старт операции?

− Об этом позже, − невозмутимо перебил американец. − Мы приехали…

Не снижая скорости, машина промчалась мимо охраны, скучаю­щей у открытых ворот аэропорта, пронеслась вдоль длинного ряда пасса­жирских лайнеров и, резко подвернув вправо, замерла у не­большого реактивного самолета.

 

* * *

 

Как ни торопился бывший инженер приступить к реальному делу, как ни горел желанием поскорее оказаться в родных краях, а в учебном лагере близ городка Чаман предстояло задержаться еще на неделю.

Во-первых, по приказу того же Маккартура, он каждый день по нескольку часов потел на небольшом стадионе и в спортзале − сгонял набранный за отпуск лишний вес.

Во-вторых, стоило ос­вежить память и заново повторить кое-что из инструкций по тактике и боевому применению ПЗРК…

Наконец, восьмого января 1987 года его желание ока­заться на родной земле Афганистана осуществилось: большой отряд в составе восьмиде­сяти пяти бойцов, успешно перешел границу в районе селе­ния Герди и отправился на обещанную Маккартуром «свободную охоту». Зону для этой охоты отвели весьма и весьма обширную: се­веро-восток провин­ции Нангар­хар, юго-восток провинции Кунар и юг про­винции Лаг­ман.

Тактику Гаффар избрал старую: шли ночами, дабы мно­гочислен­ный отряд не попался на глаза вертолетчикам или агентам из ХАДа. Днями прятались в расщелинах, в лесистых распадках близ извили­стой реки или в пещерах, что в изобилии встречались по скло­нам ущелий. Через двое суток пути прибыли в окрестности горного киш­лака Мангваль, расположенного в сорока километрах к се­веро-вос­току от Джелалабада. В одном из ущелий инженер приказал оста­но­виться и, осмотрев найденное для засады местечко, умело рас­ста­вил пусковые расчеты и рассредоточил на подступах к разбитому ла­герю не­сколько дозорных групп.

Наступило томительное ожидание…

 

 

Около полудня 12 января со стороны Асадабада (административ­ный центр провинции Кунар, − примечание авторов) появились че­тыре вертолета: два транс­портных Ми-8 и два боевых Ми-24.

Гаффар поспешил скомандо­вать:

− Расчетам приготовиться к пускам!

Когда дистанция стала оптимальной, в небо взметнулись хвосты трех выпущенных ракет.

Первая прошла в десятке метров от «восьмерки».

Вторая взорвалась рядом с другой, отчего та качнулась, но про­должила полет.

Зато третья влетела точно в брюхо хищной и ненавистной «два­дцатьчетверки». За ней тотчас потянулся шлейф черного дыма; ма­шина накренилась и резко пошла на снижение.

Отличное начало свободной охоты!

− Первая группа прикрытия! − прокричал Гаффар, заметив над вершиной хребта белые купола парашютов. − Уничтожить экипаж! Расчетам приготовится к повторному пуску!..

Два десятка моджахедов, занимавших позицию почти у вер­шины, открыли огонь по летчикам.

Операторы спешно перезаряжали пусковые установки, пока уце­левший боевой вертолет не лег на боевой курс для атаки.

«Успеют? − мельком глянул командир на часы. − Этого мы по­пробуем завалить, но до джелалабадского аэродрома меньше сорока километров. Скоро сюда примчится еще несколько боевых «верту­шек». Очень скоро. И тогда улизнуть без больших потерь не полу­чится».

И, не пожелав рисковать отрядом, равно как и дальнейшей «сво­бодной охотой», он отдал приказ отходить. Всем, кроме группы при­крытия, что вела огонь по пилотам на вершине.

Забрав пустые тубусы и замаскировав следы своего пребывания в ущелье, моджахеды поспешили покинуть зону ракетных пусков. Ко­мандир повел группу в сторону развалин старого кишлака. Находясь приблизительно на середине спуска, он услышал гул спешивших на помощь атакованным шурави боевых «вертушек».

«Вовремя мы ушли! − подумал инженер, подгоняя своих людей. − Задержись минут на пять и… ничего бы от нас не осталось. Сейчас начнут сыпать ракетами…»

Разрушенное селе­ние ютилось возле русла реки: северный берег − бесконечные горные складки; южный − широкая полоса сплошных делянок с кривыми по­лосками леса. Удобная местность, где, при слу­чае, можно раство­риться или хотя бы до темноты рассредоточить от­ряд.

Да, отряд покинул позицию своевременно − спустя десять-двена­дцать минут к тому месту, куда спустились на парашютах летчики, примчалась целая эскадрилья боевых вертолетов. Под массированный ракетный об­стрел попала оставленная на вершине хребта малочис­ленная группа. И вряд ли кто-нибудь из них уцелел.

Людей было жаль но, к берегу реки Гаффар подходил в неплохом располо­жении духа. Отдавал приказы, он осмысленно и не­укосни­тельно следовал инструкциям Маккартура.

Ведь на занятиях тот не уставал твердить:

− Запомните первейшую истину: мертвые пилоты представляют в любой войне самую огромную ценность. Их намного сложнее заме­нить, чем воздушные суда…

Поэтому инженер не чувствовал вины за смерть единоверцев. Это настоящая война и каждый из тех, кто сейчас шел рядом, внут­ренне обязан себя готовить к смерти.

«Да, мы потеряли двадцать человек, но это не критичная потеря для такого многочисленного отряда, − размышлял он, изредка огля­дываясь и осматривая небо над перевалом. − Зато удалось унич­то­жить цель и сохранить расчеты для следующих засад…»

 

* * *

 

Следующая засада стала такой же удачной.

Умный, исполненный осторожности Гаффар, уходя от возмож­ного преследова­ния после ракетных пусков в окрестностях кишлака Мангваль, за две ночи преодолел с группой более восьмидесяти ки­лометров.

Ранним утром третьего дня он оказался за пределами очер­ченной капитаном Маккартуром зоны действий. Это не смутило афганца.

«Ну и что с того? − рассуждал он, подбираясь к оживленной ав­тотрассе «Кабул-Джелалабад». − Здесь нас никто искать не будет; от­сидимся, отдохнем и вернемся в одну из трех провинций…»

Отдохнуть довелось ровно шесть часов. В половине третьего ин­женера раз­будил заместитель − молодой Хаккани.

− Очнись, Гаффар! − долго тряс он его за плечо.

− Что?.. Что случилось? − зажмурился тот от яркого солнца.

− «Вертушки» летят. Слышишь?

− Слышу. Зачем разбудил? Здесь опасно атаковать − шурави слиш­ком близко.

− Но она почти без прикрытия! − азартно настаивал подчинен­ный.

Командир окончательно проснулся, тряхнул головой и, подняв­шись на ноги, посмотрел в небо.

Пара боевых Ми-24 действительно ушла далеко вперед, ото­рвавшись от медленно ползущей транспортной «восьмерки» кило­метра на три.

− Где расчеты? − спросил командир.

− На местах.

− Хорошо. Передай: пусть приготовятся к пускам. Пропустим Ми-8 и уда­рим вслед…

Две ракеты ушли к пролетевшему над головами душманов верто­лету. Одна долбанула точно в борт, отчего тот загорелся и камнем пошел вниз. Вторая прошмыгнула мимо.

К сожалению, выбросив­шихся с парашютами летчиков добить на земле не получилось − Гаф­фар счел эту затею слишком опасной и приказал уходить на северо-восток…

 

 

А вот третьего успеха пришлось ждать очень долго. Целых три не­дели группа курсировала по глухим районам провинций или, обос­но­вавшись на заснеженных склонах, торчала в засадах.

Тщетно. Где-то вдали за вершинами гор пролетали «вертушки» или на большой высоте проносились истребители, а в зоне досягаемо­сти «Стинге­ров» так и не появилось ни одной воздушной цели.

Наконец, пятого февраля им повезло. Находясь в девяноста ки­лометрах восточнее Баграма, удалось подкараулить русский штурмо­вик Су-25. Произвели три пуска, и одна из ракет достигла цели. При этом летчик ката­пультироваться не успел − самолет шел низко и сразу после попада­ния «Стингера» в хвостовую часть врезался в кру­той склон…

Потом последовал еще более затяжной период в ожидании удачи.

Про­валы или потери группу, слава Аллаху, не преследовали − опытный полевой коман­дир по­напрасну не рисковал, людей под пули и неуправляемые ра­кеты не подставлял. Просто месяц болтались по горам и ущельям: устраивали засады; меняли дислокацию и снова дежурили, расставляя расчеты и пристально вглядываясь в небо; из­редка заходили в отда­ленные кишлаки за провизией, потому как свои припасы заканчива­лись…

Следующая ракета ушла в небо лишь десятого марта.

В этот день они вновь находились за пределами отведенного рай­она − в восточной части провинции Кабул. Заместитель Гаффара Хаккани был родом из селения Суруби − крупного по здеш­ним мер­кам кишлака, расположенного на берегу огромного во­дохра­нилища и неподалеку от разрушенной электростанции. Четве­рым моджахедам из отряда требовалась медицинская помощь, ос­тальным не мешало передохнуть и восстановить силы. На вопрос Гаффара ка­ково отно­шение местных жителей к Джихаду, Хаккани лишь улыб­нулся и, хитро прищурившись, поведал:

− Из нашей деревни ушло на войну больше ста моджахедов; де­вять стали полевыми командирами. Здесь каждая семья ненавидит демо­кратов и русских.

Лагерь разбили на краю пересохшего русла − к юго-западу от киш­лака. Больных накануне ночью переправили в один из окраинных до­мов − за них Гаффар уже не беспокоился. Все было обыденно, ни­что не предвещало тревог и волне­ний. Часть отряда колдовала у кост­ров − готовили горячую пищу, кто-то чистил оружие, большинство вои­нов отдыхали…

И вдруг вдали, над грядой сопок послышался знакомый звук авиационных реактивных двигателей.

Помимо четырех круглосуточных дозоров, расставленных по пе­риметру лагеря, на боевом дежурстве находился и один из трех пус­ковых рас­четов ПЗРК. Подобной практике учил американский на­ставник, к этому изо дня в день приучал подчиненных Гаффар.

«А почему бы их не атаковать?» − подумал он, ко­гда две чер­ные точки на горизонте приобрели узнаваемые контуры советских МиГ-23. И, не раздумывая, инженер подал условный знак старшему рас­чета.

Пара шла на километровой высоте на небольшом удалении от пересохшего русла. Резко снижаясь, пилоты выполняли какой-то сложный ма­невр.

Стрелок произвел выстрел вдогон, и через пять секунд ракета нашла свою цель…

Жаль было покидать спокойное местечко, где обосновались всего десяток часов назад. Но прозорливый Гаффар оставался верен своим принципам. Да и бойцы, привыкшие за два месяца к тактике коман­дира и оценившие его осторожность, торопливо собирались в до­рогу…

 

 

Глава вторая

Афганистан; район джелалабадского аэродрома

Декабрь 1986 − апрель 1987 г.

 

Наука грамотно и точно корректировать артилле­рийский и ра­кетный огонь могла и впрямь когда-нибудь сгодиться. Забегая вперед, признаюсь: настанет в моей жизни момент, когда я с огромной благо­дарностью вспомню эти бес­ценные занятия. Пройдет всего не­сколько месяцев, и отработанные в Ка­буле навыки спасут жизнь мне и еще полутора де­сяткам человек…

Из Кабула в Джелалабад мы со штурманом вернулись в конце осени. Погода испортилась; испепеляющий зной сменился холодным ветром, надолго принесшим с гор серую промозглую облачность.

Как и предыдущие месяцы, декабрь не радовал сводками из рай­онов боевых дейст­вий. Вначале «духи» обстреляли «Стингерами» Су-25 и Ан-12, но, к сча­стью, все самолеты благополучно вернулись на базы. 27-го де­кабря в районе населенного пункта Бараки на высоте около шести ты­сяч мет­ров был сбит транспортный Ан-26. Весь эки­паж, кроме борт­механика, успел покинуть горящий самолет.

А в середине января случилась беда с моим однокашником Алек­сандром Селивановым. Парой Ми-24 он прикрывал два Ми-8, перево­зивших раненных в Асадабаде солдат. До аэродрома назначения ос­та­валось не бо­лее тридцати километров − всего-то и надо было пере­ва­лить вы­сокий хребет. И именно над хребтом, когда истинная вы­сота не пре­вышала сотни метров, под брюхом машины Александра взо­рвался «Стингер». Ракета попала в нижний топливный бак под гру­зо­вой ка­биной. Раз­дался мощный взрыв, от которого сразу погиб бор­то­вой техник. Се­ливанова от взрывной волны спасла толстая броне­спинка кресла, од­нако огонь ворвался и в его кабину. Руки и лицо ко­мандира горели.

Он крикнул уцелевшему оператору:

− Прыгай!

И попытался аварийно отстрелить дверь кабины.

Поврежденные пиропатроны не сработали.

Кое-как, горящими руками он открыл ее и вывалился за борт. Вынужденное покидание вертолета происхо­дило на высоте семиде­сяти метров. Парашюты лет­чиков мгно­венно открылись автоматиче­ски и уже через три секунды оба кати­лись по склону хребта.

Остаться в живых после попадания «Стин­гера» − поло­вина удач­ного исхода. Другая половина состояла в том, чтобы от­биться от на­седавших душманов и дождаться группы спасе­ния.

И летчики отбивались, используя стрелковое оружие и несколько гранат…

Подоспевшие «вертушки» дали три залпа по окру­жавшим скло­нам и отбросили «духов» в ущелье. А когда товарищи забирали сби­тый экипаж, то невольно ужаснулись, обнаружив на раскаленном авто­мате обгоревшую кожу рук Александра.

Оператор же от­делался в той истории со­жженным чу­бом, не­большими ожогами и потерянной крос­совкой…

Подлечив в течение двух месяцев лицо и руки, Александр Сели­ванов вновь выполнял боевые задачи. Родина оценила его заслуги в этой командировке тремя боевыми орденами.

После такого хамского обстрела наших вертолетов и гибели со­служивца − бортового техника, командование полка решило органи­зовать операцию воз­мездия. В район падения борта Селиванова выле­тели два звена − в «восьмерках» расположились десантники, а «два­дцать чет­верки» прикрывали их высадку.

Душманы встретили группу ожесточенным огнем: одна за другой в небо взмыли пять ракет из переносных комплексов, воздух распо­роли пулеметные трассы.

Тщетно. Энергично маневрируя, боевые «вертушки» подавили огневые точки, а транспортные успешно высадили десант. Ну а те бы­стро сделали свое дело: большую часть противника рассеяли по бес­конечным склонам, кого-то добили, кого-то взяли в плен. Уйти уда­лось лишь двум десяткам.

Через пару дней из разведывательных источников летчики полка узнали, что в этой операции был тяжело ранен лидер Исламской Пар­тии Афганистана Гульбуддин Хекматиар. Он находился в попавшей под огонь наших бортов группе, потому-то его единомыш­ленники так отчаянно и сопротивлялись. Хекматиар надолго выбыл из рядов ак­тивной оппозиции и проходил курс лечения в Пакистане…

 

* * *

 

Утром четвертого января в полк пришла телеграмма из Ставки Южного направления. В срочной депеше мне и Валерию Мешкову предписывалось убыть в Чирчик в качестве инструкторов по обуче­нию групп экипажей Ми-24 полетам на корректировку огня артилле­рии.

Убыть, так убыть. Привычно покидали вещи в сумки, переоде­лись и отправились на стоянку, где готовилась к вылету «восьмерка». Вече­ром ока­зались в Кабуле, оттуда на следующий день самолетом выле­тели в Ташкент; из Ташкента до Чирчика доехали автобусом.

Занятия начались сходу − как только прибыли педагоги из Ле­нинграда и первые пятнадцать обучаемых экипажей. Подготовка про­ходила на базе Чирчикского центра Армейской авиации, которым ру­ководил уважаемый всеми летчиками Борис Алексеевич Воробьев (впоследст­вии генерал-майор, Герой России; погиб при испытании вертолета Ка-50 в 2000 году, − примечание авторов).

Сначала «переменный состав» терзали преподаватели. По завер­шении теоретического курса летчики сдали зачеты и приступили к выполнению завершающей фазы − полетам на корректировку огня артиллерии. Эти фаза обучения целиком проистекала под моим и Ва­леркиным руководством.

Все экипажи успешно освоили программу и разъехались по бое­вым частям. Отныне в каждом полку Армейской авиации 40-й Армии имелось по два экипажа подготовленных к данному виду полетов.

А мы со штурманом поспешили вернуться в Джелалабад. Однако летать довелось не скоро − погодка этой зимой выдалась отвра­ти­тельной и не баловала пого­жими деньками…

 

 

Весь февраль за окнами бушевал «афганец», то швыряя в деревян­ные панели модулей песок, то сотрясая хлипкие сооружения могучими ударами плотного морозного воздуха.

В марте погодные условия улучшились, летать стали чаще. Эки­пажи боевых вертолетов опять ежедневно рыскали по пустыням и ущельям в поис­ках караванов с оружием. Приблизительно этим же занимались и на­земные войска, применяя, разумеется, сугубо свои тактические ухищ­рения.

Девятого марта, после долгого и утомительного дежурства в за­саде, удача, наконец, подмигнула разведчикам 1-го Отдельного ба­тальона спецназа − на тропе показался большой бандитский ка­раван. Рассредоточенные по склонам бойцы пропустили боевое охра­нение и открыли огонь по бесконечной цепочке верблюдов и лоша­дей. Услы­шав стрельбу и спохватившись, охранение повернуло назад. Завязался жестокий бой.

Силы были неравными, у пехотинцев появились убитые и ранен­ные. И то­гда командование батальона решило эвакуировать разведчи­ков верто­летами и добить душманов с воздуха.

Группу вертолетов во главе с майором Прохоровым подняли по тревоге. Пара Ми-8 и пара Ми-24 для прикрытия подошли к назна­ченному району, когда солнце коснулось западного горизонта. Транс­порт­ники производили посадку в сложнейших условиях, ориентиру­ясь по специально зажженным для них кострам и выпущенным сиг­нальным ракетам. По экипажам велся сильнейший огонь.

В это время «двадцатьчетверки» моего звена барражировали над районом и поражали вскрытые цели из бортового оружия…

Отстрелявшись в очередном заходе и резко отворачивая в сто­рону, мой экипаж замечает в расщелине меж валунов скопление лю­дей и вьючных животных. «Еще одна цель, − отмечаю я, запоми­ная ориен­тиры. − Лишь бы не потерять ее в сумерках! Последний за­ход. Больше не успеть − быстро темнеет…»

И верно, выполнив разворот и снова заняв боевой курс, я вдруг понимаю, что потерял намеченную цель. Небо отсвечивает и пылает красноватым заревом, а все, что находится ниже линии горизонта, то­нет в темной дымке. С неве­роятным трудом нахожу в серой мгле вы­бранные минутой ра­нее ориентиры…

Вот тут-то и пригодились отрабатываемые в патрульных полетах навыки. Мелкими и неприметными движениями ручки управления я подвожу перекрестье прицела под скопление «духов», делаю нужные поправку и уп­реждение. И мягко нажимаю на боевую кнопку.

С десяток НАРов послушно срываются из под пилонов и уно­сятся к цели. Через несколько секунд расщелина тонет в облаке огня, дыма и пыли…

«Восьмерки» благополучно эвакуировали батальонную засаду. Домой мы воз­вра­щаемся уже ночью − под зажигавшимися над горами яркими южными звездами.

А спустя пару дней офицеры-спецназовцы рас­ска­зали, что тем последним залпом мне удалось точно на­крыть расчет ПЗРК. «Духи» зарядили пусковое устройство и готови­лись к пуску по моему ата­кующему Ми-24.

Я опередил их на одно мгновение…

 

* * *

 

В конце марта звено временно распалось: два экипажа убыли в Союз для отдыха в профи­лактории, а ведомый Андрей Гряз­нов вне­запно заболел. Оставшись в одиночестве, мы с Валерой Мешковым выпол­няли раз­личные боевые задачи, но чаще летали ведомым эки­пажем у командира эскадри­льи.

День четвертого апреля выдался тяжелым. Утром нам при­шлось слетать в паре с комэском на поиск и уничтожение кара­вана, за­тем я выполнил восемь полетов для проверки молодых летчи­ков-опера­то­ров… Казалось, на этом напряженная суматоха закон­чится; все уже исподволь поглядывали на часы и ждали ужина.

И вдруг ближе к ве­черу − где-то в половине четвертого, километ­рах в пятнадцати к за­паду от аэродрома под­нимается высо­кий столб чер­ного дыма.

«Похоже, что-то серьезное!» − решаю я, когда нас вместе с майо­ром Прохоровым срочно вызывают на КП. Там уже дожидаются два ко­мандира транспортных «восьме­рок» с группой спецназа. Задачу ста­вит командир полка в присутст­вии на­чальника Армейской авиации 40-й армии полковника Григорь­ева.

Вскоре с его слов выясняется: при выполнении бомбометания упал и сго­рел Ми-24, пилотируемый моим земляком Павлом Винни­ком. Версия о причинах происшествия у командования вырисовыва­ется следующая: при сбросе 250-килограммовой бомбы с предельно-малой высоты (50 метров, − примечание авторов), она взрывается не как положено с за­держкой в сорок секунд, а сразу − под фюзеляжем, в результате чего вертолет сильно повреж­дает оскол­ками; на борту на­чинается пожар. Од­нако двигатели и система управле­ния работают исправно, что позволило бы экипажу произвести посадку. Но, веро­ятно, молодой командир экипажа слегка расте­рялся, промедлил и произвел аварий­ную посадку не на ближайшей пло­щадке, а через не­сколько минут − пролетев около трех километров. Драгоцен­ное время было упущено: дверь командира не отстрелива­лась, ма­шина горела, и начинали рваться боеприпасы. В результате выскочить и спастись по­сле посадки успел только летчик-оператор. Помочь поги­бающему ко­мандиру он не смог.

Сразу после падения вертолета в этот район отправили группу спасения − забрать выживших членов экипажа. Затем для пат­рулиро­вания туда примчался небольшой отряд в составе двух БМД и десятка де­сантников. Теперь же экипажам транспортных Ми-8 стави­лась за­дача перебросить к месту катастрофы командование полка, на­чаль­ника Армейской авиации и забрать тело погибшего Павла.

Нам с Прохоро­вым надлежало прикрывать «восьмерки» с воз­духа.

 

 

Взлетаем в обычном порядке: первыми отрываются от бетонки Ми-8, за ними − мы. Полет группы не занимает много вре­мени − Па­вел Винник погиб всего в двенадцати километрах от аэро­дрома.

«Восьмерки» садятся рядом с чадящими останками винтокрылой машины; двигателей не выключают. Мы с комэском отходим не­много в сторону. Барражируя на высоте тридцати метров, глазеем по сторо­нам, выискивая «духов» и изредка постреливаем. Скорее для остра­стки, чем для дела, потому как неприятеля не видно.

Прошло четверть часа.

Патрулируя воздушное пространство над опасным районом, я не имею визуального контакта с про­тивни­ком. Похоже, не имеет его и Прохоров. Мы выпускаем серии по две-три ракеты или посылаем ко­роткие очереди из пушек по тем точкам, координаты которых назы­вает по радио командир отряда десант­ников. Но отсутствие моджахе­дов отчасти успокаивает и рассла­бляет. Тем более что вер­сия про­изошедшей катастрофы вполне «мирная».

Казалось, еще немного, еще две-три минуты и транспортники, забрав высокопоставленных пассажиров и тело погибшего летчика, пойдут на базу.

«Жаль Пашу. Чертовски жаль!.. Но «духи» здесь, похоже, не при чем», − успеваю я подумать, прежде чем слева по борту что-то ярко вспыхивает. Мгновение спустя, оглушают два сильнейший хлопка, слившихся почти воедино. Вертолет резко шарахает в противополож­ную сторону.

Тотчас оживает речевой информатор, спокойным женским голо­сом извещая экипаж о постигших несчастьях:

− «Борт «44», пожар». «Борт «44», опасная вибрация левого дви­гателя», «Борт «44», выключи левый двигатель»…

Я на долю секунды теряюсь. В памяти, точно старая черно-бе­лая хроника, беспорядочно мелькают «кадры» из короткой жизни: родной город, мать с отцом, Ирина…

Из оцепенения выводит истошный вопль Валерки:

− Пэ-зэ-эр-ка-а-а!..

Мозг тут же включается и работает с невероятной скоростью, а руки и ноги послушно исполняют его команды.

Быстро оцениваю ситуацию и выбираю место для по­садки. А в тече­ние следующих двух-трех секунд инстинктивно уменьшаю ре­жим двигателей и, резко погасив поступательную скорость, присту­паю к снижению. За­тем дублирую включение системы пожаротуше­ния, сбрасываю бомбы и ракеты на «невзрыв», выпускаю шасси.

− Валерка, смотри в оба! − кричу по самолетному переговорному устройству. − Нет ли поблизости «духов».

У самой земли отстреливаю дверь для аварийного покидания и до­кладываю в эфир:

− Я «340-й», произвожу вынужденную посадку.

Все. Шасси вертолета мягко касаются земли.

Осталось выключить двигатели, обесточить бортовую сеть, за­тормозить колеса, забрать оружие и покинуть борт.

Срабатывает эффект хорошей натренированности: делаю это практически одновременно, выпрыгиваю из ка­бины и отбегаю метров на тридцать.

Стоим, озираясь по сторонам − не бегут ли к нам бородатые дяди. Я справа от вертолета, Валера − слева. Вертолет все еще катится под уклон к неглу­бокому ов­ражку, несущий винт замеляет вращение…

Мы в волнении наблюдаем за машиной: успеет ли она остано­виться?

Покачиваясь и не­хотя под­чиняясь включенным тормо­зам, тяже­лая «двадцатьчетверка» останавливается…

 

 

Как показали позже результаты дешифрирования параметров по­лета, посадку мы произвели через семь секунд после поражения вер­толета ракетами «Стингер». Больше других подобной шустрости удив­лялся я сам.

− Надо же, как сильно напугали летчика!.. − отшучивался я по этому поводу.

* * *

 

Бегло осматриваем вертолет и обнаруживаем многочис­лен­ные повреждения по левому борту: ЭВУ (экранирующе-выхлопное уст­ройство, − примечание авторов) изуро­довано осколками; у лопаток последней ступени свободной тур­бины двигателя вырваны куски ме­талла. Это означает, что еще несколько секунд ра­боты, и движок из-за нарушения балансировки разнесло бы в клочья. В таком случае разле­тавшиеся на чудовищной скорости лопатки турбин могли бы вывести из строя правый двигатель. А что еще хуже − запросто убить и нас с Мешковым.

Весь левый борт походит на дуршлаг, тяги несу­щего винта в не­кото­рых местах прожжены осколками ракет насквозь, в ло­пастях зияют дыры, по обшивке течет топливо и масло… Однако наиболее важные узлы и системы, благодаря наруж­ной броне, не по­страдали, что и по­зволило произвести благополуч­ную посадку.

Товарищи, конечно же, слышали фразы нашего рече­вого инфор­матора (голос речевого информатора автоматически передается в эфир, − примечание авторов), слышали и мой доклад о вынужден­ной по­садке. Поэтому скоро к пологому склону подлетает транспорт­ный вертолет, пилоти­руемый капитаном Хоревым.

Мы бежим к севшей в полусотне метров «восьмерке». Но не тут-то было − в дверном проеме появляется борттехник и почему-то не пускает в ка­бину. Спрыгнув на землю, он растопыривает ручищи-ло­паты и тянет обратно − к нашей машине.

− Ты что, обалдел?! − лезут наши глаза на лоб.

− Пошли-пошли! − старается тот переорать шум турбин и, пока­зывает го­товый к съемке фотоаппарат. − Сейчас быстренько запечат­лею вас на фоне дыры в борту − потом спасибо скажете!..

«Фото-сессия» длится ровно минуту. Затем Ми-8 плавно отры­вает колеса от каменистой почвы и, маневрируя на малой высоте, куда-то несется.

Череда резких поворотов, посадок, коротких подлетов… Лишь минут через пять мы частично отходим от шока и начинаем смотреть по сторонам.

− Куда мы чешем? Почему не идем на базу? − интересуюсь я у техника.

− А-а… тут такая карусель завертелась! − безнадежно машет тот рукой. − Пока вы си­дели, Прохоров выписывал кульбиты над «зелен­кой», что под Черной Горой и лупил по расчетам ПЗРК. До сих пор лупит…

− По каким расчетам?! − опять удивляемся мы. − Внизу же ни­кого не было!

− Ага! А «Стингером» вас кто шибанул? На то они и «духи» − так прячутся меж камней и в лесочках, что ни хрена не увидишь. В общем, по ко­мэску тоже пульнули четырьмя ракетами.

− Четырьмя?! − шепчу я и с надеждой спрашиваю: − Не задели?

− Ха! Но он же прожженный черт − уходил в сторону солнца и использовал активные помехи.

− Слава богу…

− Ни разу не задели. Все ракеты разорвались рядом. Садитесь за пулемет − вон они, суки!

Только теперь мы замечаем мечущихся в редкой растительности «духов». Я тотчас устраиваюсь у открытой двери, передергиваю за­твор пулемета; Валерка присаживается рядом в гото­вности подавать ленту… И мы настолько увлекаемся интенсивной стрельбой по непри­ятелю, что разок едва не срезаем вертолет сво­его же командира эс­кадрильи.

Наконец, КП полка приходит в себя и дает команду на прекраще­ние жуткой круговерти.

Смотрю на часы. После взлета моего экипажа с джелала­бад­ского аэродрома прошло чуть больше тридцати минут…

 

 

Ми-8 садится где-то посреди обширного плоскогорья − непода­леку от места гибели Павла Винника. Спус­каюсь по трапу из гру­зовой ка­бины и, понурив голову, иду к коман­диру полка докладывать о про­исшествии и уточнять дальнейшую за­дачу.

Подполковник Крушинин и начальник Армейской авиации молча хо­дят вокруг почерневших останков вертолета Павла. Оба выгля­дят не самым лучшим образом: посеревшие от бессонных ночей лица, впалые щеки, темные круги под глазами.

Увидев меня, Крушинин не реа­гирует. Лишь устало бросает:

− Ты что здесь делаешь, Шипачев?

− Сбили, товарищ подполковник, − тихо отвечаю я.

Мысли того, вероятно, крутятся вокруг Винника.

− Знаю. А ты-то что здесь делаешь?

Приходиться повторить неприятную и режущую слух фразу:

− Сбили меня, товарищ подполковник.

− Да что тут у вас творится? − внезапно вскипает полковник Гри­горьев, до которого сразу доходит смысл моего доклада. − Одного сбили, дру­гого, блять, сбили! Не полк, а сплошной бардак!..

Пока начальство объясняется меж собой, я спешу ретиро­ваться поближе к «восьмерке» Володи Хорева. В такие минуты глаза коман­дованию лучше не мозолить. Доложить − доложил, а дальше пусть думают сами. На то они и носят большие звезды на погонах.

Забравшись в грузовую ка­бину, плюхаюсь на откидное сиденье.

− Ну что? − с кислой миной вопрошает штурман.

Я тяжко вздыхаю, вытирая платком мокрую шею:

− Хер их знает… Но готовиться, Валера, надо к худшему. Пола­гаю, достанется нам по са­мые гланды. Под горячую-то руку…

Пару минут наше воображение еще полнится сумасшедшей че­ре­дой недавно пе­режитых событий.

Еще бы! Прямое попадание двух «Стингеров»; оглушительный двойной взрыв по левому борту, от которого до сих пор в башке зву­чит «малиновый звон»; лихора­дочное мига­ние красных сигнальных табло, издеватель­ски спокойный голос бор­товой «мадам»; и вынуж­денная посадка на подвернувшуюся ров­ную пло­щадку, выполненная в сумасшедшем темпе. Не мудрено, что перевоз­буждение и натянутые нервы не по­зволяют нам со спокойной рассу­дительностью обозначить причины сего происшествия, а также пред­положить его последствия. Мы про­сто не понимаем его объективной сущности и не думаем о том, что на нашем месте мог оказаться любой другой экипаж. И ка­кое-то время мучительно посасывает «под ло­жечкой» при мысли о вариантах на­казания…

Однако на полу грузовой кабины − прямо перед нами, лежит обуглившееся бронекресло с останками командира экипажа Павла Винника. Взгляду просто некуда деться − он постоянно натыкается на то, что час назад было живым: дышало, мыслило, разговаривало, улыбалось…

Поэтому вскоре все мысли­мые и немыслимые кары земных на­чальников нам кажутся су­щей безделицей в сравнении с тем, что могло бы произойти, отнесись к нам судьба чуть менее благо­склонно…

 

 

Глава третья

Афганистан; район джелалабадского аэродрома

Пакистан; учебный лагерь в городке Чаман

Апрель 1987 г.

 

Лагерь разбили на краю пересохшего русла − к юго-западу от киш­лака. Больных накануне ночью переправили в один из окраинных до­мов − за них Гаффар уже не беспокоился. Все было обыденно, ни­что не предвещало тревог и волне­ний. Часть отряда колдовала у кост­ров − готовили горячую пищу, кто-то чистил оружие, большинство вои­нов отдыхали… И вдруг вдали, над грядой сопок послышался зна­комый звук авиационных реактивных двигателей.

Помимо четырех круглосуточных дозоров, расставленных по пе­риметру лагеря, на боевом дежурстве находился и один из трех пус­ковых рас­четов ПЗРК. Подобной практике учил американский на­ставник, к этому изо дня в день приучал подчиненных Гаффар.

«А почему бы их не атаковать?» − подумал он, ко­гда две чер­ные точки на горизонте приобрели узнаваемые контуры советских МиГ-23. Самолеты шли на километровой высоте на небольшом удалении от пересохшего русла. Резко снижаясь, пилоты выполняли какой-то сложный ма­невр.

Бывший инженер, не раздумывая, подал условный знак старшему расчета. Стрелок произвел выстрел вдогон, и через пять секунд ракета нашла свою цель…

Жаль было покидать спокойное местечко, где обосновались всего десяток часов назад. Но прозорливый Гаффар оставался верен своим принципам. Да и бойцы, привыкшие за два месяца к тактике коман­дира и оценившие его осторожность, торопливо собирались в до­рогу…

И он опять улизнул. Сумел своевременно увести свой многочис­ленный отряд из опас­ного района. Вернее, ставшего опасным сразу после падения сбитого ра­кетным ударом советского истребителя МиГ-23. Буквально через два­дцать минут над местом его падения кружили боевые вертолеты, а еще через полчаса из транс­портных «вертушек» высаживались под­разделения десантников.

Двадцать минут − отличная фора для тех, кто знает каждую ла­зейку в горах; кто умеет незаметно и стремительно перемещаться по выжженным склонам. Потому и ушли, не потеряв ни единого чело­века. И вновь череда бесконечных, утомительных переходов; ночевки под от­крытым небом; отвратительный могильный холод темных пе­щер и порывистый пронизывающий ветер…

В конце марта Гаффар дал своим людям небольшое послабление с тем, чтобы встретить Новый − 1365 год. Разбили возле трех пещер лагерь, приготовили плов. Наелись, отоспались…

Гаффар останавливался для от­дыха и разбивал лагерь в безопас­ных укромных местах не более чем на два-три дня. Стоило его подчи­ненным сбросить с плеч опостылевшие ранцы, как он тотчас отправ­лял в раз­ные стороны по паре разведчиков: изучить при­легающую местность, собрать информацию о ближай­ших селениях, выбрать из нескольких дорог самую безопасную − по которой пред­стоит в ско­ром времени пройти всей группе. Но для встречи нового года по му­сульманскому календарю сделал исключение − отряд обосновался у трех пещер на четыре дня…

Никто из подчиненных не роптал на строгость. Его авторитет, как гра­мотного и осмотрительного полевого командира, за два месяца стал не­прере­каем. К тому же инженер никогда не пользовался своим ис­клю­чи­тельным поло­жением: спал на такой же тонкой подстилке из верб­люжьей шерсти, питался теми же скудными припасами из общего котла, на маршах тащил на спине стандартный ранец натовского об­разца битком набитый боеприпа­сами…

В часы отдыха он оставался молчаливым и замкнутым, подолгу сидел у костра и задумчиво глядел на взлетавшие искры. Лишь из­редка отвечал на вопросы молодого Хаккани или сам о чем-то спра­шивал у него. Наверное, молодой человек чем-то напоминал ему старшего сына. По крайней мере, он ни разу не повысил на него го­лос, ни разу не отчитал за промахи.

Да, Хаккани был единственным воином в отряде, с которым Гаффар с удовольствием общался. Что, впрочем, никогда не улуч­шало его мрач­ного настроения…

 

 

В середине семидесятых ему посчастливилось окончить один из технических факультетов ка­бульского университета. Молодого и по­дающего немалые надежды инженера без проблем приняли на ра­боту на старую гидроэлектростанцию в Сароби. Через полтора года он же­нился на юной красавице из ближайшего городка; вскоре один за дру­гим ро­дились двое сыновей. А в семьдесят восьмом грянула Апрель­ская революция.

Началась война. ГЭС останови­лась; вышки, что удерживали рас­ходя­щиеся во все стороны линии элек­тропередач, были взорваны.

− Странно, − удивлялся тогда Гаффар, − неужели то электриче­ство, что давала станция ближайшим городам и селениям провинции, как-то влияет на исход горячего спора за власть!..

Наступили тяжелые времена.

С полгода Гаффар не уезжал, надеялся: вот-вот люди опомнятся, братоубийственная бойня закончится, и его знания пригодятся для восстановления разрушенного хозяйства. Но… ничего не менялось. Напротив, с каждым месяцем становилось все хуже. Порой за день ему удавалось раздобыть лишь горсть кукурузной муки, которой хва­тало, чтобы испечь две крохотные лепешки для растущих мальчишек.

Когда стало совсем невмоготу, инженер перебрался с семьей к родителям − в далекое горное се­ление Та­тар, затерявшееся средь го­лых холмов северной провинции Саманган. Туда война почти не до­катывалась, и люди жили привычной жизнью. Не жировали, но и го­лода не случалось.

Так и зажили большой семьей: пасли скот, распахивали неболь­шие делянки на склонах, собирали посланный Аллахом урожай…

Гаффар мало интересовался полити­кой и причинами той нераз­берихи, что воцарилась в стране; путался в на­званиях партий, созна­тельно не принимал чью-либо сторону и не собирался брать в руки оружия. Он лишь мечтал о мире и скорейшем заверше­нии этого безу­мия, чтобы вер­нуться на свою электростанцию и спокойно работать как прежде.

Однако ровно четыре года назад − такой же холодной зимой во­семьдесят третьего, с гор спустилась большая группа неизвестных людей. Вначале сельчан обуял страх: все пришлые были вооружены, в обор­ванной и грязной одежде. Потом успокоились, осмелели − ко­мандир партизанского от­ряда оказался дальним родственником од­ного из ме­стных старейшин; моджа­хеды вели себя тихо, к жи­телям деревни от­носились уважительно…

А через три дня в небе вдруг появились крылатые вертолеты, по­хожие на грозных горных орлов. Видимо, они искали этот вооружен­ный отряд и летели на небольшой высоте вдоль реки, несущей свои быстрые воды на север. Таких быстрых, красивых и в то же время хищных машин Гаффару раньше видеть не доводилось. Кто управлял боевыми машинами − афганцы или русские − он не знал до сих пор. Да и не было нужды уточнять второстепен­ные де­тали. В от­вет на бес­порядочную стрельбу гостивших в селе моджахедов, верто­леты сде­лали с десяток заходов и почти полностью унич­тожили гор­ную дере­веньку…

Так в одночасье Гаффар лишился всей семьи: пре­старелых роди­телей, двух сыновей, жены.

С наскоро перебинтованной головой он похоронил родственни­ков и навсегда покинул горное село Татар с уцелевшими остатками моджахедов. Тогда, впав в отчаяние, он внезапно понял: ему все равно, куда и с кем идти…

Так и ока­зался в партизанском отряде. Позже записался в партию Гуль­беддина Хекматияра, а спустя два года за проявленную отвагу был назначен полевым командиром.

Он часто вспоминал тот злополучный день. Последний день жизни его близких. Особенно тяжело становилось в зимнее время, ко­гда на горных склонах лежал снег, а по ущельям зловеще растекались рокот вертолетных двигателей с дробным звуком молотивших воздух лопастей. В такие мгновения он готов был за­ткнуть ладонями уши, чтоб не слышать криков умирающей жены и израненных детей, явст­венно доносившихся из бездонных глубин его памяти…

 

* * *

 

Как бы там ни было, а операция под громким названием «сво­бодная охота» развивалась успешно. Да, отряд скитался по го­рам и ущельям более двух месяцев. Но эти скитания давали вполне опреде­ленные плоды: уничтожено четыре воздушных цели при мини­маль­ных потерях. Из Пакистана Гаффар пришел во главе восьмиде­сяти пяти человек, а к середине февраля группа умень­шилась на три­дцать воинов. Не такой уж плохой результат, учитывая, что обозна­ченные для охоты провинции кишели военными базами противника и отря­дами хадовцев.

Инженер выходил на связь с руководством учеб­ной базы городка Чаман еженедельно. Проводились корот­кие сеансы и после каждой удачной атаки. Рацию на кроткое время включали ночью − так было безопаснее. К тому же, закончив лако­ничные эфирные переговоры, группа спешно покидала засвеченное место…

Вздохнув, полевой командир привычным движением ладоней ог­ладил бороду; с сожалением глянул на затухавший костер и тяжело поднялся. Пора было наведаться в окрестности джелалабдского аэро­дрома. Оттуда «вертушки» взлетали и уходили на задания чуть не ка­ждый день.

Там наверняка охота получит результативное продол­же­ние…

 

 

К аэродрому сумели осторожно подобраться в начале апреля. Разместились в шести километрах от юго-западной окраины города − в длинном ле­сочке между руслом неширокой реки и развалинами ста­рого кишлака. На протяжении трех дней расчеты находились в пол­ной боевой го­товно­сти и частенько провожали взглядами мед­ленно перемещав­шиеся над горизонтом точки. Но до пусков дело не дохо­дило − верто­леты курсировали далековато.

Четвертого апреля над аэродромом весь день кружили ненавист­ные Ми-24, невдалеке слышались разрывы, словно русские кого-то долго и настойчиво бомбили. И вдруг часам к четырем дня дозорные посты доложили: к западу от лагеря что-то сильно горит.

Гаффар поднялся на небольшую возвышенность и увидел взмет­нувшийся к небу огромный столб черного дыма.

− Я заметил, как в ту сторону, прижимаясь к плоскогорью, про­шла группа вертоле­тов, − подсказал командиру молодой Хаккани.

С минуту инженер пребывал в задумчивости, прикидывая все­возможные варианты. Отведенный на свободную охоту срок истекал через неделю, и страсть как хотелось напоследок уничтожить еще одну воздушную цель.

От лагеря до чадившего пожарища было недалеко − не более де­сяти километров. Сложность состояла в другом: впе­реди простира­лось плоскогорье без естествен­ных укрытий − ни больших рельефных складок, ни растительности. В другое время он не­пременно сделал бы с отрядом крюк − обошел бы откры­тую мест­ность. Или дождался бы ночи…

Но сейчас дорога каж­дая минута.

И он решил рискнуть.

Часы показывали пятнадцать пятьдесят. План Гаффара строился на том, что светлого времени оставалось немного: пока отряд добе­рется до пожарища, пока подстережет в засаде удобную цель, пока русские очухаются и сообщат на аэродром… Там подоспеет темнота, частенько спасающая от атак боевых «вертушек». А по ночам рус­ские летали редко.

 

 

Через час, соблюдая меры предосторожности, группа взошла в реденький лесочек, что соединялся ближе к Черной Горе со сплошной растительность поймы.

Гаффар нашел невысокий холм, с которого просматривалось по­жа­рище. Огонь потух; да и поднимавшийся дым стал почти прозра­ч­ным. На плоскогорье, перед полосой «зеленки», догорали останки бое­вого верто­лета.

«По всей вероятности, упал из-за неисправности, − предположил инженер, внимательно изучив местность сквозь мощную оптику аме­риканского бинокля. − Во­круг никого, подмога задерживается. Если бы его сбил кто-то из на­ших, здесь уже все бы перепахали раке­тами!..»

И резко обернулся к Хаккани:

− Передай расчетам: пусть рассредоточатся по лесочку и гото­вятся к пускам. Сейчас прилетят шурави.

Первой к упавшей «вертушке» подоспела поисково-спасательная группа: два Ми-8 и два Ми-24. Но они подошли строго с востока − осуществить пуски не позволяла дальность. Забрав выжив­ших членов экипажа, группа тут же улетела в сторону Джелалабада.

Скоро на смену им примчались две юрких машины десанта с де­сятком сол­дат. А спустя пять минут на гори­зонте появились две транспортные «восьмерки», за ними на пре­дельно-малой высоте шла пара Ми-24.

− Эти пожаловали надолго. Будут разбираться… Все как обычно − Советы пользуются старой и проверенной тактикой, − прошептал ин­женер. − На этом я их и поймаю.

БМД с десантниками на броне приступили к патрулированию во­круг места катастрофы. Из приземлившихся Ми-8 высыпали люди в ком­бинезонах; почти все окружили чадившие обломки. Хищные, вы­тяну­тые тела «два­дцатьчетверок» барражировали кругами, выпуская по две-три ракеты в близлежащие овраги. Иногда их тени проноси­лись над растворившейся в «зеленке» группой Гаф­фара, и тогда мо­лодой Хаккани взволнованно спрашивал:

− Чего же мы ждем? Почему не стреляем?!

− Рано, − спокойно отвечал командир, беспрестанно поглядывая на запястье, − потерпи еще минут десять-пятнадцать − никуда они не денутся. Ты же хочешь вер­нуться домой живым?..

Тот мелко кивал и опять скрипел зубами, наблюдая за враже­скими вертолетами…

Все. Пятнадцать минут шестого. Пора!

Три расчета произвели пуски одновременно. Первая ракета уст­ремилась за ведущим бортом, но вильнула в сторону и взорвалась на неко­тором расстоянии, не повредив «вертушку». Зато вторая и третья по­пали точно в левый борт ведомого.

Послышались дружные выкрики:

− Аллах Акбар!

− Победа!..

Лицо Гаффара исказилось в гневе.

− Перезаряжать! Скорее перезаряжать!! − резко выкрикнул он.

Ведомый, снижаясь и оставляя за собой дымный шлейф, уда­лялся на северо-запад. А вот ведущий, заметив, откуда взле­тели ра­кеты, заходил для атаки…

− Всем расчетам − пуск! − приказал инженер, но голос потонул в грохоте разрывов.

Не обращая внимания на свистевшие на головой осколки, он вскочил и бросился к одному расчету, к другому… Подбегая, тормо­шил и пинал ногами прячущихся за камнями единоверцев. Поднимая, заставлял це­литься в вертолет.

Оператор третьего расчета лежал без движения, окровавленная рука сжимала тубус с ракетой. Гаффар сам перезарядил пусковое уст­ройство, присел на колено и произвел пуск по удалявшейся «два­дцатьчетверке»…

 

* * *

 

О результатах последней операции полевой командир отчитался по радио при­мерно через час после наступления темноты; сообщил также о больших потерях, об от­сутствии боеприпасов к ПЗРК и о на­мерении досрочно завершить свободную охоту.

Ночью остатки группы подошли к длинному горному хребту. По его вершине, на высоте четырех километров, петляла граница между Афганистаном и Пакистаном. К утру прихрамывавший Гаффар рас­считывал ее пересечь и ступить на территорию сопредельного госу­дарства.

Спотыкаясь, за ним шли выжившие моджахеды. Что-то около со­рока человек. Еще пяте­рых та­щили на самодельных носилках. Ос­тальным из лесочка уйти не удалось…

По замыслу американских советников свободная охота Гаф­фара должна была финишировать десятого апреля. Именно в этот день пла­нировалось перейти границу, именно в этот день группу встречал бы в условленном месте капитан Маккартур с крытыми грузовиками для перевозки лю­дей.

Инженер решил вернуться раньше. Что проку лишнюю неделю болтаться по северо-восточным провинциям? К этому часу не оста­лось ни одного за­ряда к ПЗРК, ни одной гранаты. Обычные боепри­пасы были на перечет. Заканчивалось про­довольствие и медика­менты, садились батареи к рации. От некогда многочисленного и мощного отряда осталась половина. Да и ранен­ным бойцам требова­лась срочная медицинская помощь…

«Маккартур обязан меня понять. Обязан! И он на моем месте по­ступил бы так же!.. − убеждал сам себя полевой командир, медленно и наугад взбираясь вверх по крутому склону. − К тому же мы возвра­ща­емся не с прогулки и не с нулевым результатом. Пять уничтожен­ных воздушных целей. Пять! Ведущий вертолет, к сожалению, вчера ушел − четыре последних ракеты его так и не достали. Наверное, за его штурвалом находился очень опытный летчик. Зато ведо­мый упал где-то на северо-западе от пожарища − он точно был поврежден двумя на­шими ракетами! Я видел это лично…»

Примерно с такими мыслями он довел отряд до вершины длин­ного хребта и повернул на восток.

Да, случившиеся промахи не умоляли заслуг группы. Год или два назад ни моджахеды, ни их американские друзья даже не мечтали о подобных ре­зульта­тах. И это тоже обязаны учесть Маккартур с глав­ным военным совет­ником. Обязаны!

 

 

Глава четвертая

Афганистан; аэродром Джелалабада

Апрель 1987 г.

 

Пока начальство объясняется меж собой, я спешу ретиро­ваться поближе к «восьмерке» Володи Хорева. В такие минуты глаза коман­дованию лучше не мозолить. Доложить − доложил, а дальше пусть думают сами. На то они и носят большие звезды на погонах.

Забравшись в грузовую ка­бину, плюхаюсь на откидное сиденье.

− Ну что? − с кислой миной вопрошает штурман.

Я тяжко вздыхаю, вытирая платком мокрую шею:

− Хер их знает… Но готовиться, Валера, надо к худшему. Пола­гаю, достанется нам по са­мые гланды. Под горячую-то руку…

Пару минут наше воображение еще полнится сумасшедшей че­ре­дой недавно пе­режитых событий.

Еще бы! Прямое попадание двух «Стингеров»; оглушительный двойной взрыв по левому борту, от которого до сих пор в башке зву­чит «малиновый звон»; лихора­дочное мига­ние красных сигнальных табло, издеватель­ски спокойный голос бор­товой «мадам»; и вынуж­денная посадка на подвернувшуюся ров­ную пло­щадку, выполненная в сумасшедшем темпе. Не мудрено, что перевоз­буждение и натянутые нервы не по­зволяют нам со спокойной рассу­дительностью обозначить причины сего происшествия, а также пред­положить его последствия. Мы про­сто не понимаем его объективной сущности и не думаем о том, что на нашем месте мог оказаться любой другой экипаж. И ка­кое-то время мучительно посасывает «под ло­жечкой» при мысли о вариантах на­казания…

Однако на полу грузовой кабины − прямо перед нами, лежит обуглившееся бронекресло с останками командира экипажа Павла Винника. Взгляду просто некуда деться − он постоянно натыкается на то, что час назад было живым: дышало, мыслило, разговаривало, улыбалось…

Поэтому вскоре все мысли­мые и немыслимые кары земных на­чальников нам кажутся су­щей безделицей в сравнении с тем, что могло бы произойти, отнесись к нам судьба чуть менее благо­склонно…

 

 

Первым в чрево Ми-8 поднимается озабоченный Григорьев, за ним − мрачный Крушинин; молча рассаживаются по разные стороны грузовой кабины.

Из пилотской высовывается Володя Хорев и вопросительно смотрит на высокое начальство.

− На базу, − недовольно бурчит начальник Армейской авиации.

Машина тяжело отрывается от земли, подворачивает в сторону ветра, разгоняется…

И тут, наткнувшись на меня взглядом, полковник интересуется:

− А далеко сбит твой вертолет?

− Километра три отсюда, − заглядываю я в планшет.

Следует новое распоряжение:

− Хорев, летим к сбитому Ми-24!

Летчик энергично разворачивает машину.

Спустя пару минут Григорьев опять очнулся:

− А чем тебя сбили?

− Двумя ракетами.

− На базу! − безнадежно машет рукой начальник.

Однако и этот приказ оставался в силе недолго.

− А как думаешь, можно ли восстановить машину? − пытает меня полковник.

− Полагаю, можно, − скребу ладонью щеку. Уверенности в го­лосе нет − в технических тонкостях летный состав не слишком-то разби­рается. Да и осмотр поврежденного вертолета занял минимум времени. Но, тем не менее, заявляю: − Повреждений не очень много, требуется только заменить левый двигатель и часть основ­ных агрега­тов.

− Понятно. Капитан Хорев, к вертолету Шипачева!

В конце концов, «восьмерка» высаживает пассажиров невдалеке от стоящего на пологом склоне сбитого вертолета. Сюда же подлетает и дежурная пара Ми-24 для прикрытия командования с воздуха. К ис­калеченной машине отправляемся втроем: Григорьев, Крушинин и я. На всякий случай мы с командиром полка прихватываем автоматы − в полосе широкой «зеленки» слышатся разрывы ракет и пулемет­ные очереди.

Подходя к своей «вертушке», я первым нарушаю гнетущее молча­ние:

− Товарищ полковник, вы не расстраивайтесь. Мы же не знали, что где-то неподалеку засели душ­маны с ПЗРК. А вертолет мы вос­становим. Обяза­тельно восстановим…

Крушинин молчит, не разделяя, но и не опровергая моей убеж­денности.

Григорьев долго хмурит брови и тоже не отвечает. Сунув руки в кар­маны комбинезона и задрав голову, он медленно обходит застыв­шую и изра­ненную «два­дцатьчетверку»…

А, закончив осмотр, неожиданно смяг­чается:

− Молодец. Возвращаемся на базу.

 

* * *

 

Не смотря на скупую похвалу начальника Армейской авиации, прозвучавшую в присутствии командира полка, полет до джелалабад­ского аэродрома кажется нам с Валеркой бесконечно долгим. По­хвала-похвалой, а начальства на свете много. Григорьев в проис­шед­шем вины экипажа не усмотрел, да разве ж дело закончиться од­ним вердиктом?

«Скоро прилетят, понаедут комиссии; начнутся дознания, раз­борки, сочинение объяснительных записок… Денек-то выдался «жар­ким и урожайным» на потери: гибель Паши Винника, моя аварийная по­садка… − незаметно вздыхаю я, пока «восьмерка» заруливает на сто­янку. − Как пить дать нагрянут комиссии. И не одна…»

 

 

В полку уже знали о потерях.

Первым около модулей встречает Гена Сечко. Вероятно, видок у нас со штурманом не очень − однокашник жмет руку Валерке, а меня по-дружески обнимает, хлопает по плечу и, де­ликатно помалкивая, провожает до комнаты.

Не знаю почему, но я очень благодарен Генке. Наверное, за то, что в тяжелую минуту не лезет в душу, не успокаи­вает и не болтает лишнего…

Впрочем, скоро нам с Мешковым все равно приходиться описы­вать подробности злоключений и делиться впечатлениями. Не успе­ваю я в сердцах швырнуть на кровать ЗШ и пропитанную потом куртку комбине­зона, как входит один; потом вто­рой, третий… На­роду в комнатушке прибывает с каждой минутой, и каждый трясет руку, поздравляет: не всякому удается уцелеть даже после одной ра­кетной атаки из ПЗРК, а тут сразу два попадания в бо­чину. Кто-то просто расспраши­вает, интересуется деталями происше­ствия. А кто-то молча садится на краешек кровати и слу­шает, разинув рот…

Что делать? Не гнать же друзей из комнаты, если хреновое на­строение! По очереди с Валеркой сбивчиво отвечаем.

И все же обстановка остается мрачноватой. Оставалась до появ­ления командира эскадрильи.

Шумно ворвавшись в комнату, он стремительно подходит ко мне и, с едкой ухмылочкой, цепляет:

− Что ж ты такой слабак-то, а?! В меня четырьмя «Стингерами» захерачили и ничего, а в тебя всего-то двумя пульнули. И сразу сбили! Что же это такое, Костя!?

Я переминаюсь с ноги на ногу, не зная, что ответить. То ли ко­мандир шутит, то ли и вправду упрекает. Услышав же за спи­ной смешки приятелей, расправляю плечи, вымученно улыбаюсь…

− Не дрейфь, Костя − все нормально, − уже по-доброму смеется майор и тяжело опускается на сво­бодный стул.

Вид у Сергея Васильевича усталый, однако он бодрится, дер­жится; пра­вая ладонь привычно ныряет в нагрудный карман комбине­зона за сигаре­тами. Но пачка пуста…

− Валерка! − находит он взглядом моего штурмана.

− Да, товарищ майор, − преданно смотрит старлей.

− Признайся, ты вообще-то летать хочешь?

Народ снова умолкает. А Мешков растерянно шмыгает носом:

− Конечно, хочу. Я ж сюда не отдыхать приехал, а воевать, ис­полнять долг…

− Это красивые слова, Валерка. И эта… как ее?.. О, вспомнил − патетика! А на войне мат нужен! Знаешь почему? Фраза, сказанная матом, доходит до сознания товарищей гораздо быстрее. Ну, ладно… Значит, говоришь, летать хочешь?

− Мля, конечно, хочу, командир!

− Во, понятливый парень! А коли хочешь − слетай-ка мне за си­гаретами.

Бунгало дрожит от хохота. И даже я теперь улыбаюсь по-настоя­щему, неожиданно прозревая: командир пришел под­держать, припод­нять наш дух.

Прохоров всегда отличался широтой души и доб­рым, отческим отношением к молодежи. Да, сейчас в его глазах скорбь, бесконечная печаль по ушедшему молодому летчику. Но Пашку Винника уже не вернуть. А вот попавший в переплет мой эки­паж следует поскорее вытаскивать из тяжелой депрес­сии. Веро­ятно, так он думал и, не смотря на бесконечную усталость, пришел…

Вернувшийся Валерка, протягивает комэску новую пачку сига­рет. Закурив, тот неожиданно восклицает:

− А что, братцы, значит, «Стингеры» не так уж опасны, как тру­бят о них господа американцы!

− Выходит так, раз вы сумели увернуться сразу от четырех ракет, − не­уверенно предполагает кто-то из пилотов.

− Хм, − выпускает к потолку дым Сергей Васильевич, − можно и увернуться, если своевременно засекаешь пуски. Но оказывается можно и благополучно сесть после попадания − как это доказал сего­дня Константин.

Народ дружно поворачивает головы в мою сторону.

Командир же, развивая тему, напористо продолжает:

− Вот скажи, Костя, что стало главной причиной твоей успешной аварийной посадки?

− Думаю… наличие ровной площадки.

− Верно, ровная площадка в горной местности − это одно из пер­вейших условий. А что еще?

− Время. Мы очень быстро приняли решение, выбрали подходя­щую площадку и произвели посадку.

− О-о! − майор значительно поднимает вверх указательный па­лец. − Скорость при­нятия решения и последующих действий, братцы − вот главная со­ставляющая успеха в такой передряге! Тут каждое мгновение − до­роже золота. Полсекунды на обалдение и за работу! Быстро оценить обстановку: что отказало, что работает, что горит. Уменьшить режим работы уцелевшего двигателя; снижаясь, подби­рать площадку, заходя на нее, по возможности, против ветра. Одно­временно сделать самое необходимое: перекрыть топливо отказав­шему движку (не перепутать при этом и не выключить работающий!), продублировать включение противопожарной системы, доложить в эфир о своих действиях и принятом решении…

Молодые офицеры заворожено слушают, кивают. Однако про­жжен­ный ко­мандир явственно ощущает: перечисленные в строгом порядке меры с учетом колоссального дефицита времени для некото­рых из пилотов кажутся чрезвычайно сложной и почти невыполнимой зада­чей.

− Не дай бог, конечно, попасть в подобную ситуацию, но шанс посадить вертолет после ракетной атаки имеется у каждого из вас, − с твердостью в голосе говорит он в заключении. И со значением повто­ряет: − У каж­дого!

Затушив окурок в старой консервной банке, Сергей Васильевич поднимается и направляется к двери. Взявшись за ручку, вдруг обо­рачивается:

− Вот что, ребята… Раз такое дело… разрешаю сегодня немного расслабиться. По пять капель − не больше! Не забывайте: завтра подъем как обычно − в пять… Шипачев!

− Я, товарищ командир.

− Ты у нас парень серьезный. Назначаю тебя старшим. Отвеча­ешь за рамки.

− За что? − переспрашиваю я.

− За рамки. Что такое рамки? − спрашивает он. И сам же отве­чает: − Порядок и дисциплина. Усек?

− Так точно − усек!

− Все. До завтра…

 

* * *

 

Раз в неделю пара экипажей в строгом соответствии с графиком получала сутки отдыха. Перед законным выходным употребить что-ни­будь крепенькое не возбранялось − а как же еще расслабиться и при­вести в порядок нервы на войне?.. Но опять же все расслабления происходили в пределах непи­сан­ных норм и правил. «В рамках», − как говаривал Прохоров.

Свободный день начинался в те же пять утра, иначе летчики рис­ковали остаться без завтрака. Зато потом могли еще часок-другой по­валяться в постелях. Но и забот в такие дни хватало: постирать, вы­сушить и погладить комбинезоны; навести по­рядок в комнате, напи­сать письмецо домой. И пораньше отбиться, ведь завтра опять пред­стояло вставать в пять…

 

 

Ни одному офицеру из моего звена на следующий день отдых не выпадал. Однако Сер­гей Васильевич − добрейшей души человек, ввиду исклю­читель­ности сегодняшних событий, разрешил слегка «усугубить».

И заки­пели приготовления…

Не прошло и получаса, как на столе поя­вилась огромная сково­родка с жареной картошкой, порезанный хлеб, китайская тушенка и консервированные сосиски, пяток банок куп­ленного в чековом мага­зинчике «Си-Си» − баночного лимонада. Кто-то принес и настрогал привезенное из Белоруссии сало. В центре воз­вышалась бутылка чис­того спирта, по соседству притулилась боль­шая кружка холодной ки­пяченой воды…

Воду здесь пили только после тщательного кипячения, иначе све­тило что-нибудь из крайне неприятного ассортимента: дизентерия, гепатит, тиф, малярия… Для приведения воды в божеское состояние в каждой комнате имелся набор из двух-трех стеклянных банок и кипя­тильник. После закипания в воду бросали щепотку чая − скорее ради приятного цвета, нежели для вкуса. Потом ставили банку на специ­альную полочку перед выход­ными щелями кондиционера и охлаж­дали. Эта полочка служила своеобраз­ным холодильником, коих в мо­дулях почти не было.

Пока завершаются последние штрихи грандиозного застолья, бегу в соседний модуль. Только сейчас вдруг молнией прострелила мысль: надо же поблагодарить спасителя − Володю Хорева! Отыскав его в комнате, жму руку, скомкано говорю слова благодарности и зову в свои «апартаменты». Улыбаясь, тот принимает приглашение, накиды­вает куртку комбеза.

− Что б не с пустыми руками, − на ходу сгребает с тумбочки пару банок тушенки.

Приготовления в нашей с Валерием комнате закончились.

Все собрались вокруг стола и первым делом помянули Павла Винника. Встав и не чокаясь, выпили. Помолчали, с минуту избегая смотреть друг другу в глаза. Дескать, ушел наш боевой товарищ, а мы оста­лись…

Но молодость и страстное желание жить дальше берут верх в вечном споре со смертью. По­степенно снова расходится разговор, лица озаряются улыбками.

Шумно пьем за нашу с Валеркой удачную посадку.

И сыплются вопросы: на какой высоте сбили? Как сильно дол­ба­нуло в борт? А успели заметить, откуда производились пуски? Не по­следовало ли «духовских» атак на земле?..

Третий раз пьюм по традиции молча, поминая всех погибших то­варищей…

Потом опять говорим, вспоминаем и страстно спорим… Что с нас взять − летчики! Как в том старом анекдоте: комэск прислушивается, о чем болтают подчиненные в классе подготовки к полетам… О ры­балке? Хорошо. Об автомобилях? Нормально. О бабах? Тоже не­плохо. О полетах?! Вот паразиты − уже напились!..

Пропустив несколько «соточке», мы с Валеркой чуток отходим от шока и наперебой делимся впечатлениями, порой вспоминая подза­бытые в водовороте событий мелочи. Когда гвалт достигает апогея, переходя за «рамки», мне приходи­тся вспо­минать о просьбе коман­дира. Уподоб­ляясь лектору, читающему скуч­ный материал, я при­зывно стучу вилкой по кружке, и товарищи тут же сбавляют гром­кость…

По комнатам разбредаемся около полуночи. Времени для сна ос­тается не­много − через пять часов начинается очередной тяжелый день.

 

 

 Часть четвертая

Атака

 

Пролог

Афганистан

Зима-весна 1987 г.

 

С января 1987 года несколько десятков подразделений специ­аль­ного назначения ограниченного контингента Советских войск в Аф­ганистане постоянно охотились за ПЗРК «Стингер».

Сам по себе американский комплекс командование уже не инте­ресовал, − над добытым в на­чале года экземпляром во всю колдовали наши специалисты и разра­бот­чики переносных комплексов ПВО. Не ставилась также задача пе­ре­крыть все до единой караванной тропы и полностью предотвра­тить поставки данного оружия моджахедам. Ру­ководство осознавало, что подобная цель была бы не под силу всему спецназу ограниченного контингента. Командирам групп предписыва­лось максимально препятствовать быстрому рас­простра­нению новых ПЗРК по всей воюющей стране…

Принимавший участие в боевых действиях в Афганистане от­лично знают, что представ­ляет собой караванный путь. Как правило, это узкая, почти незаметная тропа, проложенная в скалистой и сильно пересеченной местности. Реже − укатанная дорога по пересохшему руслу реки. Для снабжения афганских моджахедов, их иранские и па­кистанские союзники ис­пользовали более сотни подобных караван­ных троп.

Караваны тоже отличаются друг от друга: от нескольких ишаков, навьюченных тюками, ящиками, мешками и погоняемые двумя-тремя погонщиками, до полноценной колонны грузовых автомобилей, до­верху набитых оружием, боеприпасами и прочими необходимыми на войне вещами. Такие караваны всегда сопровождаются серьезной и многочисленной охраной.

За несколько месяцев разведгруппам и отрядам спецназа удалось перехватить и уничтожить более трехсот больших караванов с ору­жием и бое­припасами. Это был потрясающий результат деятельности наших спецподразделений, из-за которой мятежники из внутренних провин­ций Афга­нистана лишились огромного количества безоткат­ных ору­дий, мино­метов, крупнокалиберных пулеметов, ПЗРК, пуско­вых ус­тановок ре­активных снарядов, противотанковых и противопе­хотных мин. И к концу года поток иссяк, превратившись из полно­водной реки в мел­кий ручеек.

Это моментально привело к коллапсу: большая часть военно-тех­нических грузов скопилась в неширокой приграничной полосе, куда вхо­дили и пакистанские, и афганские населенные пункты, склады и пере­валочные базы в специально обустроенных местах. Армейская авиация ограни­ченного контингента и афганские военно-воздушные силы немедля воспользовались благоприятным моментом и начали раз за разом на­носить бомбовые и штурмовые удары по объектам, на­ходящимся на афганской территории.

Ситуация для мятежников складывалась катастрофической. И то­гда им опять пришли на помощь американские советники и спец­службы. По их наущению были срочно созданы элитные, боевые группы моджахедов для борьбы с советским спецназом. Отчасти это помогло, но существенного влияния на ход боевых действий не ока­зало. Ведь командиры наших подразделений специального назна­че­ния тоже не сидели сложа руки: тактика регулярно менялась в зави­симости от об­становки.

 

* * *

 

Проводка караванов была целым комплексом сложнейших меро­приятий: охрана самого каравана, разведка пути, поддержание боевой готовности охранения во время стоянок и ночевок. К тому же требо­валось заручиться согласием вождей племен и старейшин, чьи терри­тории предстояло пересечь. А пути зачастую проходили через при­граничные племена пуштунов, нуристанцев и белуджей, которые брали определенную плату за транзит.

Иногда вперед высылался «ложный» караван для того, чтобы тот во­время обнаружил засаду и принял на себя основной удар. Настоя­щий караван чаще всего передвигался частями, дабы максимально сни­зить возможный урон от авиации или засад спецназа.

Все эти мелочи, детали и особенности были нам известны. Оста­валось грамотно и своевременно использовать наши знания для унич­тожения бесчисленных караванов.

Уже к середине 1987 года бойцами советского спецназа успешно практико­вался так называемый «маскарад», когда группа разведчиков пере­одевалась в афганскую национальную одежду и проникала на терри­торию, контролируемую исламской оппозицией. Правда, подоб­ные операции неизменно сопровождались рядом сложностей: в отли­чие от разновозрастных моджахедов солдаты в основном были ровес­никами; на отращивание бород уходили недели драгоценного вре­мени; мно­гим не нравилось красить волосы в «радикальный» черный цвет… С этими вопросами кое-как справлялись, но трудности не кон­чались. Удачно смоделировав внеш­ность, бойцы, к сожалению, не могли в одночасье перенять восточные привычки, обычаи и традиции. Даже походка переодетого сол­дата частенько выдавала в нем фаранга (евро­пейца, − примечание авторов).

Но главная проблема заключалась не в этом.

Дело в том, что и небольшой группе разведчиков было нелегко поки­нуть военную базу незамеченной − дороги и все прилегающее про­странство, как пра­вило, находились под пристальным наблюде­нием исламских партизан или им сочувствующим. Стоило парочке машин выехать за ворота, как моджахеды тут же получали известие по радио или с помощью оптического сигнала. К примеру, почти ка­ждый афга­нец с младых лет употребляет несвар, который носил с со­бой в не­большой металличе­ской коробочке с тщательно отполиро­ванной внутренней стороной крышки. Чем не зеркало? И отраженный от та­кого «зеркала» солнеч­ный луч чудесным образом видно с гор за не­сколько километров.

Приходилось на полную катушку включать мозги и смекалку. В конце концов, приспособили для выезда на «маскарад» небольшие трофейные автомобили: «Тойты», «Симурги», «Нисаны»… Перед операцией эти машины вкатывали в кузова огромных грузовиков и закрывали от по­сторонних глаз тентами. Там же прятались переоде­тые разведчики. Прокатившись по шоссе с десяток километров, ко­лонна сворачивала на безлюдную грунтовку, машины выкатывали по прихваченным с собой доскам; в них тут же усаживались спецна­зовцы, и через пару минут новоиспеченный «духовский» караван рас­творялся в пустыне. Грузовики же, сделав для приличия пару кругов вокруг базы, как ни в чем ни бывало возвращались на базу.

Не обремененные логикой и прозорливостью душаманы час­тенько попадались на эту уловку. А спецназ продол­жал успешно пе­рехватывать и громить караваны с оружием и боепри­пасами…

 

 

Глава первая

Пакистан; учебный лагерь в городке Чаман

4 апреля 1987 г.

 

Инженер решил вернуться раньше. Что проку лишнюю неделю болтаться по северо-восточным провинциям? К этому часу не оста­лось ни одного за­ряда к ПЗРК, ни одной гранаты. Обычные боепри­пасы были на перечет. Заканчивалось про­довольствие и медика­менты, садились батареи к рации. От некогда многочисленного и мощного отряда осталась половина. Да и ранен­ным бойцам требова­лась срочная медицинская помощь…

«Маккартур обязан меня понять. Обязан! И он на моем месте по­ступил бы так же!.. − убеждал сам себя полевой командир, медленно и наугад взбираясь вверх по крутому склону. − К тому же мы возвра­ща­емся не с прогулки и не с нулевым результатом. Пять уничтожен­ных воздушных целей. Пять! Ведущий вертолет, к сожалению, вчера ушел − четыре последних ракеты его так и не достали. Наверное, за его штурвалом находился очень опытный летчик. Зато ведо­мый упал где-то на северо-западе от пожарища − он точно был поврежден двумя на­шими ракетами! Я видел это лично…»

Примерно с такими мыслями Гаффар довел отряд до вершины длин­ного хребта и повернул на восток.

Да, случившиеся промахи не умоляли заслуг группы. Год или два назад ни моджахеды, ни их американские друзья даже не мечтали о подобных ре­зульта­тах. И это тоже обязаны учесть Маккартур с глав­ным военным совет­ником. Обязаны!

 

 

Узнав о содержании срочного радиодонесения, Маккартур понял и не осудил Гаффара. Почему, собственно, не понять командира группы, добившейся уникального результата? Пять воздушных целей! Раньше о таком и впрямь не мечтали.

Вот только главный военный советник − грузный полковник лет сорока пяти − воспринял известие о возвращавшейся раньше установ­ленного срока группе по-сво­ему. Прочитав сначала расшифровку ко­роткого сообщения полевого командира, а тремя часами позже полу­чив секретную депешу от местных ребят из ЦРУ, он помрачнел и на­долго задумался; скоро его толстая кубинская си­гара пеплом обруши­лась на стол. Все предыдущие победы Гаффара разведка неизменно подтверждала, с последней атакой боевого Ми-24 вышла неприятная заминка…

Вызвав к себе капитана, советник плеснул в два бокала хорошего виски и сказал:

− В целом Эдди, твой Гаффар поработал неплохо. Неплохо, отно­сительно того, что мы имели раньше. С этим фактом не поспо­ришь… Но пойми меня правильно, парень: тридцать зарядов на че­тыре сби­тые цели − многовато.

− Почему четыре? Я слышал пять, − сделав добрый глоток, осто­рожно уточнил Маккартур.

− Тридцать ракет многовато и для пяти воздушных судов. А в случае с Гаффаром их ровно четыре, Эдди. Четыре. Боевой вертолет, по которому группа произвела два пуска за час до наступле­ния тем­ноты, благо­получно при­землился в пятнадцати километрах от аэро­дрома Джела­лабада. Мне только что принесли отчет разведки о по­следней опера­ции группы. Вот почитай…

Он бросил на стол белоснежный листок с ровными строчками печатного текста. Листок скользнул по лакированной столеш­нице и остановился на самом краю − в сантиметрах от локтя молодого аме­риканца.

− А экипаж? − спросил тот, поворачивая листок к свету.

− Экипаж жив. Вертолет, получив повреждения, произвел выну­жденную посадку. Да ты читай − там все написано… − скучающе ба­рабанил полковник пальцами по столу.

Вздохнув, он немного подвинул кресло и развернул грузное ту­ловище к ра­ботающему кондиционеру. Наслаждаясь прохладным по­током, при­крыл глаза и нехотя продолжал назидательным тоном:

− Во всяком случае, насколько я знаю русских, они обязательно вос­становят свой вертолет и перегонят его на аэродром. Так что… не все так хорошо как кажется на первый взгляд. И в Штатах, Эдди, нам с тобой обязательно на­помнят о расточительности выпускников здешней учебной базы. А ведь за подготовку этих ребят отвечаем мы с тобой, верно?..

Об этом капитан знал и без военного советника. Напомнят. Сто процентов напомнят! Полковнику − в Пентагоне, а ему − в Лэнгли − в штаб-квартире ЦРУ. Да, за все то оружие, что поставляется в Афгани­стан, Соединенные Штаты получают деньги. Его страна никогда и ничего не де­лает бесплатно, или, по крайней мере, не просчитав ско­рой выгоды в будущем. В случае с ПЗРК «Стингер» ситуация склады­валась иной − выходящей за определение «военный бизнес». Полити­ческое руко­водство Штатов попросту решило отомстить Советам за позорное по­ражение во Вьетнаме. Потому и поставляло ракеты прак­тически за бесценок. Однако это не снимало с полковника и капитана ответствен­ности за качество подготовки расчетов ПЗРК «Стингер».

Ознакомившись с донесением коллег из разведки, Маккартур бросил на стол бумажку. Новость не обрадовала. Для нормальной статистики результаты свободной охоты Гаффара не подходили. Про­сто не лезли ни в какие рамки! Нормальная статистика − это четыре-пять ракет на одну сби­тую или сильно поврежденную воздушную цель. Если бы вышло три − его с полковником представили бы к ме­далям «Почета». А тут больше семи.

− Что будем делать? − мрачно выдавил он, допивая алко­голь с благородным коричневатым оттенком.

Советник встал, помассировал ладонью затекшую поясницу. Раз­лив остатки виски, подпалил сигару. И, выпустив клуб дыма, при­стально посмотрел на молодого человека:

− Собирайся.

− Куда? − оторопел тот.

− Придется проветриться до северного приграничного района. Тебе же известен тот перевал, по которому группа пойдет в Паки­стан?

− Известен. Я сам разрабатывал маршрут.

− Вот и встретишь Гаффара на перевале.

Пока Эдди ровным счетом ничего не понимал и, часто моргая, пялился на полковника.

− Зачем? − только и смог он выговорить.

− Заберешь раненных, подкинешь свежих бойцов с провизией, боеприпасами, зарядами для ПЗРК, медикаментами… И убедишь вернуться в район джелалабадского аэродрома.

− Но для чего?

− Что ты заладил: зачем, для чего?! − отшвырнул советник недо­куренную сигару. − Неужели не доходит?

Маккартур недоуменно качнул головой.

− Поврежденный Ми-24 охраняется небольшим подразделением десантников. Завтра утром русские пошлют туда группу инженеров и пару пилотов. Согласен?

− Возможно.

− Уверяю: пошлют! Можешь не сомневаться. Они не так богаты, чтобы разбрасываться дорогостоящей техникой. А десять, от силы пятнадцать человек − не такая уж и грозная военная сила.

Кажется, Эдди начал вникать в замысел собеседника. Задумчиво посмотрев на него, спросил:

− Вы хотите устроить там засаду?

− Именно. И устроит ее твой Гаффар. Раз уж не сумел сжечь чер­тову «вертушку» двумя ракетами.

Пару минут посидели молча. Советник раскуривал новую сигару, капитан допивал виски. Звякнув донышком опустевшего бокала о столешницу, выдохнул:

− Неплохая идея. Но есть одна сложность… Как я по-вашему уговорю этих оборванных, уставших и голодных дикарей повернуть назад? Это мы с вами со всех сторон обложены присягой, высоким жалованием; наконец, желанием отомстить Советам. А они? Что дви­жет ими? Только фанатичная вера в Аллаха, Шариат, да дикая злоба…

− Хм, все очень просто, парень, − улыбнулся пожилой полков­ник, затем обернулся к сейфу, щелкнул замком и взял с полки пять па­чек зеленоватых банкнот. Бросив их на стол, кивнул: − От хоро­ших премиальных еще никто не отказывался.

Офицер разведки неуверенно взял деньги, повертел одну из па­чек…

− Бери-бери, там пятьдесят тысяч, − подбодрил шеф. − В отряде осталось сорок моджахедов. Рядовым по одной, Гаффару − десять. И еще скажешь следующее: вернутся, уничтожив вертолет с техниче­ской группой − получат столько же.

Вероятно, эти деньги были из фонда главного военного совет­ника; ему выделялась из бездонных недр Пентагона некая сумма для поощрений особо отличившихся афганцев, а также для подкупа чрез­мерно независимых и несговорчивых старейшин племен и полевых коман­диров.

«Что ж, идея стоящая − необходимо поразмыслить, − медлил с ответом Маккартур. − Деньги не мои и это, несомненно, плюс. Но к перевалу придется тащиться мне, и это огромный ми­нус − я воевать с русскими не подписывался. И перспектива случайно повстре­чаться в горах с их спецназом или боевыми вертолетами меня совсем не ра­дует. К тому же Гаффар в отличие от Дарвеша − не «купец». Одному Богу известно, как он отреагирует на предложенные деньги взамен путе­шествия к недобитой «вертушке», − нервно теребил он подборо­док. Затем украдкой взглянул на полковника: − И все же этот боров прав: если сейчас ничего не пред­принять, то в Штатах у нас бу­дут большие неприятности. Зачем они мне в тридцать лет? Шеф отдела обещал по окончании командировки представить меня к очередному званию, наградить немалой премией… Полковник стар и наверняка имеет кругленькую сумму на банковском счете. А что имею я, кроме долгов по кредитам?..

И он решился. Рассовывая пачки по карманам, негромко приго­варивал:

− О`кей. Доллары здесь любят не меньше чем в Америке. Гаффар − хороший исполнитель; думаю, не составит труда догово­риться с ним.

− В таком случае тебе необходимо поторопиться, − откинулся на спинку кресла довольный советник.

− Да-да. Мне нужно десять минут − не больше…

− Я уже распорядился. Вертолеты загружают барахлом, свежая группа выпускников готовится к вылету; стартуете через полчаса. Вас вы­садят на аэродроме Пешавара и подбросят на машинах до пригра­нич­ного селения. К перевалу поедете пешком. И помни: ранним ут­ром Гаффар должен быть на месте!..

 

* * *

 

Три транспортных вертолета уселись на освещенную полосу аэ­родрома.

Эдди выпрыгнул на бетонку и посмотрел на часы: половина вто­рого ночи. Он хотел было посетовать на дефицит времени, броситься искать тех, кто должен встречать, да не ус­пел − к «вертушкам» на большой скорости уже мчались грузовики.

− По машинам! − скомандовал американец и первым забрался в кабину ближайшего.

Короткий разговор с пакистанским офицером безопасности со­стоялся по пути к выезду с территории. Запрыгнув на подножку, тот на хорошем английском объяснил:

− Впереди поедет полицейская машина с сотрудниками службы безопасности, замыкать колону будет джип с солдатами.

− Зачем нам ваши солдаты?

− На всякий случай…

− Черт с вами − пусть замыкают. Куда вы нас подбросите? − ста­рался перекричать старенький двигатель грузовика Эдди.

− Поедем вдоль русла реки до кишлака Ланди Котал.

− А дальше?

− Дальше очень плохая дорога.

− Сколько от кишлака до пограничного перевала?

− Километров пять.

«Нормально, успеем», − успокоился Маккартур и валь­яжно мах­нул на прощание рукой.

Грузовик притормозил у открытых ворот − пакистанец спрыгнул и исчез в темноте. Откуда-то справа появился светлый легко­вой авто­мобиль с мигалками на крыше; ослепив фарами и коротко взвыв си­реной, обогнал колонну и неспешно поплыл по ночным улочкам Пе­шавара на запад…

 

 

Сорок пять километров, отделяющих Пешавар от горного киш­лака, преодолели за час с небольшим. Дорога тянулась вдоль петляв­шего русла реки; изредка желтые лучи фар выхватывали из тем­ноты плоские крыши бедняцких построек, бесконечные каменные ду­валы, куцые деревца с облетевшей листвой. Казалось, будто берега темной речки сплошь заселены крошечными кишлаками по четыре-пять дво­ров каждый.

Грунтовка действительно была ужасной, но капитан радовался хотя бы тому, что никого не повстречали, и до места добрались без приключе­ний. Въехав в большое спящее селение, колонна не остано­вилась; полицейский автомобиль уверенно двигался дальше.

Тормознули метрах в пятистах от крайних глинобитных по­строек. Бойцы, не дожидаясь команды, приступили к разгрузке и вскоре стояли навьюченные ранцами в походной колонне, готовые отправиться дальше на запад.

 

 

За два часа до рассвета передовой дозор отряда Маккартура, со­стоящий из проводника и двух моджахедов, по­встречался с дозором группы Гаффара. Сам Эдди уже не представлял, где они находятся: в Пакистане или в сопредельном государстве. Приходилось полагаться на единственного проводника, не раз ходившего по здешним тропам и перевалам.

До рассвета оставалось минут пятнадцать-двадцать, а пока небо на востоке лишь самую малость окраси­лось в темно фиолетовый цвет. Место встречи окружали заснеженные вершины скалистых гор, дул холод­ный ветер и на душе было неспокойно.

Капитан накоротке переговорил с полевым командиром, объяс­нив суть приказа главного военного советника и передав причитав­шиеся деньги. Известие не вызвало у бывшего инженера ни положи­тельных, ни отрицательных эмоций. Он спокойно выслушал амери­канца, и устало кивнул на соплеменников:

− Поговори с ним сначала ты. А я после.

− О`кей. Деньги раздашь сам?

− Да. Я лучше знаю, как их разделить…

И некоторое время Маккартуру пришлось рас­хаживать вдоль строя оборванных, грязных, перебинтованных людей. Он поздравлял вои­нов Аллаха с успешно проведенной (но пока еще не законченной) «свободной охотой» и рассказывал через переводчика о скорой по­беде над ве­роломно вторгшимися в Афгани­стан советскими вой­сками. В заклю­чение сообщил о крупных преми­альных, полагав­шихся каждому из участников рейда, о предстоящем двухнедельном отдыхе и о награ­дах, которые они непременно получат из рук са­мого генерала Ахтара.

Затем говорил Гаффар. Говорил недолго, спокойным и уверен­ным голосом.

Эдди ждал в сторонке, нервно покуривая и кутаясь в меховой куртке камуфляжной расцветки.

Вглядываясь в лица измо­танных, злых моджахедов, он невольно думал о мягкой постели в те­плом бунгало. А еще мечтал о скорейшем завершении командировки в эту чертову страну, в эту проклятую Азию, с ее ужасающими ветрами и перепадами температуры. Но до возвращения в Штаты предстояло как минимум отрапортовать на­чальству об удачно завершившейся «свободной охоте», а затем − до наступ­ления лета подготовить подряд три группы операторов ПЗРК. Вот то­гда его мис­сия завершится. А пока по реакции афганских парти­зан было очень трудно понять: рады ли они полученным день­гам и со­гласятся ли вернуться в окрестности Джелалабада для выпол­нения поставленной главным военным советником задачи…

− Ну что? − позабыв о тлеющей сигарете, спросил он подошед­шего инженера. − Они возвращаются?

− А куда они денутся!..

− Значит, согласились?

− Да. После того, как я раздал десятерым особо отличившимся свои деньги, − равнодушно отвечал Гаффар.

− То есть…

− Ты правильно понял: я премировал их своими деньгами. И по­обещал сделать то же самое после окончания операции.

− Спасибо, Гаффар, − пролепетал пораженный американец. − Я расскажу о твоем поступке советнику. И мы с ним обязательно ком­пенсируем…

− Не стоит. Я взялся за оружие не за деньги, − не дал догово­рить афганец. И, усмехнувшись, добавил: − У меня свои взаиморас­четы с демократами и русскими.

Повернувшись, он направился к стоявшим посреди караванной тропы бойцам. Те уж перемешались меж собой: и возвращавшиеся с «охоты», и свежие − в новенькой, чистой форме.

Маккартур окликнул и, сделав пару шагов, приблизился почти вплотную к афганцу. Темная синева, минуту назад едва мерцавшая в небе за спиной капитана, уже просветлела, набрала силу. На фоне бескрайней темноты западного горизонта серое лицо бывшего инже­нера было отчетливо видно. Американец с интересом заглянул ему в глаза, пытаясь отыскать в их глубине хотя бы намек или остатки страха. Но нашел лишь холодную уверенность. И даже нечто похожее на усмешку.

− Иди обратно, капитан, − тихо сказал он.

И опять Эдди удивился: голос звучал бесстрастно, словно тот и не скитался три холодных месяца по горам, не переживал нечеловече­ского напряжения, не скрывался от ракетных обстрелов по расщели­нам и пещерам…

Американец кивнул, но выполнять совет не поспешил. Вынимая из пачки следующую сигарету, спросил:

− Хотел у тебя поинтересоваться, Гаффар: мы сейчас на афган­ской терри­тории?

− Какая тебе разница?

Эдди щелкнул зажигалкой и пожал плечами:

− Ты прав, − в общем-то, никакой.

− Тогда уходи. Русские вертолеты частенько совер­шают облеты пограничных перевалов. Не задерживайся здесь − заби­рай моих ра­ненных и уходи!..

 

 

 Глава вторая

Афганистан; район джелалабадского аэродрома

4-5 апреля 1987 г.

 

Приготовления закончились.

Все собрались вокруг стола и первым делом помянули Павла Винника. Встав и не чокаясь, выпили. Помолчали, с минуту избегая смотреть друг другу в глаза. Дескать, ушел наш боевой товарищ, а мы оста­лись…

Но молодость и страстное желание жить дальше берут верх в вечном споре со смертью. По­степенно снова расходится разговор, лица озаряются улыбками.

Шумно пьем за нашу с Валеркой удачную посадку.

И сыплются вопросы: на какой высоте сбили? Как сильно дол­ба­нуло в борт? А успели заметить, откуда производились пуски? Не по­следовало ли «духовских» атак на земле?..

Третий раз пьюм по традиции молча, поминая всех погибших то­варищей…

Потом опять говорим, вспоминаем и страстно спорим… Что с нас взять − летчики! Как в том старом анекдоте: комэск прислушивается, о чем болтают подчиненные в классе подготовки к полетам… О ры­балке? Хорошо. Об автомобилях? Нормально. О бабах? Тоже не­плохо. О полетах?! Вот паразиты − уже напились!..

Пропустив несколько «соточке», мы с Валеркой чуток отходим от шока и наперебой делимся впечатлениями, порой вспоминая подза­бытые в водовороте событий мелочи. Когда гвалт достигает апогея, переходя за «рамки», мне приходи­тся вспо­минать о просьбе коман­дира. Уподоб­ляясь лектору, читающему скуч­ный материал, я при­зывно стучу вилкой по кружке, и товарищи тут же сбавляют гром­кость…

По комнатам разбредаемся около полуночи. Времени для сна ос­тается не­много − через пять часов начинается очередной тяжелый день.

 

 

Проснулся я за полчаса до противного дребезжащего звонка бу­дильника. В необычных обстоятельствах человек всегда ощущает время, словно внутри заведен и тикает этот ненавистный будильник. Лежал, пялился в светлевший потолок и молча страдал от головной боли…

А ровно в пять летчики и бортовые техники моего звена под­ни­маются как ни в чем ни бывало − словно и не опорожнили накануне ве­чером при­личную бутыль чистого спирта. По «пять ка­пель», ко­нечно, не полу­чилось. Вышло гораздо больше − грамм по триста пятьдесят на брата. Но, тем не менее, наказ Сергея Васильевича вы­полнили − держались в строгих «рамках»: не орали, не бузили, дальше офицер­ского сор­тира и курилки не мотались.

Ополоснувшись прохладной водой и, одевшись, отправляемся со штурманом в столовую. Мой экипаж сегодня не за­действован в поле­тах, по­тому мы с Валерием не спе­шим…

Настроение после общения с друзьями стало получше, но и на­пряжение не отпускает. Кто знает, что решит начальство, и какие вы­воды сделает комиссия, которая непременно нагрянет по нашу душу!..

Навстречу торопливо шагает комэск.

− Шипачев!

− Я, товарищ командир.

− Ну-ка задержись на минуту…

Здороваясь за руку и хитро улыбаясь, интересуется:

− Как здоровье, орлы?

− Нормально, − почти не кривим мы душой. Состояние и в са­мом деле обычное, не считая немного тяжеловатой головы.

Выщелкнув привычным движением из пачки сигарету, Сергей Васильевич подпаливает ее, раз пять жадно затягивается и вдруг за­являет:

− Ты же там все знаешь, Константин. Верно?

− Где? − не понимаю я.

− Где-где… − выпускает он в сторону дым и мельком смот­рит на часы. − Там, где вертолет твой остался.

− Ну, в общем-то, да. Знакомый райончик…

− Вот и хорошо. Дуй на «вось­мерку» − борт №67. Тебя уже ждут на борту технари с грузом. Назначаю тебя стар­шим команды. Да и не забудь прихватить бойца с радиостанцией − он давненько тор­чит у КДП…

− А штурман? Валера Мешков полетит со мной?

− А зачем он тебе там? − смеется майор. − Пусть идет к штур­ману эскадрильи − у него намечается какая-то бумажная работа. С полетными картами…

И, пульнув не­докуренную сигарету, направляется в сторону КП.

− Иди хоть позавтракай, − виновато смотрит на меня Валерка.

Наш экипаж в Афгане практически неразлучен, к тому же после аварийной посадки сам бог велит держаться поближе друг к другу. А тут вдруг волевым командирским решением нас разлучают и ставят разные задачи.

− Не хочется, − морщусь я, представляя однообразную столов­скую пищу.

Еда и в самом деле сейчас встала б поперек горла. Хотя, па­ру стаканов креп­кого чая, пожалуй, выпил бы − голова ма­лость побали­вала, во рту пересо­хло. Но, вспомнив о болтавшейся на ремне фляжке с водой, я спешно прощаюсь с Валеркой:

− Ладно, пошел. А то еще улетят без меня…

Так и расстаемся на полпути к летной столовой: я иду на стоянку, штурман плетется завтракать…

«Ни черта не понимаю, − мучаясь в догадках, подхожу к КДП, − мой вертолет наверняка охраняется подразделением пе­хоты или де­санта. Тогда зачем туда отправляют меня?..»

− Эй, боец! − окликаю солдата со старенькой радиостанцией и аккумуляторами. − Не меня ждешь?

− Вас, товарищ капитан.

− Бери свою шарманку и за мной…

Ми-8 с крупным номером «67» под выхлопными устройст­вами уже готов к вылету: экипаж в пилотской кабине; в грузовом от­секе − инженер эскадрильи во главе технической бригады; всю центральную часть отсека занимает здоровенный ящик с четырехсоткилограммо­вым газотурбинным дви­гателем для Ми-24. Повсюду лежат агрегаты, трубопроводы, инстру­менты в специальных металлических ящич­ках…

И тут меня осеняет.

«Товарищ полковник, вы не волнуйтесь. Мы же не знали, что здесь засели душ­маны с ПЗРК. А вертолет мы восстановим…» − четко припоминаются мои же слова, сказанные начальнику Армей­ской авиации полковнику Григорьеву.

− Теперь понятно, − шепчу я, забираясь по трапу в чрево транс­портной «восьмерки».

А, усаживаясь на откидное сиденье, ощупываю кобуру с пис­то­летом и раздраженно думаю: «Мля, надо было взять хотя бы автомат. Замена движка и ремонт поврежденных систем − это не на час ра­боты…»

 

 

Удаление места аварийной посадки от аэродрома составляло не более пятнадцати километров. Однако высадка нашей небольшой группы напоминает масштабную армейскую операцию: восемь бое­вых Ми-24 и звено штур­мовиков Су-25 около получаса кружат над районом, обрабатывая опасные и подозритель­ные участки из всех ви­дов оружия. И только убедившись в том, что вокруг нет «ду­хов», КП выдает в эфир команду на высадку техниче­ской группы и возвраще­ние всех бортов на родные базы.

Поврежденный вертолет охраняется отрядом десант­ников на двух «бээмдэшках».

«Кажется, это те ребята, что крутились вчера около «двадцатьчет­верки» Паши Винника», − узнаю командира бравых парней. Молодой лейтенант подходит к приземлившейся неподалеку «восьмерке», пред­ставляется и спрашивает о намерениях прибывших офицеров.

«Молодец, − отмечаю про себя, − дело знает».

И, пожимая его ладонь, информирую:

− Собираемся менять движок на поврежденном вер­толете. Если все будет путем − сегодня же уле­тим.

− А как же вы поднимете такую махину? Капот-то высоковато… − глядя на громадный ящик, чешет тот затылок.

Честно говоря, мне и самому были невдомек подобные тонкости. Я не представлял, как в полевых усло­виях − без подъемного крана и спе­циальных машин, инженеры с тех­никами справятся с подобной зада­чей. Однако, наблюдая за слажен­ной работой по извлечения дви­га­теля из недр грузовой кабины, уве­ренно отвечаю:

− Не переживай − справимся.

 

* * *

 

Разгрузившись, «восьмерка» легко отрывает шасси от грунта и улетает в сторону аэродрома. В тишине, возле одиноко стоящего по­среди плоскогорья Ми-24, остаются восемнадцать человек: шесть авиа­техников, де­сять десантников во главе с лейтенантом, солдат-свя­зист с радиостан­цией и я − назна­ченный с легкой руки Сергея Ва­силье­вича старшим этой разношер­стной команды.

Сегодня пятое апреля, первая половина весны. В Белоруссии, да и во всей средней полосе моей бескрайней родины сейчас довольно прохладно. Кое-где еще не отступила зима, по низинам и северным склонам лежат снежные островки. А в здешние предгорные районы уже пожаловало лето; де­нек выдался солнечным и жарким. И, не смотря на ранний час, вверх − прочь от прогретой почвы, жгутами и завихрениями струится горя­чий воздух…

Инженер эскадрильи Максимыч − высокий, худощавый мужик лет со­рока, хлопочет около подраненной «вертушки», оценивая ха­рактер повреждений и распределяя обязанности между техни­ков. Де­сантура пластается в теньке у бортов двух боевых машин. На невысо­ком взгорке дежурит связист и парочка бойцов из отряда лейтенанта, которых тот меняет строго через каж­дый час. Мне же ничего не оста­ется, как загорать непода­леку от своего пострадавшего вертолета. Во­дружаю на нос темные очки, скидываю куртку, ложусь на разогретый солнцем песок, и от нечего делать поминутно вспоми­наю вче­рашние события…

Дозор главным образом наблюдает за широкой – до пяти кило­метров − полосой зеленки, что раскинулась по обе стороны извили­стой речушки, протекавшей под Черной горой.

Черная Гора. Угрюмое нагромождение безобразных складок. На большом удалении хребет кажется монолитом, этаким лежащим на боку исполином. А вблизи отчетливо видны наслоения из сланца, гранита и темных, почти черных скал. От них, должно быть, и про­изошло название.

Эта зона слабо кон­тролируется демократами. И левый, и правый берега речушки сплошь заселены афганскими крестьянами. Неодно­кратно пролетая над этими мес­тами, я видел множество больших и малых кишлаков, связан­ных меж собой тропинками и узкими грун­товками. Вряд ли кто-то точно скажет, сколько здесь прожи­вает на­роду, но до­подлинно известно одно: мест­ные ребята не симпа­тизи­руют нынешней власти и нам − русским. Днем отличить их от обыч­ных дехкан практически невозможно: ко­пошится себе спокойно на­родец в огоро­дах, трудится в апельсиновых садах, стережет скот на пастбищах… А по свистку могут быстренько собраться и пострелять. В окрестностях Черной горы, нависающей отвесными склонами над зеленым масси­вом, к этому времени покоилось более двадцати сби­тых самолетов и верто­летов. Их остовы, похожие на скелеты некогда красивых и мощных машин, мне не раз довелось лицезреть с высоты птичьего полета.

По реке проходит граница меж провинций Нангархар и Лагман. За рекой возвышается Черная гора − вытянутая с востока на запад гряда, длинною около шестидесяти километров и с наивыс­шей точкой около двух с половиной тысяч метров. На одной из пло­ских вершин стоит мусульманская мечеть − огромное здание, имеющее в плане строго квадратную форму. Поговаривают, будто ря­дом с мечетью располо­жено священное для мусульман кладбище.

Воспоминания о вчерашнем полете, окончившемся вынужденной посадкой, вновь будоражат сознание. Тряхнув головой, я поднима­юсь, глотаю воды из фляжки, пристально смотрю на темные пятна сплошной расти­тельности. И зло плюю под ноги:

− Вот из этой «зеленки» нас вчера и обстреливали ракетами! И ведь умудрились спрятаться так, что мы с Прохоровым их не ви­дели!..

Здешние леса разительно отличаются от наших: ни высоких тебе деревьев в три обхвата, ни густых непролазных чащоб. Так, что-то невыразительное и нечто среднее меж молодыми жиденькими рощи­цами и кустарниковой порослью. Неудивительно. Что может вырасти под палящим круглый год солнцем! И тем загадочнее кажется то об­стоятельство, что мы с комэском (а точнее, четыре человека: два ко­мандира и два летчика-оператора!) не заметили прятавшуюся там банду.

− Не зря этих людей называют «духами», − тихо ворчу я и, при­щурившись, снова оглядываю проклятую тонкую полоску «зе­ленки»…

Да, в этом лесочке, заполнявшим широкую пойму реки, оби­тали десятки селений. И Прохоров вчера без колебаний и сомнений осыпал ракетными залпами опасную местность.

«А как же мирные кишлаки? − уди­вился бы несведущий человек. − Ведь неуправляемым ра­кетам все равно кого убивать?!»

«А очень просто, − ответил бы ему тот же Сергей Васильевич. − Здесь, в воюющем Афганистане, давно дейст­вует неписанное пра­вило: если в деревню нагрянули «духи», то мест­ные должны либо вы­гнать их, либо покинуть селение. Всем им от­лично известно, что моджахеды приходят не с мирными целями, а для того, чтобы стре­лять в русских. Ну а мы не заставим себя ждать с ответным ударом. Раз не выгнали, и сами не ушли − значит, заодно с мятежниками…»

Вот такие порой законы придумывает война. И, хочешь − не хо­чешь, а стороны обязаны их соблюдать.

 

* * *

 

К девяти часам утра на площадке во всю кипит работа.

Устав сидеть без дела, я предложил мужикам в про­мас­ленных ком­бинезонах посильную помощь. В ответ заполучил дели­катное предложение посидеть в сторонке и, почесав затылок, отошел.

Какой, действительно, из меня по­мощник? Разве что подсобить в поднятии какой-нибудь тяжести. В Сызранском учи­лище мы, разуме­ется, изучали конструкцию двигателя и всех систем вертолета, однако познания были не на­столько глубокими, чтобы прини­мать участие в ремонте или замене важнейших агрегатов. Теория − одно, а практика − совсем другое.

Потому я послушно удаляюсь и с интересом наблюдаю за про­цессом замены, изредка отстегивая от ремня фляжку и делая по паре маленьких глотков живительной влаги. Вода здесь на вес золота. Эк­вивалент жизни, который приходиться постоянно экономить.

Потом пристраиваю на место флягу и пытливо поглядываю на техников. В эти минуты и впрямь раз­бирает любопытство: каким же образом специалисты снимут неис­правный двигатель, а на его ме­сто поставят новый? Ведь четы­реста кило­граммов − не шутка…

Все оказывается просто. Применяя известные только им секреты, техники монтируют на узле крепления лопасти полиспаст (блочное подъемное устройство, − примечание авторов) и с цирковой легко­стью опускают одну «желе­зяку», потом цепляют и поднимают дру­гую.

− Да, это по-нашему: чуток смекалки, немного физического уси­лия, десяток матерных слов и… дело в шляпе, − удивляюсь я находчи­вости наших специалистов.

А на откинутых капотах меж тем начинается другая работа: кто-то крепит силовые узлы движка к фюзеляжу, кто-то подсоединяет к сис­темам де­сятки трубопроводов из матовой нержавейки, кто-то во­зится с разъе­мами жгутов электропроводки…

Это менее интересно. И, расстелив на прогретом песке куртку комбинезона, я опять укладываюсь пузом кверху...

Уснуть не получается: рядом сопровождая действия тем же ма­том, гремят инструментами технари, чуть поодаль травят анекдоты и вяло посмеиваются солдаты-десантники. Потому я просто лежу, при­крыв лицо форменной кепкой, вспоминаю поездку в Союз: встречу с родителями, неспешные прогулки с любимой девушкой по тихим улоч­кам родного городка… И мечтаю уже о на­стоящем полутораме­сяч­ном отпуске, в котором нас с Ириной ожидает архи­важное собы­тие − свадьба…

И вдруг, приблизительно через час моих безмятежных мечтаний, с севера слышится страшный рев. Техники разом прекращают ра­боту, я вскакиваю на ноги; с беспокойством озираются по сторонам и де­сант­ники.

Суть происходящего выясняется через пару секунд, когда в воз­духе над головами что-то прошелестело, а под ногами содрогается земля. Метрах в двухстах − с перелетом, рвутся реактив­ные снаряды.

Этого нам не хватало! Распластавшись на песке, я пытаюсь опре­делить, откуда нас об­стреливают.

Все верно. Снаряды выпускают их из той же зловеще темнеющей «зеленки», что ле­жит в трех-четы­рех километрах к северу от нашей площадки…

 

 

Глава третья

Афганистан; район джелалабадского аэродрома

5 апреля 1987 г.

 

Маккартур окликнул и, сделав пару шагов, приблизился почти вплотную к афганцу. Темная синева, минуту назад едва мерцавшая в небе за спиной капитана, уже просветлела, набрала силу. На фоне бескрайней темноты западного горизонта серое лицо бывшего инже­нера было отчетливо видно. Американец с интересом заглянул ему в глаза, пытаясь отыскать в их глубине хотя бы намек или остатки страха. Но нашел лишь холодную уверенность. И даже нечто похожее на усмешку.

− Иди обратно, капитан, − тихо сказал он.

И опять Эдди удивился: голос звучал бесстрастно, словно тот и не скитался три холодных месяца по горам, не переживал нечеловече­ского напряжения, не скрывался от ракетных обстрелов по расщели­нам и пещерам…

Американец кивнул, но выполнять совет не поспешил. Вынимая из пачки следующую сигарету, спросил:

− Хотел у тебя поинтересоваться, Гаффар: мы сейчас на афган­ской терри­тории?

− Какая тебе разница?

Эдди щелкнул зажигалкой и пожал плечами:

− Ты прав, − в общем-то, никакой.

− Тогда уходи. Русские вертолеты частенько совер­шают облеты пограничных перевалов. Не задерживайся здесь − заби­рай моих ра­ненных и уходи!..

Что-то негромко сказав своим людям, инженер исчез в темноте…

Не взирая на чудовищную усталость тех, кто два месяца бол­тался по горам, обратно − к джелалабадскому аэ­родрому, отряд передви­гался быстро.

Во-первых, потому что удалось немного передохнуть на пере­вале, пока ка­питан шептался с полевым командиром, пока подбирал слова и под­бадривал моджахедов, пока разбирались с раненными, оружием и боеприпа­сами.

Во-вторых, настроение улучшилось, а моральный дух воинов Аллаха заметно приподнялся, после того как в карман каждого пере­кочевало по одиннадцать сотен­ных купюр. Боле тысячи долларов − неплохая сумма для афганских бедняков. А по возвращении с опера­ции им обещано столько же. Плюс «хорошие призовые» − как выра­жались американцы, за сбитые воздушные цели и уничтоженные эки­пажи.

И, наконец, в-третьих, тропа шла под гору. Правда, после затяж­ного и пологого спуска предстояло опять взбираться вверх.

А пока они весело и безбоязненно переговаривались в ночи и то­пали вниз. Кого опасаться на узкой тропе? Засады здесь быть не мо­жет − они проходили этими местами пару часов назад. «Вертушки» и штурмовики ночами летают редко. А впереди короткое и несложное дельце: уничтожение малочисленной и слабо вооруженной группы русских. Что может быть проще?..

 

 

Ту местность, откуда спешно уходили вчерашним вечером, ин­женер знал отлично. Дело в том, что устье реки, в правый берег кото­рой упирался склон величавой Черной горы, незадолго до войны пе­регородили плотиной. Небольшой, длиной всего в сто пятьдесят мет­ров, но мощной и с современным оборудованием. Как ни странно, аг­ре­гаты станции работали по сей день, исправно обеспечивая элек­три­че­ством Джелалабад с пригородом. В ее строительстве довелось при­ни­мать участие и Гаффару. Наведывался он также и в широкую по­лосу «зе­ленки», что шла вдоль реки под южным склоном Черной горы. Наведывался уже во время войны и был наслышан о настрое­ниях местных жите­лей, а точ­нее об их «симпатиях» к русским.

Этими «симпатиями» он и собирался воспользоваться, дабы вы­полнить поставленную Маккартуром задачу…

 

 

Вместе с подкреплением американец доставил на пограничный перевал двенадцать зарядов к ПЗРК, обычные боеприпасы, сухие пайки на трое суток, медикаменты.

− Почему так мало «Стингеров»? − недовольно справился Гаф­фар.

− А ты посмотри вон туда, − молотя челюстями жвачку, отвечал Маккартур.

Тот повернулся в указанном направлении и узрел в темноте сло­женные попарно вьюки с маркировкой.

− Что это?

− Видишь ли, расстояние до аэродрома небольшое…

− Понятно. Полагаешь, они могут отказаться от «вертушек» и воспользоваться обычными машинами?

Офицер улыбнулся и хлопнул афганца по плечу:

− Я не ошибся в тебе − ты быстро соображаешь. К со­жалению, точных сведений у нас нет − мы не знаем, какой вид транспорта рус­ские предпоч­тут для доставки запасных частей и технической группы. К тому же, по дан­ным нашей разведки они оставили у поврежденного вертолета отряд десантников с двумя бронемашинами. Поэтому…

И снова инженер опередил его мысли.

− Поэтому вы решили, что одних «Стингеров» недостаточно.

− Верно. «Стингеры» пустишь в дело, если появятся «вертушки». Думаю, их будет не больше четырех: две транспортных и две боевых для прикрытия. По три ракеты на каждый борт…

«Сугубо американская расчетливость и практичность, − съязвил про себя Гаффар. − Не первый год имею с ними дело, а при­выкнуть не могу!»

− …Ну, а в мешках упакованы разобранные пусковые устройства к реактивным сна­рядам, продолжал Эдди. − В тех, что с маркировкой «25 кг» − стволы; «28 кг» − станки; «42 кг» − сами снаряды − будьте с ними поосторожнее. Всего десять пусковых устройств и тридцать сна­рядов.

− Понятно.

− Ты и твои люди должны помнить о порядке применения снаря­дов − мы расска­зы­вали на занятиях об этих переносных уста­новках.

− Я умею ими пользоваться.

− Вот и отлично.

− Да, но достаточно ли тридцати снарядов?

− Для пристрелки хватит. Разделишь на пару залпов.

На этот раз Гаффар до конца не понял собеседника. Тридцать снарядов для пристрелки тот на перевал приволок. А где взять ос­тальные − для основного залпа?

− По данным нашей разведки в пойме реки под Черной Горой обитает несколько партизанских отрядов, общей численностью более полутора тысяч человек, − осторожно начал американец.

И Гаффар тотчас догадался о его задумке.

− Знаю. У меня есть среди них друзья.

− Вот и отлично, − уважительно посмотрел ему в глаза Маккар­тур − бывший инженер поражал способностью быстро соображать. − У них должны быть и пусковые установки, и снаряды. Одолжишь для последнего залпа штук тридцать-сорок. А позже мы пополним их ар­сеналы…

 

* * *

 

Он намеренно обошел подальше стоявшую на ровной площадке «вертушку» − взял южнее километров на десять и в седьмом часу утра добрался с группой до спасительной «зеленки».

«Успел, − в последний раз глянул на часы полевой командир. − Сейчас дождусь Хаккани и отправлюсь в ближайшее се­ление. Оно недалеко − меньше километра…»

Посланный к опушке Хаккани, вернулся через четверть часа; уняв тяжелое дыха­ние, до­ложил:

− Подбитый вертолет стоит на площадке. Рядом две бронема­шины и с десяток солдат.

− Отлично. Если вертолет продолжают охранять, значит, наме­рены восстанавливать. А раз так, то техническая группа должна скоро появиться, − заклю­чил Гаффар. И сосредоточенно добавил: − Оста­нешься здесь старшим.

− А ты куда?

− К реке − в ближайший кишлак. Вернусь через час. Си­деть тихо, из лесочка не высовываться. Оцени пока дистанцию и вы­бери место для установки пусковых устройств.

− Понял, Гаффар. Не беспокойся, я все сделаю…

Взяв с собой двоих моджахедов, инженер двинулся по едва при­метной тропе в сторону Черной горы…

Поравнявшись с первыми домишками знакомого селения, он вне­запно остановился, прислушался к звенящей тишине…

Так и есть. Тишину нарушил далекий ро­кот двигателей подле­тавших к площадке вертолетов. Слава Аллаху − все идет по плану! Остается найти дав­него приятеля по строительству местной ГЭС, ко­торый знает многих из тех, кто при случае может помочь в унич­тоже­нии «вертушки» и техни­ческой группы.

Приятель повстречался на кривой улочке в центре кишлака. Об­нявшись, они с минуту, как и полагается, поговорили ни о чем: обме­нялись ново­стями, справились о здоровье; посетовали на ушедшую зиму, которая показалась бесконечно длинной из-за неурожая про­шлого года.

Затем инженер перешел к делу.

Выслушав просьбу помочь в уничтожении русской «вертшки», мужчина озадаченно помолчал. Вздохнув, поведал:

− Ты же знаешь, что русские не оставят без ответа наши дейст­вия.

− Конечно, знаю… − начал было Гаффар, но слова его потонули в шуме пролетавших неподалеку штурмовиков и грохоте раз­рывов где-то на окраине леса. С едкой усмешкой на смуглом лице бывший инженер прокричал: − Русским необяза­тельно дожидаться наших действий! Это они пришли в нашу страну, а не мы пожаловали к ним. И пришли они, чтобы убивать! Они не остановятся, если мы, подобно трусливым шакалам, будем пря­таться по лесам и пещерам!

Мужчина кивнул:

− Хорошо, Гаффар, я понял тебя. Сделаем. С полсотни человек я соберу.

− Еще один вопрос. Одолжи мне реактивных снарядов.

− Сколько?

− Штук сорок. Наши американские друзья из Пакистана пообе­щали помочь вам с оружием и боеприпасами. Но чуть позже…

− Хорошо, Гаффар. Из уважения к тебе, помогу − дам тридцать снарядов. Больше у меня нет.

− Благодарю. И прошу: пото­ропись. Атаку планируем начать че­рез час.

− Постараюсь.

− Ждем вас на опушке…

 

 

С появлением на вооружении моджахедов пусковых установок для стрельбы реактивными снарядами, возможности по уничтожению различ­ных объектов советского контингента заметно возросли. В за­данные рай­оны расчеты, как пра­вило, прибывали на одном или не­скольких автомобилях, в кузовах ко­торых были заранее смонтиро­ваны пусковые установки. После непро­должи­тельного обстрела авто­мобили спешно покидали район до от­крытия русскими ответного огня.

Применялся и другой способ − более затратный, но менее риско­ванный. Готовые к стрельбе пусковые установки устанавлива­лись и наводились на цели заблаговременно − обычно ночью; к ним подклю­чались электронные управляющие устройства с фикси­ро­ван­ным вре­менем запуска. Это позволяло моджахедам скрыться за­долго до на­чала обстрела и обнаружения противником огневых точек. А от­вет­ный огонь правительственных войск в та­ких случаях положительных результатов не давал.

Правда, случались и обидные осечки. Так неподалеку от Джела­лабада воздушная разведка русских засекла около сорока пусковых установок РС, взведенных и направленных в сторону военного аэро­дрома. По наводке разведчиков в район срочно прибыли специали­сты, разрядили установки и обез­вредили снаряды. Запланированного обстрела не получилось…

 

* * *

 

Через час Гаффар в волнении расхаживал вдоль рядочка послед­них кустов. Растительность на окраине леса едва дотягивала в высоту до полутора метров, и Хак­кани дважды напомнил об опасности быть замеченным.

Коман­дир лишь отмахнулся:

− Слишком далеко…

И бросил встревоженный взгляд на часы.

Подкрепление из местных моджахедов и обещанные снаряды для третьего залпа запаздывали, а русские меж тем времени не теряли: после обработки штурмови­ками и бое­выми вертолетами реденького лесочка и складок местности, высадили техническую группу, выгру­зили запчасти. И вот уже около часа ра­бота на площадке у недобитой «вертушки» не прерывалась. Минут пятнадцать Гаффар наблю­дал в оптику мощного бинокля за одетыми в одинако­вые комбине­зоны людьми. Как те снимали с помощью бло­ков неисправный двигатель и слаженно поднимали и устанавливали на его место новый; как копо­шились на раскрытых капотах, ве­роятно, присое­диняя трубопро­воды и электронику.

«Сколько им потребуется на монтаж? Часа три-четыре? Или больше?.. − беспрестанно оборачивался он, мысленно подгоняя при­готовления своих вои­нов. − Потом, наверняка последует пробный за­пуск и контрольный осмотр − это еще пол­часа. Полагаю, успеем…»

Он снова поднял бинокль.

Расстояние от опушки до площадки было подходящим − кило­метра три-четыре. Такая дистанция играла на руку отряду, ведь около поврежденного вертолета по-прежнему дежурили десантники на двух бронированных машинах. А каждая из них была оснащена автомати­ческой пушкой. Дальность действия этого оружия, насколько знал Гаффар, не превы­шала двух тысяч метров.

− Да, две тысячи метров, − процедил он сквозь зубы. − Не доста­нут. А если решат подойти ближе после нашего первого залпа − мы их встретим.

 

* * *

 

Приятель Гаффара потрудился на славу. Хоть и с опозданием, но к опушке в спешном порядке подошло около сотни воинов. Половина из них была на лошадях; все имели при себе оружие. Прикидывая в уме общую численность отряда, инже­нер удовлетворенно кивал: с та­кой силой молниеносная победа в опе­рации обеспечена.

Часть воинов вела под уздцы лошадей с привязанными к седлам реактивными снарядами. Боеприпасы подоспели вовремя: подготовка пусковых устройств к первому пристрелочному залпу завершилась.

Три расчета ПЗРК «Стингер» также заняли позиции и находились в готовности на тот случай, если в небе появятся вертолеты. Осталь­ные подразделения рассредоточились вдоль неровного края леса. Но прежде чем начинать операцию, Гаф­фар, привыкший все делать акку­ратно и на­верняка, собрал несколько человек: своего заместителя и коман­диров местных моджахедов.

− Дистанция для обычной атаки великовата − пока мы будем пе­ремещаться по равнине, русские нас заме­тят и успеют изготовиться к бою. Поэтому мои люди предвари­тельно произведут не­сколько зал­пов реактивными снарядами, − ­подробно инструк­тировал собратьев ин­женер. − Возможно, с первого раза поразить цели не удастся. В этом случае придется переносить установки и корректировать огонь.

− Снарядов достаточно, брат? − спросил один из полевых коман­диров.

− Теперь достаточно. Половина уйдет на пристрелочные залпы, остальными я хочу уничтожить бронемашины − они представляют наиболь­шую опасность для нашей последующей атаки.

− Нужно все сделать быстро, иначе им на помощь прилетят «вер­тушки» − до аэродрома Джелалабада не более двадцати километров, − высказался скромно молчавший Хаккани.

− Я помню об этом. Мы постараемся сделать все от нас завися­щее. А потом настанет ваша очередь, братья. Вам тоже придется про­явить отвагу и потрудиться. Зато все трофеи мы оставим вам.

Три полевых командира согласно закивали.

− Итак, через минуту мы начинаем, − решительно произнес Гаф­фар. − А вы отведите на время своих людей глубже в лес и ждите ко­манды.

Моджахеды исчезли в зарослях.

Инженер подбежал к пусковым расчетам РС, бегло осмотрел ус­тановки.

− Доложить о готовности к пускам!

И слева, и справа донесся нестройный хор докладов старших расчетов.

Поднеся к глазам окуляры бинокля, Гаффар медленно вознес к небу правую руку…

Вглядевшись в позицию русских и убедившись, что те, ничего не подозревая, копаются у вертолета, крикнул:

− Пуск!

 

 

Глава четвертая

Афганистан; район джелалабадского аэродрома

Апрель 1987 г.

 

На откинутых капотах начинается другая работа: кто-то крепит силовые узлы движка к фюзеляжу, кто-то подсоединяет к сис­темам де­сятки трубопроводов из матовой нержавейки, кто-то возится с разъе­мами жгутов электропроводки…

Это менее интересно. И, расстелив на прогретом песке куртку комбинезона, я опять укладываюсь пузом кверху...

Уснуть не получается: рядом сопровождая действия тем же ма­том, гремят инструментами технари, чуть поодаль травят анекдоты и вяло посмеиваются солдаты-десантники. Потому я просто лежу, при­крыв лицо форменной кепкой, вспоминаю поездку в Союз: встречу с родителями, неспешные прогулки с любимой девушкой по тихим улоч­кам родного городка… И мечтаю уже о на­стоящем полутораме­сяч­ном отпуске, в котором нас с Ириной ожидает архи­важное собы­тие − свадьба…

И вдруг, приблизительно через час моих безмятежных мечтаний, с севера слышится страшный рев. Техники разом прекращают ра­боту, я вскакиваю на ноги; с беспокойством озираются по сторонам и де­сант­ники.

Суть происходящего выясняется через пару секунд, когда в воз­духе над головами что-то прошелестело, а под ногами содрогается земля. Метрах в двухстах − с перелетом, рвутся реактив­ные снаряды.

Этого нам не хватало! Распластавшись на песке, я пытаюсь опре­делить, откуда нас об­стреливают.

Все верно. Снаряды выпускают их из той же зловеще темнеющей «зеленки», что ле­жит в трех-четы­рех километрах к северу от нашей площадки…

Сколько произведено выстрелов − определить невозможно − взрывы сливаются в сплошной грохот. Но сомнений ни у кого нет: стреляют по вер­то­лету и стоявшим немного в стороне боевым маши­нам десанта. Других целей на обширном плоскогорье в пределах ви­димости нет. Значит, целью являемся мы.

Уткнувшись лицом в песок, я жду, пока стихнут резкие оглу­шающие хлопки. С последним разрывом обстрел прекращается. Будто рвется струна. В ушах все еще звенит, и не понятно: то ли это отго­ло­ски грохота, то ли таков звук у тишины…

Осторожно приподнимаю голову, оглядываюсь по сторонам…

Поднятое в небо огромное облако пыли, медленно относит на юг. Народ попрятался кто куда.

Осознание того, что реактивные снаряды выпус­кались из «зе­ленки», видневшейся тонкой полоской в трех-четырех километрах к северу, пришло быстро − еще во время обстрела. Больше на плоско­горье и укрыться-то негде. Не в мелких же овражках установлены устройства для пуска!.. Да и противный шипящий свист нарастал от лесочка.

Позабыв о лежавшей на песке куртке, я стремглав бегу к бойцу, что со страху по уши вкопался в песок возле рации. Он и сейчас за­крывает руками лысую голову и не торопится оторвать тело от спаси­тельной земли.

Схватив гарнитуру, жму на кнопку «Передача»:

− «Омар», «340-му»! «Омар», ответьте «340-му»!

КП полка молчит.

Минут через пять-десять после спокойной и благополучной вы­садки на площадке я пробовал связаться с на­чаль­ством − доложить о прибытии в заданный район. Но мощности старенькой УКВ-радио­станции не хватило. Видимо, мешала холмистая местность, а пло­щадка находилась не на должной высоте. Или на КП в тот момент ни­кого не оказалось, во что, впрочем, верилось с трудом.

На вертолетную стан­цию надежд еще меньше − она рассчи­тана на высотное применение. Но я все же запрыгиваю в кабину и, вклю­чив питание, пытаюсь док­ричаться до своих.

Бесполезно.

− «Контур»! «Контур» − «340-му»! − вернувшись к переносной ра­ции, зову на всякий случай КДП аэро­дрома.

И тоже тщетно. В ответ − тишина.

Пыль между тем окончательно рассеялась, и о залпе реактивных снарядов напоминали разве что темневшие вдали воронки. Боец все еще вжимался в песок, опасливо выглядывая из-под локтя; техники отряхивали комбинезоны от осевшей пыли и, тихо матерясь, снова лезли на раскрытые капоты. Де­сантники, как ни в чем ни бывало, продолжили травить анекдоты…

− Штук пятнадцать прилетело − не меньше, − оценил залп кто-то из технарей.

Другой вторил, чертыхаясь и выплевывая изо рта песок:

− Пронесло. Хорошо, что наводчик у них хреновый − все сна­ряды легли с перелетом…

И только инженер Максимыч, загодя распределив обязанности подчиненных специалистов, деловито бродит около хвостовой балки вертолета и, по­глядывая под ноги, ворчит:

− Надо же… Окурок выронил… Да такой здоровенный окурок, мать его!.. Целый день курить и курить…

«Да, пронесло, − плетусь я на прежнее ме­сто, − однако без связи здесь − в двадцати километрах от своих − как-то не­уютно. И неиз­вестно, пронесет ли снова, если эти обкуренные анашой фанаты ре­шатся на второй залп».

Народ успокоился и возобновил работу…

Но тишина, нарушаемая звоном гаечных ключей, радует слух не­долго. Примерно через пол­часа в воздухе опять слышится отврати­тельный свист, а следом − ог­лушает грохот. В этот раз снаряды шара­хают, не­долетая до нас мет­ров сто − сто пятьдесят. Над головой даже пару раз противно поют осколки.

И опять все происходит по знакомому сценарию: техников будто ветром сносит с капо­тов, я бегу к радиостанции, а десантники… Тем, видать, осточертело слушать вместо анекдотов бьющую по ушам ка­нонаду; лейтенант отдает соответ­ствующую команду, и пара человек, нырнув под броню, усаживается за пушки БМД. Дав по одной длин­ной оче­реди в сторону «зеленки», навод­чики-операторы с чувством выпол­ненного долга по­ки­дают раскален­ные южном солнцем машины. Да и что толку расходовать боепри­пасы, когда прицельная дальность пу­шек не превы­шает двух кило­метров.

«Так… Что мы имеем? − не спешу я отходить от рации. − Первый раз долбанули с большим перелетом. Потом «духи» ми­нут тридцать перетаскивали установки реактивных снарядов на но­вую позицию и перезаряжали их. Вторично ударили с недолетом. И уже ближе к цели».

Я поежился при мысли о том, что целью этих обстрелов являемся мы все, и я в частности. Неприятно, знаете ли, осознавать подобное. А еще неприятнее нутром ощущать каждое действие противника. Когда точно знаешь, что в данный момент грязные дяди с нечесаными боро­дищами перетаскивают установки по реденькому лесочку и устанав­ливают их аккурат посередине первых двух позиций. А, закончив с установкой, затолкают в стволы очередную партию снарядов и с кри­ками «Аллах Акбар!» приведут в действие свои адские машины…

«Так. Что мы имеем?» − повторяю я, нервно скребя пятерней за­ты­лок.

Идей в голове не было. Правильно говорит местная пословица: «Лучше иметь камень на плечах, чем голову без мыслей».

Вздохнув, опять морщу лоб: «Между пер­вым и вторым залпами прошло приблизительно полчаса. Это озна­чает, что через такой же промежуток они шарахнут в третий раз. И благопо­лучно накроют всю нашу группу, потому как пристрелка за­кончилась. Надо срочно что-то предпринимать, иначе…»

Моя ладонь ложиться на ручку настройки частоты. Установив ко­мандно-стартовый канал, зову:

− Борты, кто меня слышит, отзовитесь! Борты, «340-й» на связи, отзовитесь…

 

* * *

 

Буквально через каждую фразу мой взгляд буравит циферблат наручных часов. До третьего залпа остается минут двадцать, а эфир, будто испытывая мои нервы на прочность, мол­чит.

− Ё… вашу мать! − невольно вставляю крепкое словцо. − Когда не надо − гвалт стоит − не встрянешь. А когда на кону жизнь людей − не до­орешься!.. Лейте­нант, как там обстановка?

− Пока все спокойно, − отвечает стоящий на броне как изваяние офицер-де­сантник.

По моему приказу он наблюдает за «зеленкой» с помощью про­стенького би­нокля; его бойцы на всякий случай держатся поблизости от машин и го­товы в любую секунду отразить нападение «духов», если те вдруг отважатся на атаку.

Видя мою озабоченность, молодой парень предложил «сгонять на БМД до лесочка и покрошить головы бородатым козлам». Я оценил его смелость, но осадил:

− Не горячись, лейтенант. Если они начали об­стрел, стало быть, готовились и к такому варианту нашего противодей­ст­вия. Их там не меньше сотни, а вас − деся­ток. И наверняка вооружены до зубов: гра­натометы, пулеметы… До опушки не успеешь доехать, как сожгут твои машины.

И парню пришлось согласиться с моими доводами.

Сам же я в эти минуты сжимаю кулаки от бессильной ярости. То, что вчера едва не погиб в вертолете после поражения «Стингером», считаю вполне закономерным и даже нормальным явлением. Как-ни­как, любой воен­ный летчик внутренне готовит себя к подобным куль­битам судьбы. Куда деваться − такая у нас работа. Но сегодняшние приклю­чения вкупе с мыслью о том, что придется погибнуть на земле под «ду­хов­скими» снарядами, вызывают во мне чудовищное негодо­ва­ние.

 

 

− Кто слышит «340-го», ответьте… − монотонно и не чая услы­шать ответ, твержу я в эфир. Надежды тают с каждой мину­той...

И вдруг повезло − в наушниках раздается шелест и об­рывки го­лоса.

− Борт! Борт, ты меня слышишь?! − ору я, словно хочу док­ри­чаться до неизвестного абонента без помощи радиопередатчика. − Борт, отзовись, «340-й» на связи! Срочно нужна по­мощь!!

Теперь голос звучит отчетливей, однако, как-то нехотя и с ле­ни­выми нотками:

− Слышу тебя, «340-й». Я транзитный… Ил-76. Следую по мар­шруту Ташкент-Кабул. Чего хотел-то?

«Повезло! − пулей проносится мысль. − Транзитники летают на боль­ших эшелонах, потому мы и слышим друг друга».

− Борт, пожалуйста, передай на «Омар» информацию, − скорого­воркой начинаю излагать нашу проблему, побаиваясь, что самолет выйдет из зоны и ненадежная связь пре­рвется.

Признаться, в эти секунды я на­прочь забываю о тех словечках и фра­зах, которые мы вставляем для кодировки закрытых данных в эфире. По­этому выдаю свою просьбу открытым текстом:

− Борт, передай на «Омар»: площадка с повреж­денным вертоле­том подверглась массированному об­стрелу реактив­ными сна­рядами. Банда находится в «зеленке» − в трех километрах северо-вос­точнее. Прошу оказать авиационную под­держку.

Командир транспортника проникается серьезностью ситуации − реаги­рует мгновенно и совсем по-другому:

− Понял, «340»! Сейчас передам. Держитесь, мужики…

Затеплилась надежда.

В напряженном ожидании медленно текут минуты. Одна. Вторая. Тре­тья…

Эфир доносит лишь фразы пилота Ил-76, в точности по­вто­ряв­шего просьбу; ответов КП приемник радиостанции не улавли­вает.

Проползла еще одна томительная минута…

− «340-й», ты на связи? − наконец-то, зовет командир транс­порт­ного лайнера.

По его голосу я догадываюсь: что-то неладно. Но быстро от­ве­чаю:

− Да-да, слышу тебя! Говори!..

− КП передает, что «полосатые» подойти к вам не смогут − очень опасно. Разведка докладывает о возможности сильного противодей­ствия ПЗРК. Интересуются: «двухсотые» или «трехсотые» в вашей группе есть?

− Пока нет, − мрачно говорю я.

И с горечью думаю: «Но обязательно будут. Если «полосатые» (так мы называли Ми-24, − примечание авторов), не придут на по­мощь…»

− Понятно, − доносится из наушников.

Наступает напряженная тягучая пауза…

Наверное, нет ничего мучительнее и страшнее, чем первые мгно­вения осознания своего бессилия перед крадущейся и хватающей за горло безысходностью. Ты молод, полон энергии и сил. Ты можешь свернуть горы, хочешь что-то сделать, изменить, как-то повлиять на ситуацию… И внезапно понимаешь, что все бесполезно. Что ни одно из твоих действий не способно изменить предначертанный кем-то свыше ход событий.

В эту жуткую минуту так и хотелось крикнуть: «Родина! Моя мо­гучая, непобедимая, сильная, где ж ты?!» Голова невольно поворачи­вается на север; взгляд беспомощно скользит по неровной линии го­ризонта… Да, Советский Союз именно там − на севере. Кажется, стоит перевалить за ближайшие хребты и раскинется она перед взо­ром − огромная страна, пославшая меня и тысячи других солдат в Афганистан. Пославшая и вдруг забывшая обо мне, отмахнувшаяся от моих проблем…

Я вздыхаю, машинально отряхиваю с комбинезона принесенный ветром песок, откручиваю с фляжки пробку и вдоволь напиваюсь воды. Ради чего теперь экономить? Боле не пригодится…

И внезапно рация снова оживает голосом командира Ил-76:

− «340-й», ты еще на связи?

− Куда ж я денусь? На связи.

− Тут опять КП вызывает. Подожди-ка пару се­кунд − сейчас по­слушаю и передам…

«Пара секунд» растягиваются на целую вечность.

Покуда пилот о чем-то переговаривается и что-то уточняет у КП я, сжимаю микрофон гарнитуры и покусываю губы, повторяя про себя одни и те же фразы: «Наши не могут бросить нас на произвол судьбы! Наши не могут…»

− «340-й», для тебя новая информация! − хрипит рация. И на этот раз командир экипажа транспортника говорит воодушевленно.

− Слушаю, борт. Передавай.

− Тебе приказано работать с батареей «Град», что дислоцирована в два­дцати ки­лометрах от вашей точки. Работать начнете через ретранслятор, как только он взле­тит. Записывай: 312-й канал, застава №10, позывной «Иртыш». Как понял?

«Так… «Град»… Это похуже, чем штурмовой удар парочки бое­вых вертолетов, но лучше чем ничего! Если не ошибаюсь, названая батарея находится недалеко от нашего аэродрома».

− Информацию принял, борт, − снова жму я на кнопку «пере­дача». − А кто будет ретранслировать?

− Ан-26РТ. Он уже готовится к взлету с оперативной группой на борту. Позывной оперативной группы − «Алмаз».

«Ого! Быстро они сработали!» − проносится в голове.

И уже спокойнее я благодарю неизвестного спасителя:

− Ясно. Спасибо огромное, дружище.

− Не за что − всегда рады помочь. Удачи вам, парни!

 

* * *

 

Настраивая станцию на 312-й канал и вызывая ретранслятор, я не забываю поглядывать на часы. До истечения получасо­вого отрезка ос­тается не более десяти минут. Мне следует заранее подгото­виться к сеансу связи с оперативной группой, чтобы потом не дергаться и не терять драгоценные секунды.

− Так… Так… Что запросит оперативная группа? − буб­ню я, не снимая с головы наушников.

В голове царит сумбур. Нужно взять себя в руки, успокоиться и сосредоточить внимание на предстоящих действиях.

− Конечно! Первым делом попросят дать координаты «духов»! Нас с Валеркой учили этому осенью прошлого года в Кабуле. Это же обычная корректировка огня с той разницей, что будет вестись нами не с воздуха, а земли.

Я призадумываюсь: планшет с полетными картами остался в мо­дуле. Задачу на аэродроме толком не разъяснили, времени на сборы не дали… Вот и прилетел на площадку как на пикник!

− Лейтенант! − окликаю старшего десантного подразделе­ния. − У тебя есть карта?

− Есть, − опускает тот бинокль.

− Тащи сюда!

Он подбегает и подает потрепанную пятисотметровку:

− Такой масштаб сойдет?

− Вполне, − разворачиваю я пестрящую обозначениями плотную бу­магу. Поелозив пальцем по координатной сетке и указывая на точку на краю зеленого массива, уточняю: − По-мо­ему отсюда шара­шили, как думаешь?

Парень несколько раз сравнивает изображение на бумаге с на­стоящей картинкой и утвердительно кивает:

− Отсюда. Точно отсюда.

− Так, и что же у нас получается? Квадрат «двадцать четыре, ноль во­семь». И по улитке − «девятка» (один из вариантов кодиро­ванной передачи координат цели, используемый в ВС СССР и РФ − примечание авторов). Верно?

− Кажется так…

Запомнив полученные цифры, я перевожу дух, смотрю на часы и вновь нащупываю на гарнитуре кнопку «Передача».

Повезло. Ан-26, вероятно успел набрать подходящую высоту, и экипаж слышит запрос.

− «340-й», я «Алмаз», − отвечает борт, − я буду ретранслировать ваши команды «Иртышу». Он запрашивает координаты «бородатых». Сооб­щите координаты «бородатых»…

Что говорить − шевелились в моем воспаленном последними со­бытиями воображении сомнения. И немалые. Бата­рея находилась в двадцати километрах от плоскогорья, а от нашей площадки до «боро­да­тых» (так на­зывали мы в эфире душманов, − примечание авторов) − чуть больше трех. Для такого оружия как «Град», способного одним зал­пом на­крыть пло­щадь го­родского микрорайона, промахнуться на пару кило­метров − что два пальца об асфальт.

Но… иных вариантов попросту нет. Ни одного! И я озвучиваю оперативной группе те цифры, что не­сколько минут назад получил, исследуя карту лейте­нанта.

Но при этом, используя простейшую кодировку, все же осторож­ничаю и прошу:

− «Алмаз», пусть «Иртыш» для начала пришлет пару «приветов». Посмотрим, дой­дет ли до адресата.

− «671-й», координаты принял. Ждите… − отвечает борт и замол­кает.

− Так, мужики, − снимая наушники, поворачиваюсь я к техникам и десан­туре, − предла­гаю обняться с песком или спрятаться под броню. Сейчас по нам бу­дут палить со всей дури.

Кто-то с тихой безнадегой любопытствует:

− «Духи»?

− Либо «духи», либо свои.

Народ послушно подтягивается к «бээмдэшкам». Их тонкая броня от прямого попадания реактивного снаряда, разумеется, не спа­сет, но от осколков вполне способна уберечь. Мы с бойцом подхваты­ваем рацию, при­страиваем ее под боевой машиной и устраиваемся рядом с узкой гу­сеницей.

Мой взгляд снова приклеивается к плывущим над циферблатом стрелкам. До третьего и последнего залпа душманов остаются счи­танные секунды…

Слабый ветерок треплет мой чуб, поднимает мельчайшие пес­чинки и осыпает ими лицо. В унисон колотящемуся сердцу, в голове пульси­руют два единственных и назойливых вопроса: «Неужели это плоскогорье с тонкой полоской реденького лесочка − последнее, что я вижу? Са­мое последнее в жизни… Кто успеет дать залп первым − наша батарея или банда душманов? Батарея или банда?..»

 

 

 Часть пятая

Возвращение в строй

 

Пролог

Афганистан

Накануне вывода наших войск

 

В списке широкомасштабных боевых действий ограниченного контингента в Афганистане операция «Магист­раль» значится послед­ней. Незадолго до нее отгремят крупные бои под Кандагаром, и в Кундузе, ко­торый из-за предательства местных властей попросту сда­дут моджа­хедам. И весь личный состав 40-й Армии заживет в ожида­нии скорого вывода из Афганистана…

Никто не хотел умирать в последние дни войны − ни русские, ни афганцы. Потому и накал противоборства стремительно снижался, огра­ничиваясь лишь редкими локальными столкновениями неболь­ших подразделений с обеих сторон. И только авиация продолжала со­вер­шать регулярные рейды в южные провинции, нанося разящие удары по позициям и караванам душманов. Душманы в свою очередь тоже не всту­пали в сражения с крупными гарнизонами советских войск, предпо­читая тактику мелких вылазок в районах, граничащих с Совет­ским Союзом. Обстреливали пограничные наряды, заставы, ближай­шие на­селенные пункты на территории СССР; минировали дороги, по которым осуществ­лялось патрулирование границы…

 

 

На одной из застав близ Суруби военный люд также готовился покинуть давно обжитые рубежи. Среди объектов, подлежащих сдаче, числился и старый танк, «по уши» вкопанный в землю. Этакая капи­тальная огневая точка − торчащая башня с повернутой к дороге пуш­кой.

В один из дней прибыли долгожданные «приемщики», предъя­вили документы − все честь по чести. Да только наши ребята к тому времени так поднаторели в распознавании неприятеля, что ни одной секунды не сомневались. По документам − «зеленые» (так мы имено­вали под­разделения афганской армии, − примечание авторов), а по сути − са­мые настоящие «духи». Мать их в одну дырку…

Но делать нечего − надо передавать заставу. Водят бойцы этих новообращенных «зеленых» по располо­жению, сверяют списки с хо­зяйством и матчастью… А нехорошая мыслишка покою не дает − гложет: как же теперь убраться с заставы? Они ж, суки, в спину рас­стреляют! Из того же танка, чье орудие чу­десным образом пристре­ляно к дороге, разнесут на кусочки, когда двинем по ней в сторону дома.

И тут заместителю командира батальона (хитроватому грузину и просто классному мужику) приходит в голову потрясающая идея. Вынул он втихоря из танковой пушки ударник и спрятал его под си­денье механика-водителя. А на его место засунул свернутую тру­боч­кой записку, в которой по-грузински (!) написал, где искать эту же­лезную хреновину, без которой танк вместе с пушкой становился гру­дой обычного металлолома.

В общем, уехали бойцы с заставы без приключений и до своих доб­рались живыми. Жаль только харь духовских не видели, когда те пы­тались из танка их уничтожить. Ведь, сто процентов пытались, уб­людки! Уж кому-кому, а служивым ребятам хорошо были известны сволочные повадки «духов».

А, может быть, тот закопанный по самые «уши» танк по сей день не стреляет и торчит из земли ржавым постаментом. Где господам душманам отыскать грузина-переводчика?..

 

 

Глава первая

Афганистан; район джелалабадского аэродрома

Апрель 1987 г.

 

− «Алмаз», пусть «Иртыш» для начала пришлет пару «приветов». Посмотрим, дой­дет ли до адресата.

− «671-й», координаты принял. Ждите… − отвечает борт и замол­кает.

− Так, мужики, − снимая наушники, поворачиваюсь я к техникам и десан­туре, − предла­гаю обняться с песком или спрятаться под броню. Сейчас по нам бу­дут палить со всей дури.

Кто-то с тихой безнадегой любопытствует:

− «Духи»?

− Либо «духи», либо свои.

Народ послушно подтягивается к «бээмдэшкам». Их тонкая броня от прямого попадания реактивного снаряда, разумеется, не спа­сет, но от осколков вполне способна уберечь. Мы с бойцом подхваты­ваем рацию, при­страиваем ее под боевой машиной и устраиваемся рядом с узкой гу­сеницей.

Мой взгляд снова приклеивается к плывущим над циферблатом стрелкам. До третьего и последнего залпа душманов остаются счи­танные секунды…

Слабый ветерок треплет мой чуб, поднимает мельчайшие пес­чинки и осыпает ими лицо. В унисон колотящемуся сердцу, в голове пульси­руют два единственных и назойливых вопроса: «Неужели это плоскогорье с тонкой полоской реденького лесочка − последнее, что я вижу? Са­мое последнее в жизни… Кто успеет дать залп первым − наша батарея или банда душманов? Батарея или банда?..»

 

 

Да, денек нынче выдался солнечным и жарким; изредка обдувают порывы легкого ветерка. На календаре начало апреля, а тут настоящее лето!..

Кому охота умирать в два­дцать шесть? Да еще в такую замеча­тельную погодку… Наверное, ни один нормальный человек не думает о смерти, глядя в бесконечную глубину синего неба и мечтая о дол­гожданной встрече с близкими людьми.

Впрочем, мысли в мою голову все одно лезут разные. Самые скверные я стараюсь отогнать подальше, но они все одно навязчиво подползают. А секундная стрелка, словно испытывая терпение, не­спешно ползет по кругу…

И вдруг небо, приблизительно со стороны нашего аэродрома, раскалывается угро­жающим свистом.

Сознание мгновенно определяет: звук другой − отличный от того, который дважды сопровождал душманские обстрелы. Сила этого звука (свиста или, скорее, шипения рассекаемого воздуха) на­растает очень быстро. Я едва успеваю подумать: «Угадал! Это лупит ба­тарея, чья позиция по соседству с нашим аэродромом». И тут же над «зеленкой» − точно в том месте, откуда вылетали ре­активные сна­ряды, вздымаются один за другим два разрыва. Вверх и в стороны ле­тят комья земли вперемешку с вырванными корнями и тщедушными деревцами.

− Есть!! − радостно потрясаю кулаками. − Есть! Молодцы, ре­бята!

Да, вычислить по карте координаты и передать их через ретранс­лятор мне, как опытному корректировщику, особого труда не соста­вило − вот где по-настоящему пригодились полученные в Кабуле под руководством Анато­лия Яковлевича Карпенюка знания.

Этому совпадению я действительно радовался как ребенок. Зато перебороть и заставить себя поверить в то, что батарея ударит точно, почему-то не мог. Не мог до самого по­следнего мо­мента.

Теперь же, схватив микрофон, скороговоркой выдаю:

− «Алмаз»! «Алмаз», слышишь меня?

− Да-да, «340-й». Как там у вас дела?

− Нормально. Только что прилетело два «привета».

− Я − «Алмаз», готов принять корректировку.

− «Алмаз», передайте «Иртышу»: отклонение незначительное − пусть при­сылают основной «подарок». Пусть присылают основной «подарок» по тому же «адресу»!.. Как поняли меня, «Алмаз»?

− Понял, «340-й». Ждите…

«Духи» молчат. Вероятно, прилетевшая бог знает откуда па­рочка снарядов, хоть и не нанесла существенного урона, но ошело­мила, внесла сумятицу в их ряды. Все-таки неплохая это штука − оружие залпо­вого огня. Особенной точностью не отличается, зато убивает против­ника дважды: сначала психологически, а потом… по­том про­сто уби­вает!

Видать, наши ребята с батареи «Град» соскучи­лись по настоящей стрельбе. Едва оперативная группа с борта Ан-26 передала получен­ную от меня инфор­мацию (голос передающего я отчетливо слышал в наушниках), как они долба­нули вторично. И долбанули от всей души. Перерыв между пристре­лочным и основным залпами составил не бо­лее десяти минут.

Резуль­татом работы «Иртыша» становится огромный эллипс раз­рывов шириной около шестисот метров и с цен­тром как раз в той точке, от­куда по нам шарашили снарядами.

− Вот это подпалили им бороды! − беззлобно гогочет кто-то из десантников.

Народ выбирается из-за укрытия и заворожено смотрит на клу­бящееся облако пыли диаметром не меньше километра. Бортовой техник вертолета, вытирая ве­тошью грязные ладони, усмехается:

− Ну, даст бог, теперь поработаем спокойно.

− А долго вам еще осталось? − интересуюсь я.

− Не очень. Часа два-три…

Я связываюсь с ретранслятором и докладываю результаты вто­рого залпа.

− Ну, как думаешь, «340-й», успокоились «бородатые»? − спра­шивает кто-то из офицеров оперативной группы.

− «Алмаз», «подарок» пришелся по вкусу. На счет «успокоились» пока не знаю − полной уверенности нет, − пожимаю я плечами, будто далекий абонент способен рассмотреть мой жест. Однако расста­ваться со спасительной «соломинкой» не спешу: − «Алмаз», еще с полчасика покружить можете?

− Покружимся, «340-й». Если что − кричи. Батарея минут через пятнадцать будет готова к повторному залпу.

− Понял…

После нашего залпа все и впрямь успокаиваются, постепенно возвращаясь к работе и прежним занятиям.

«Неужели все? − спрашиваю я, подумывая вновь обосноваться на солнышке. И сам же отвечаю: − Возможны два варианта: либо мы их угомо­нили навеки, либо так проредили зубы, что очухаются не раньше ве­черней зорьки. И оба варианта нас полностью устраи­вают…»

Из забытья вернул лейтенант.

− Поглядите-ка, вот упрямцы! Лошадей оседлали и атаку уду­мали! Басурманы хреновы… − цедит он сквозь зубы, глядя в окуляры бинокля.

Пришлось подняться.

Приставив ладонь ко лбу, я смотрю на размытую горячим возду­хом темно-зеленую полоску леса… Пыльное облако развеялось, и те­перь отлично видно, как высыпавшие из зарос­лей всад­ники, опроме­тью несутся по равнине в нашу сторону.

− Сорок, пятьдесят, шестьдесят… − считает лей­тенант.

− «Духи»? − недовольно уточняет кто-то из техников.

− А то кто же?! − не­довольно плюет с брони офицер. И, не обора­чиваясь, кричит бойцам: − А ну-ка, парни, прицельными зал­пами из пушек. Приготовились…

Как и полчаса назад наводчики-операторы проворно ныряют под броню. Визжат электродвижки; маленькие округлые башни оживают; вороне­ные стволы дергаются вверх-вниз и замирают в ожидании ко­манды…

Офицер медлит, выгадывая наилучшую дистанцию до первых и самых отчаянных кавалеристов. Потом делает отмашку:

− Огонь!

Грохочут частые выстрелы; над стволами вьется сизый дымок.

− Эк закувыркались!

− Все − керосин кончился − встали.

− Не понравилось!..

Техники сыплют остротами и вновь воз­вращаются к ра­боте. На сей раз действия «духов» не представляют серьезной угрозы, и никто из спецов даже не думает спрыгивать с капотов.

Словно Кутузов, я стою на пригорке, прикрываясь ладонью от солнца и наблюдаю за «славной» душманской конницей. Несколько всад­ников, скакавших первыми, падают; следующие налетают на них и тоже оказываются на земле… Атака захлебывается столь же резво, сколь и начиналась. Десятка три уцелевших «духа» поворачивают на­зад и скрываются в зарослях «зеленки».

Медленно опускаюсь на песок, набираю полную грудь воздуха и шумно выдыхаю. Вытирая кепкой вспотевшее лицо, вдруг понимаю, что здорово устал. Наверное, от перенапряжения, от нервной встря­ски…

Минул полдень, а техники все ползают на откинутых капотах, стучат инструмен­тами о тонкую дюраль, негромко переговарива­ются…

Да, ремонт продолжается и, видимо, близится к завершению, а чув­ства обеспокоенности с тревогой не покидают. Безусловно, артил­лери­сты с батареи «Града» помогли. Здорово помогли. Но что будет, если афганский полевой командир или тот, что затеял эту операцию, бросит клич по ближайшим кишлакам, соберет в кулак новые силы, рассредоточит их по длинной опушке. А потом отдаст приказ одно­временно выдвинуться и окружить нашу малочисленную группу? То­гда «Град» уже не поможет, да и отпущенное нам ретранслятором время истекает − не может же он кружить в небе до вечера! А стрел­кового оружия − кот наплакал. Техники захватили пяток автоматов, но, скорее всего, не взяли запасных магазинов. Одна на­дежда на де­сантников: в «бээмдэшках» две пушки и несколько пуле­метов; у всех бойцов, включая лейтенанта − автоматы и полные под­сумки патро­нов.

Я поглядываю в сторону парней и… невольно завидую их хлад­нокровию и спокойствию. Сбившись в кучку у правого борта боевой машины, те как ни в чем ни бывало, травят веселые истории из про­шлой, гра­жданской жизни…

 

 

Спустя минут двадцать «казачки» предпринимают вторую атаку. И опять нарываются на плотный заградительный огонь тридцати­мил­лиметровых пу­шек, − ребята в дозоре не дремлют и обязанности ис­полняют четко.

Полагая, что наскок не станет в череде упорных попы­ток по­след­ним, спрашиваю в наступившей ти­шине:

− Какой у твоих машин боекомплект, лейтенант?

− По триста снарядов к пушкам; по две ты­сячи патронов к спа­ренным пулеметам. И по девятьсот сорок патронов к автономным пу­леметным установка, что в носу справа.

− Понятно, − киваю десантнику и оборачиваюсь к ин­же­неру: − Максимыч, долго нам тут еще загорать?

− Часок. От силы − полтора, − слышится сверху густой бас.

− Нормально. Должны продержаться.

− А куда мы денемся? − улыбается лейтенант во всю ширь заго­релого лица.

 

* * *

 

В начале четвертого часа инженер спускается вниз и, закрывая последний капот, гудит низким прокуренным голосом:

− Заводи, командир − готово! Опробуем новый движок. Даст бог − все заработает нормально.

Я живо усаживаюсь в командирское кресло, бортовой техник за­нимает по­ложенное место «на улице» − метрах в десяти от кабины летчика-опе­ратора, инженер мостится поблизости от меня − на чехлах за бронеспинкой. Десантники, кроме до­зорных и лейтенанта, с любо­пытством наблюдают за нашими приго­товлениями…

Сухо щелкают тумблеры: бортовой сети постоянного тока, АЗ­Сов и самого необходимого оборудования.

− Поехали, − включаю вспомогательную силовую установку − небольшой двигатель Аи-9В.

Движок завывает, выходит на положенные обороты. Отлично. Теперь с помощью создаваемой ВСУ воздушной струи можно запус­кать ос­новные двигатели.

Правый − тот, что технический персонал не трогал, тоже запус­тился без проблем. Перед запуском левого я оборачиваюсь и еще раз уточняю:

− Ну что, Максимыч, пробуем?

− С Богом! − кивает тот.

Первая попытка попросту срывается − едва успеваю открыть «стоп-кран», подавая топливо в камеру сгорания, как оживают не­сколько красных табло, сигнализирующих о неисправностях.

− Выключай! − в сердцах машет инженер, выскакивая из ка­бины. И уже снаружи доносится: − Сейчас посмотрим, Костя. Посиди две минуты…

Я опять в тоскливом напряжении всматриваюсь на юго-восток − в проклятую темно-зеленую полоску, чуть заметную в волнах разо­гретого воз­духа. Тонкая, с большого расстояния кажущаяся простым декоратив­ным кустарником, обрамляющим предгорье. И, тем не ме­нее, доста­вившую нам столько неприятных хлопот.

− Жми на кнопку, − возвращается в грузовую кабину Максимыч. На устранение неполадок и впрямь ушло всего несколько минут.

Со второй попытки двигатель запускается − красные сигнальные табло не горят. Но выходить на нуж­ные обороты он отчего-то отказы­вается. К тому же свободная турбина как-то вяло реагирует на пово­рот рукоятки «коррекции».

Кажется, это связано с неполадками в топливной автоматике.

Я тычу пальцем в стрелку указателя оборотов и вопросительно смотрю на пожилого спеца. Тот хмурится, трет темными пальцами небритую щеку, зовет кого-то из помощников. Мужики коротко со­вещаются и, Мак­симыч озвучивает очередную команду:

− Гаси, Костя. Будем разбираться…

Голос его тонет в звуках открывавшихся капотов, в глухом стуке инструментов и крепких выражениях уставших технарей. Я приуныл, памятуя о том, что неисправности сложнейшей системы то­пливной автоматики скоро не устраняются…

Сидя в кабине, тоскливо посматриваю на «зеленку» − а куда еще смотреть? Всю кабину знаю, как свои пять пальцев…

Иногда на опушке происходит движение. То ли мне ме­рещится, то ли и впрямь «духи» производят перегруппировку для следующей атаки. В голове крутятся мысли о противнике, а руки ма­ши­нально выполняют необходимые действия: левая тянется под при­борную доску, к щитку вооружения и ставит переключатель видов вооруже­ния в поло­же­ние «пушка»; выставляет темп стрельбы и длину оче­реди. Правая ла­донь мягко ложится на ручку управления; большой палец откидывает предохра­нительный колпачок: нащупывает круг­лую гладкую поверхность боевой кнопки…

И тут меня осеняет: а снаряды-то в пушке остались! Мы носи­лись вчера с Прохоровым в этом районе и поливали указанные раз­ведчи­ками точки из всех видов оружия. Потом − перед аварийной по­сад­кой, я поспешно сбросил на «невзрыв» остатки бомб и ракет. Но бое­припасы к пушке не сбросишь! Ни к чему − это раз. И конструк­ция подающего механизма подобного действия не пре­дусматривает − это два. Так что десяток-полтора снарядов из двухсот пятидесяти в ленте имеются.

Однако толку от счастливого прозрения мало. Два пу­шечных ствола, скорострельный затвор и механизм подачи снарядов закреп­лены к фюзеляжу намертво, а прицеливание осуществляется только в полете − путем изменения положения в пространстве всего вертолета. Сей­час оба ствола смотрят на юго-запад и под прилич­ным углом вверх, а полоска проклятой «зеленки» темнеет справа и чуть сзади.

Вот если бы получи­лось взлететь − другое дело. Уж тогда бы я постарался истра­тить последний боезапас с максимальной пользой…

 

 

− Очнись, Костя! − доноситься из грузовой кабины. − Сол­ныш­ком, что ли, разморило?

− Извини, Максимыч − задумался, − оборачиваюсь и вижу измо­жденное, но все же довольное лицо. − Ну, как у нас дела?

Сухощавый добряк с перепачканными маслом руками смеется:

− Делы? Да как сахар белы!

Понятно. Судя по хорошему настроению инженера, мужикам удалось найти неисправность. Значит, появился шанс улететь до на­ступления темноты.

− Запускаем?

− Давай.

Завывает вспомогательная силовая установка. Затем также без проблем выходит на нужные обороты правый двигатель. Мой палец на секунду повисает над кнопкой запуска левого движка…

Честное слово, если бы знал хоть одну молитву − в тот непро­стой момент, наверняка, обратился бы к Богу. Где-то в глубине опять про­сыпался, напоминал о себе проклятый животный страх. Нет − не за себя! Собственная жизнь, безус­ловно, не была мне безразлична, но сейчас я отвечал за других людей. Шесть техников и солдатик-связист − все с нашего полка. Десять де­сантников во главе с бравым лейте­нантом, торчащие возле моей «вер­тушки» со вчерашнего дня. Они с другой части и выполняют приказ своего командования, да от этого не становится легче. Все одно ж свои − земляки. Здесь все приехав­шие из Союза, друг другу земляки. А-то и как родные.

− Помоги нам, Господи, − шепчу я одними губами, и вдавливаю кнопку в па­нель запуска. − Поехали…

Есть воспламенение! Топливо исправно поступает в камеру сго­рания, температура растет. Турбина медленно набирает обороты…

«Давай-давай-давай, родная!..» − подгоняю я стрелку указателя оборотов. Взгляд мечется по прибор­ной доске, контролируя процесс запуска. Сигнальные табло не раздражают беспрерывным миганием, и это уже большой плюс.

Максимыч тормошит за плечо, красноречиво показывая жес­том: «вводи коррекцию!»

Я плавно поворачиваю рукоятку на рычаге «шаг-газ», и мы оба, словно под воздействием гипноза, наблюдаем за оборотами левого двигателя…

Бог меня услышал. Кажется, все в порядке: обороты левого в точности совпадают с оборотами правого. Температура масла и газов − в пре­делах нормы. Сейчас погоняю их пару минут на повышенных режи­мах и выключу для контрольного осмотра технической брига­дой. Мало ли − вдруг где-то выбивает масло или подтекает топливо?..

Осмотр − несложная задача и много времени не отнимет…

 

 

Глава вторая

Афганистан; район джелалабадского аэродрома

Апрель 1987 г.

 

− Снарядов достаточно, брат? − спросил один из полевых коман­диров.

− Теперь достаточно. Половина уйдет на пристрелочные залпы, остальными я хочу уничтожить бронемашины − они представляют наиболь­шую опасность для нашей последующей атаки.

− Нужно все сделать быстро, иначе им на помощь прилетят «вер­тушки» − до аэродрома Джелалабада не более двадцати километров, − высказался скромно молчавший Хаккани.

− Я помню об этом. Мы постараемся сделать все от нас завися­щее. А потом настанет ваша очередь, братья. Вам тоже придется про­явить отвагу и потрудиться. Зато все трофеи мы оставим вам.

Три полевых командира согласно закивали.

− Итак, через минуту мы начинаем, − решительно произнес Гаф­фар. − А вы отведите на время своих людей глубже в лес и ждите ко­манды.

Моджахеды исчезли в зарослях.

Инженер подбежал к пусковым расчетам РС, бегло осмотрел ус­тановки.

− Доложить о готовности к пускам!

И слева, и справа донесся нестройный хор докладов старших расчетов.

Поднеся к глазам окуляры бинокля, Гаффар медленно вознес к небу правую руку…

Вглядевшись в позицию русских и убедившись, что те, ничего не подозревая, копаются у вертолета, крикнул:

− Пуск!

Раздалось неприятное, резко ударившее по ушам шипение. Из-за спины − и справа, и слева вылетали реактивные снаряды. Ос­тавляя за собой грязно-серый пороховой след, они уносились к рус­скому вер­толету и двум бронемашинам.

− Перелет, − оценив результаты залпа, прошептал инженер.

Угол стрельбы операторы выставили минимальным, так как дис­танция до целей была небольшой. Ниже стволы не опустишь и выход только один: перетаскивать пусковые устройства чуть дальше − на величину перелета. Причем перетаскивать, не разбирая на составные части, дабы не терять пона­прасну времени.

− Отходите вглубь леса метров на сто восемьдесят − двести. Не дальше. И выби­райте ровные поляны, чтобы стрельбе не мешала рас­тительность, − подска­зывал расчетам Хаккани.

Гаффар поморщился, наблюдая за нервозной суетой. Скептиче­ски проводил взглядом двух моджахедов, тащивших станок со ство­лом общим весом более полусотни килограмм. К этим неказистым штуковинам бывший инженер-гидростроитель относился спокойно. Вот «Стингер» − другое дело! Если удачно прицелился и вовремя вы­пустил ракету, можешь о ней забыть − она сама настигнет и уничто­жит цель. И ни какую-ни­будь, а боевой вертолет, один вид которого вызывал у него от­вращение. На занятиях в учебном лагере он впиты­вал как губка любой материал − срабатывала давняя любовь к позна­нию и привычка не выглядеть посмешищем на экзаменах. И все же особенное усердие проявлял при изучении ПЗРК «Стингер», ловя каждое слово инструктора, рассказывающего о его конструкции, об осо­бенностях эксплуатации и тактике использования в боевых усло­виях. А в реактивных снаря­дах неплохо разбирался молодой Хаккани.

Ну и слава Аллаху. Вот и пусть руководит коррек­тировкой и вы­бором позиции…

 

 

Ко второму залпу подготовились за тридцать минут.

Все это время инженер настороженно следил за противником, за­одно ос­матривая небо к северо-востоку. Именно оттуда − с джелала­бадского аэродрома могла подоспеть помощь русским в виде двух или четырех боевых «вертушек». Тогда бы в дело пришлось вступить расчетам ПЗРК.

Но лучше бы этого не произошло. «Свободная охота» закончи­лась, и прошлой ночью капитаном Маккартуром поставлена не­дву­смысленная задача. К тому же место отряда в лесочке после пер­вого залпа засвечено − первая же атака русских вертолетов может по­ста­вить крест на планах американца и Гаффара. Поэтому необходимо поскорее расправиться с тех­нической группой, сжечь недобитый вер­толет вторым залпом снаря­дов и уйти вдоль Черной горы на юго-за­пад. Ну, а если по­мощь запоздает или не появится вовсе (мало ли − вдруг у группы нет связи с аэродромом!), то вряд ли эта горстка шу­рави отважится что-то предпринять самостоятельно. Слишком уж мало их для серьезного противодействия.

На всякий случай осторожный и предусмотрительный Гаффар расположил на опушке несколько воинов с гранатометами. Единст­венное, чего он побаивался, так это атаки бронемашин. В арсенале тех вояк, что околачивались возле застывших приземистых корпусов, и коих едва было видно через мощную оптику, имелась, пожалуй, одна возможность помешать его замыслам. При желании юркие машины на узких гусеницах могли бы подкатить поближе − на дистанцию полтора-два километра и выпус­тить сотню-другую снарядов по опушке. Не прицельно, куда по­пало, но… такого поворота событий полевой командир не желал. Это наверняка нанесло бы ощутимый урон его отряду.

− Мы готовы, − доложил заместитель.

− Начинайте, − глухо отозвался инженер.

И снова уши закладывало от оглушительного шипения. Снова лицо обдавало горячей воздушной волной от остав­лявших дымный след и уносившихся к равнине снарядов.

Недолет. С направлением стрелки не ошиблись − все десять сна­рядов легли практически на линии цели, но, не долетев до нее какую-то сотню метров.

Гаффар тихо выругался, но выказывать недовольство не стал. Расчеты по команде расторопного Хаккани, уже спешно меняли по­зицию − перетаскивали пусковые устройства чуть ближе к опушке. Как раз на те недостающие сто метров.

И все же он не удержался − повысив голос, предупредил:

− Для последнего залпа у нас осталось ровно тридцать снарядов. Постарайтесь не про­махнуться, братья! Иначе придется брать русских штурмом. А это лишние жертвы и упущенное время…

 

* * *

 

Русские вели себя спокойно. Во всяком случае, беготни или ка­кой-то нервозности полевой командир не отмечал. Технический персо­нал во время двух предыдущих обстрелов моментально покидал неис­правный вертолет и растворялся где-то вблизи бронированных машин. Но стоило пыльному облаку, поднятому разры­вами, рассе­яться, как они упрямо лезли вверх и снова оказывались на раскрытых ка­потах.

«Ничего-ничего, − подбадривал себя Гаффар, − это была при­стрелка. Сейчас посмотрим, получится ли у них сохранить спокойст­вие…»

Приготовления к третьему залпу заканчивались. Моджахеды пе­ретащили пусковые устройства и заряжали в стволы последние десять сна­рядов. Все, включая инженера, были уверены: смертоносные за­ряды лягут точно в цель. Больше им и деться-то некуда.

Небо к северо-востоку оставалось чистым − помощь шурави явно запаздывала. Все шло по плану…

И вдруг именно с той стороны, куда беспрестанно поглядывал Гаффар, опасаясь появления боевых «вертушек» противника, послы­шался нарастающий гул.

«Нет, это не вертолеты. И не самолеты…» − промелькнула до­гадка. И в тот же миг ударила тугая взрывная волна.

Два взрыва, слившихся почти воедино, отшвырнули его к моло­дым деревцам. Какое-то время он лежал не­подвижно, уткнувшись ли­цом в клочок пыльной травы и, силился по­нять: жив или нет. Потом почувствовал, как кто-то тормошит за плечо.

− Гаффар! Очнись, Гаффар! − донесся до сознания далекий голос, словно, говоривший находился шагах в двадцати.

Он сел, ощупал голову и саднивший, липкий висок. Покривив­шись от боли, посмотрел на левую ладонь. Висок обильно кровото­чил…

Рядом на коленях стоял Хаккани. Вытирая лицо раненного ко­мандира скомканным бинтом, он что-то живо объяснял. Что именно − не разо­брать − го­лова гудела, а в ушах словно торчали пробки.

Молодой заместитель продолжал твердить одно и то же. И Гаф­фар, наконец, понял.

− Несколько человек убито, с десяток ранено. Один расчет пол­ностью уничтожен вместе с переносным зенитным комплексом…

− Это плохо, − прошептал Гаффар пересохшими губами. − А что с расчетами реактивных снарядов?

− Уцелели. Они все уцелели.

− А эти?.. − мотнул он головой вглубь леса, где до поры хорони­лись конные моджахеды с ближайших кишлаков.

− Их не видел, но, думаю, никого не зацепило, − говорил Хак­кани высоким взволнованным голосом. Говорил торопливо, точно бо­ясь не успеть доложить обстановку. − Думаю, они уцелели. Они дале­ковато отсюда.

− Понятно. Готовь последний залп, Хаккани. Быстрее готовь! Я хорошо знаю русских: если прилетели два снаряда, то скоро прилетят сорок.

Опершись на руку молодого человека, инженер тяжело поднялся и, едва переставляя непослушные ноги, направился к краю опушки. На полдороге остановился, ощупал грудь. Не найдя бинокля, вер­нулся к деревцам, нагнулся, подобрал лежавшую в траве оптику…

 

 

После взрыва в лесочке непонятно откуда прилетевших двух снарядов или ракет (Гаффар точно не знал), на позиции русских ни­чего не изменилось. Тех­ники по-прежнему копошились у вертолета, солдаты не отходили от бронемашин.

Это отчасти успокоило.

− Мы готовы! − подбежал помощник.

− Начинайте. И напомни всем, Хаккани: если залп окажется удачным − сходу атакуем позицию русских. А потом быстро уходим на юг.

Кивнув, тот исчез в зарослях. А инженер продолжал стоять на опушке − почти на виду у противника, закрываемый лишь по пояс низкорос­лыми, облезлыми кустами.

Он заворожено смотрел на контуры ненавистного боевого верто­лета и ждал. Вот сейчас последует последний залп и… Сей­час… че­рез секунду или две из-за его спины с противным шипением вылетят десять сорокакилограммовых снарядов, которые разнесут в клочья бронемашины с боевым вертолетом и с теми людьми, что пытаются его восстановить… Потом настанет черед моджахедов из местных кишлаков − на лошадях они быстро пересекут равнину. Добьют ра­ненных, заберут трофеи… А нам останется лишь с чувством ис­пол­ненного долга уйти из этого района. Сначала на юг, а, добравшись до последнего пика Черной Горы, подвернуть на вос­ток − к паки­стан­ской границе…

Но вместо знакомого шипения внезапно послышался стреми­тельно нараставший свист. И не за спиной, а сверху. Сверху и с се­веро-востока.

Догадка о том, что отряд подвергся вторичному и более мощному обстрелу, подтвердилась мгновением позже, когда все вокруг пере­мешалось: огненные вспышки, комья земли, пятна голубого неба, вы­вороченные с корнем деревья… И дикий грохот сопровождаемый жуткими уда­рами по телу твердого как ка­мень воздуха.

«Все, − показалось ему, когда перед глазами замельтешила цвет­ная рябь. − Наверное, это конец. Жаль, не успею уничтожить прокля­тую «вертушку...»

Разноцветные пятна кружились, наслаивались друг на друга, ме­няли цвет, становились ярче или гасли. А то и вовсе сталкивались и разлетались на тысячи крохотных искр…

 

* * *

 

На этот раз Гаффар даже приблизительно не знал, сколько прова­лялся на дне глубокой воронки.

Тяжело разомкнув веки, он застонал − глаза нестерпимо резануло всполохами света. Про­исхождения ломившей уши тишины он не по­нимал: то ли сильно кон­тузило, то ли и вправду вокруг тихо. А может быть, и то, и другое…

Кровь стекала не только с рассеченного осколком виска, но и пропитала рукав камуфлированной куртки. Когда вставал и выби­рался из ямы, плечо обожгло болью, будто кто-то вса­дил в живую плоть раска­ленный клинок.

Увиденное наверху повергло в шок. Вместо лесочка с густым кустарником взору явилась огромная перепаханная поляна с ред­кой уцелевшей растительностью, сиротливо торчащей меж зиявших воро­нок. Повсюду лежали тела моджахедов или то, что от них оста­лось. Покачиваясь, инженер медленно брел по только что появившейся по­ляне…

В какой-то миг послышался далекий топот копыт, словно целый табун промчался в сотне метров. Или почудилось?..

Он оглянулся. Никого…

Зато приметил невдалеке присыпанный землей станок пускового устройства. Но внимание привлек не искореженный металл, а ото­рванная человеческая рука. Побелевшая, обескровленная ладонь по­гибшего человека сжимала от­ломанный приклад автомата.

Гаффар сделал еще с десяток неверных шагов. И увидел Хаккани.

Медленно приблизился, зачем-то посмотрел повлажневшими глазами в сочную небесную синеву; присел рядом с мальчишкой.

Удивляясь странно звучащему голосу, задумчиво поведал:

− Знаешь, я часто вспоминаю ту холодную и далекую зиму; кро­хотное селе­ние Татар, затерявшееся среди гор на севере нашей страны. А последний день жизни своих близких родственников я за­помнил до каждой мелочи, до каж­дой минуты…

Он с минуту помолчал; по измазанной кровью щеке покатилась крохотная слеза.

− С тех пор много воды утекло с холодными чистыми ручьями, но я так и не смог забыть того дня. Особенно тяжело мне становилось в зимнее время, ко­гда на склонах лежал снег, а по ущельям зловеще растекались рокот верто­летных двигателей с дробным звуком моло­тивших воздух лопастей. В та­кие мгновения я был готов за­ткнуть ла­донями уши, чтоб не слышать криков умирающей жены и израненных де­тей…

Погладив бледное лицо молодого человека, Гаффар прикрыл ла­донью его веки.

«Как же много у него было крови», − отчего-то подумалось, ко­гда медленно снимал свою куртку. Набросив ее на красно-белое ме­сиво, что бес­форменной и отвратительно массой расползлось из рас­поротого ос­колком живота, дотянулся до толстой трубы ПЗРК. Маль­чишка и впрямь фанатично верил в их общее дело − на­ткнувшись среди этого ада на готовое к выстрелу пусковое устрой­ство «Стин­гера», куда-то тащил его и до последнего мгновения крепко сжимал черную рукоять.

Гаффар осторожно разогнул холодеющие пальцы Хаккани, подтя­нул комплекс и бережно смахнул с него остатки грунта. Тяжело поднявшись и забросив на плечо «Стингер», пошел к равнине − туда, откуда доно­сился далекий и не­навистный звук гудящих движков и молотивших винтов боевого вер­толета…

 

 

Глава третья

Афганистан; аэродром Джелалабада

Апрель 1987 г.

 

− Помоги нам, Господи, − шепчу я одними губами, и вдавливаю кнопку в па­нель запуска. − Поехали…

Есть воспламенение! Топливо исправно поступает в камеру сго­рания, температура растет. Турбина медленно набирает обороты…

«Давай-давай-давай, родная!..» − подгоняю я стрелку указателя оборотов. Взгляд мечется по прибор­ной доске, контролируя процесс запуска. Сигнальные табло не раздражают беспрерывным миганием, и это уже большой плюс.

Максимыч тормошит за плечо и показывает красноречивым жес­том: «вводи коррекцию!»

Я плавно поворачиваю рукоятку на рычаге «шаг-газ», и мы оба, словно под воздействием гипноза, наблюдаем за оборотами левого двигателя…

Бог меня услышал. Кажется, все в порядке: обороты левого в точности совпадают с оборотами правого. Температура масла и газов − в пре­делах нормы. Сейчас погоняю его пару минут на повышенных режи­мах и выключу для контрольного осмотра технической брига­дой. Мало ли − вдруг где-то выбивает масло или подтекает топливо?..

Осмотр − несложная задача и много времени не отнимет…

 

 

Боевые машины десанта выпустили по парочке смачных клубов черного дыма. Сидя в кабине «вертушки», звука их взревевших движ­ков я уже не слышу. Техники закончили осмотр левого двигателя с важ­нейшими агрегатами, и дают мне отмашку − запускай!

И вот мы с Максимычем опять наблюдаем за стрелками указа­теля оборотов. Я, сидя в пилотской кабине, он − выглядывая из-за спинки моего кресла.

Все в пределах нормы. Можем лететь на базу.

Техники поспешно собирают инструмент и располагаются на полу грузовой ка­бины; инженер эскадрильи занимает место летчика-оператора.

Я жестом подзываю командира десантников − надо поблаго­да­рить парня и его надежных ребят! Несущий винт молотит высоко над землей, но сухопутный офицер все равно опасливо пригибает го­лову. Подбежав, взбирается по борту к открытой дверце.

Пожимая ладонь, наклоняюсь и кричу ему в ухо:

− Спасибо, мужики! Уезжайте!..

− Не-е, − упрямо бодает тот чубом воздух. − Сначала вы! А у меня строжай­ший приказ: обеспечивать вашу безопасность до вылета на базу.

− Ладно. Только не задерживайтесь тут. Удачи тебе!

Согнувшись пополам, молодой офицер бежит прочь от вертолета, за­прыгивает на броню ближайшей «бээмдэшки» и машет кепкой на прощание.

Захлопываю бронированную дверцу; плавно ввожу «коррекцию», еще разок контролирую обороты. Молодцы технари − новый движок ра­ботает не хуже швейцарских часов.

Поехали!..

«Вертушка» послушно отрывает от земли шасси, две-три се­кунды висит на небольшой высоте: проверяю ра­боту основных сис­тем на взлетном режиме. Все в пределах нормы.

Доворачивая вправо, я машинально (а точнее по привычке) бро­саю взгляд на темнеющую вдали полосу «зеленки»…

И вдруг замечаю в километре одинокую фигурку человека, иду­щего к нашей площадке. В руках он держит какую-то трубу, очень похожую на ПЗРК. И, кажется, забрасывает ее на плечо − обычно так стрелки-операторы готовятся к пуску…

− Этого еще не хватало! Последний из могикан», − шепчу я, иг­рая желваками.

Подправив курс и разгоняя скорость, лечу прямо на него.

Дистанция великовата, и я не могу точно определить, что у него в руках: «Стингер» или пустой контей­нер от ракеты. Но рисковать людьми не собираюсь.

И, словно опе­режая мои мысли, большой палец правой ладони откидывает предохра­нительный колпачок на ручке управления, мягко ложится на кнопку управления огнем…

Хорошенько прицелиться не получается − нет времени. Как бы хорошо не работал левый двигатель, работы все ж таки произведены наспех, дабы долететь до базы. А уж там спецы займутся машиной всерьез.

Но мое недавнее предположение об оставшихся в ленте боепри­пасах оказалось верным. Снаряды вылетели из спаренных стволов пушки одним махом. Не знают, сколько их там оставалось − два или три де­сятка − при сумасшедшей скорострельности НР-30 в три ты­сячи вы­стрелов в ми­нуту, залп длился не дольше секунды. И не знаю, попал ли я в человека с ПЗРК на плече…

Резко наклоняю машину вправо − выполняю разворот в сторону аэродрома. И краем глаза вижу поднявшееся облако пыли на том месте, где секундой раньше маячила одинокая фигурка послед­него «духа»…

 

* * *

 

− «Контур», «340-му», − запрашиваю КДП.

Даже на небольшой высоте полета связь работает отменно − не то что на земле. Дежуривший на КДП руководитель без про­блем с­лышит мой короткий док­лад о взлете и разрешает подход к четвер­тому развороту.

Долетаем быстро и, слава богу, без приключений. Системы и но­вый двигатель работали без сбоев.

Что для скоро­стного боевого вертолета пятнадцать километров? Три минуты по­лета на пре­дельно-малой высоте и вот она − родная ВПП джелалабад­ского аэродрома.

− «Контур», «340-й» на четвертом − посадку.

− «340-му» посадку разрешаю…

«Ну, вот мы и на месте, − снижаясь и подгашивая скорость, вздыхаю с облегчением. − Всего один день, а событий набралось столько, что хватило бы на месяц жизни в прифронтовой зоне…»

Колеса мягко касаются полосы. Доложив о посадке, я толкаю от себя ручку и заставляю машину резво бежать по рулежной дорожке.

Возле стоянки прохаживаются двое: Гена Сечко и майор Прохо­ров. Появление однокашника не удивляет − его встречи после любого значимого события становятся хорошей тра­дицией. А вот при­ход Сергея Васильевича чуток настораживает. Неужели подробности на­шей ар­тиллерийской дуэли с бандой уже известны начальству?..

Выключив двигатели и затормозив несущий винт, спрыгиваю на бетонку. Первым, не удержавшись, подскакивает Генка. И, тиская меня в объятиях, шепотом извещает:

− Начальство в курсе.

Криво усмехаюсь:

− Так скоро?

Но тот уже отодвинулся, почтительно уступая место командиру.

Майор расплывается в широченной улыбке, прищуренные глаза смеются. Крепко пожимая руку, гудит:

− Ну, здорово-здорово, герой! Наслышаны о твоей войне с бан­дитами. Всех, что ль, положил?

− Надеюсь. Но в следующий раз, Сергей Васильевич, лучше тех­ни­ческую группу отправлять не «восьмеркой», а на парочке танко­в. Под броней и с большими пушками нам было бы куда спокойнее.

Оценив шутку, Прохоров хохочет. Потом, поблагодарив тех­ни­ков с инженером за отличную работу, отводит меня в сторонку и серь­езно говорит:

− Молодцом, Костя. Мы тут с Крушининым чуть не поседели, слушая твой радиообмен с самолетами. А ближе к развязке си­дели с ним, советовались… В общем, дали команду представлять твой эки­паж к правительственным наградам. И еще…

Отработанным движением пальца он выщелкивает из пачки сига­рету, пару раз крутит колесико зажигалки, жадно затягивается. И вме­сте с дымом вы­дыхает:

− По возвращению из командировки я хотел бы видеть тебя на должности своего заместителя. Так что буду ходатайствовать перед коман­дованием о твоем повышении.

Мне хочется возразить: молод еще; маловато опыта. Но не успе­ваю и рта раскрыть.

− Не скромничай, − машет широкой ладонью майор, словно от­гоняя назойливую муху. − Летаешь хорошо, сооб­ражаешь быстро. Решительный, исполнительный и с дисциплиной по­рядок. Одним словом, меня такой заместитель устроит. А через годик отправим тебя в академию. Ну что, согласен?

Вновь обнажив ряд зубов в улыбке и, не дожидаясь моего ответа, он поворачивается и устало бредет в сторону полкового КП. Я пони­маю, что спорить и возражать бессмысленно − все вопросы начальст­вом уже решены.

− Ну, мля, растут люди! Как на пивных дрожжах растут! − воз­мущается Генка и шутливо наваливается сзади.

− Тебе в детстве говорили родители, что подслушивать не хо­рошо? − вяло отбиваюсь я от приятеля.

− С тебя литр спирта, Костя!

− Почему не два? − плетусь я с ним в обнимку к модулям.

− Можно и два. А лучше три! Ты посчитай, сколько всего пред­стоит обмыть: твою по­беду над басмачами − раз, орден − два, повы­шение в должности − три!..

Наша дружеская перепалка длится минуты две − не дольше. За­видев идущих навстречу в радостном возбуждении летчиков моего звена, Генка хитро хмыкает и выдает:

− Ну что, сдаешься? Смотри сколько народу тебя встречает! Тут, дружище, и тремя кубическими дециметрами не отделаешься.

Крыть нечем.

 

* * *

 

Смеркается. Летчики эскадрильи тесным кружком сидят в ку­рилке у модуля.

Мне опять прихо­дится отвечать на многочисленные вопросы и рассказывать товарищам о приключениях. Но теперь действия рас­сказа разворачиваются не в воздухе, а на земле. На том чертовом плоскогорье…

Ближе к финалу Генка сызнова «заводит старую пластинку», на­мекая на крайнюю необходимость отметить «победу русского ору­жия» и мое счастливое возвра­щение. Все вторят провокатору, и я сдаюсь. Но с условием, что отме­чать будем в ближайшие выходные, ведь завтра нас ждет обычный будничный день…

Потом появляется выжатый как лимон комэск. Народ двигается и усаживается еще плотнее. Сергей Васильевич втискивается в образо­вавшееся пространство, нещадно дымит сигаре­тами, сыплет шутками. И внезапно, снова назначив меня ответственным «за рамки», разре­шат усугубить «по пять капель» по­сле невероятно тяжелого и нерв­ного дня.

Довольные, мы быстренько перемещаемся в мою комнату.

Как и сутки назад ки­пят дружные приготовления: звенит по­суда, резво стучит по доске нож, на сковородке шкворчит сало.

Комнату «оккупирует» аппетитный запах жареной картошкой, и я вдруг с удив­лением вспоминаю, что ничего не ел со вчерашнего дня…

Спустя час, хорошо поужинав и пропустив изрядную порцию разбавленного спирта, я молча сижу за столом. После того как два­жды выпили за мое чудесное спасение, а третий по традиции за всех павших, настала оче­редь сослуживцев высказаться и поделиться впе­чатлениями.

Напротив меня сидит Володя Хорев; рядом с ним − Вася Чебунин с перевязанной головой. Несколько дней назад кто-то выстрелил в него из ракетницы − заряд угодил в голову над левым глазом. Особи­сты роют землю: выясняют обстоятельства, ищут кто стрелял. Васи­лий полагает, что это произошло случайно или по пьянке. Но в любом случае, исполнитель вряд ли сознается. А Прохоров как всегда по­смеивается и подкалывает: «Голова обвязана, кровь на рукаве…»

Слушая друзей вполуха, я думаю о своем. О событиях двух по­следних суток. О скором завершении нашей командировки. О долго­жданном полуторамесячном отпуске. О встрече с родителями и о свадьбе с любимой Ириной, ко­торой обещал непременно вернуться.

Думаю и все еще не понимаю, не верю: удастся ли мне сдержать обещание…

 

 

В эти часы до меня еще толком не доходит глубина произошед­шего, и я не могу оценить чудовищного утомления. Спирт (а разбав­лен он градусов до пятидесяти) не берет − голова по-прежнему сооб­ражает быстро. Нервное напряжение не покидает, потому и рас­сла­биться не получалось…

Настоящее осознание тонкости того волоска, на котором дважды висел в течение пары дней, пришло позже − на вторые или третьи су­тки после возвращения на базу. Примерно с неделю я не мог нор­мально за­снуть и лишь под утро на час-другой забывался в насторо­женном чутком сне. А ночи напролет таращился в темный потолок и пе­ребирал в голове немногие варианты того, что случилось бы со мной и штурманом, за­мешкайся мы на пару лишних секунд после по­раже­ния «Стинге­ром». Или размышлял над шансами уцелеть, если бы душманы попали по на­шей позиции первым или вторым залпом. Ве­роятно, сразу бы погиб. Или немногим позже расстался с жизнью в жутких муче­ниях высоко в горах, где изощренные до человеческих казней душ­маны посадили бы на кол, или содрали бы кожу. С этими делами у них обстояло просто…

Позже авиационные доктора долго пытали нас с Мешковым, ис­следуя физическое и психологическое состояние. И всякий раз недву­смысленно намекали на необходи­мость возвращения по болезни в Союз. Но мы с Валеркой отчаянно сопротивлялись. И победили. Дней через двадцать нас обоих допустили к полетам.

 

 

А пока я сижу рядом со своим другом Генкой, изредка поднимаю со всеми стакан, вливаю в себя алкоголь и думаю, думаю, думаю…

Генка частенько обнимает меня, тормошит − дескать, очнись, дружище! Все позади; выпей и хорошенько закуси.

В ответ я слабо улыбаюсь, киваю. И благодарю про себя одно­кашника за его заботу, внимание, доброту. И вообще за то, что он есть и не покидает в трудные минуты. При этом невольно вспоминаю наше первое знакомство в училище: дискотека в сызранском ДК же­лезнодорожников; драка с местными «ништяками»… Меня зажимают в углу трое или четверо парней − все как на подбор: с фиксами, в олимпийках… Кажется, спасения не будет − отметелят за ми­лую душу. И вдруг на помощь приходит незнакомый курсант не­большого росточка. Ворвавшись в самую гущу, неумело машет кула­ками, но его неожиданного и дерзкого наскока достаточно, чтобы внести в ряды неприятеля сумятицу. А нам с ним присоединиться к общей массе ре­бят в военной форме…

 

 

Сижу за столом рядом с Генкой и думаю, думаю, думаю…

Если бы я тогда знал! Если бы какой-нибудь незримый оракул тихонько шепнул в тот вечер на ухо, что Генке осталось жить ровно два ме­сяца!..

Четвертого июня 1987 года он вылетит в составе большой группы на поиск и уничтожение душманских караванов и не вер­нется. Ведущим пары он будет прикрывать высадку досмотровой группы. Душман из отряда боевого охранения каравана выпустит ра­кету из ПЗРК «Стингер» с близкого расстояния. Ракета взорвется под полом ка­бины, и экипаж погибнет мгновенно. Командир ведомого эки­пажа Шиткин, уходя от второй ракеты, резко бросит машину вниз и заце­пит землю. От удара сорвет крыло и прицельную станцию, вы­рвет полка­бины оператора вместе с ручкой управления. Но ведомый эки­паж ос­танется жив и даже сумеет посадить искалеченную «два­дцать­четверку».

Мне воочию предстояло увидеть страшные последствия той душманской атаки, так как именно наше звено поднимут по тревоге для прикрытия группы спасения. Навстречу нам пронесется мой од­нокашник Саня Хабаров и прокричит в эфир:

− Костя, Гену сбили! Я все расстрелял! Сейчас перезаряжу ору­жие и вернусь. Скорее на помощь!..

Над местом трагедии четыре вертолета моего звена встанут в круг, и четверть часа будут отчаянно молотить по «духам» из всех видов бортового оружия. Потом нас сменит звено штурмовиков Су-25, и банду мы в итоге уничтожим.

Но это, увы, уже не спасет моего друга.

Эх… если бы я тогда знал…

 

* * *

 

На моем восстановленном Ми-24 еще долго выполняли боевые задачи и наши экипажи, и летчики, прибывшие нам на замену.

Всех участников операции по сохранению и возвращению на базу поврежденного вертолета вскоре представили к прави­тельствен­ным наградам. Валерия Мешкова − к ордену «Красной Звезды». Май­ора Прохорова − к четвертой награде − ордену Ленина. Меня − к ор­дену «Красного Знамени».

Сергея Васильевича командование 40-й Армии намеривалось на­градить золотой Звездой «Героя Советского Союза». Но, к огромному сожалению, наша эскадрилья понесла за год командировки слишком много потерь: из двадцати четырех экипажей восемь было сбито, из них четыре погибло.

Позже опыт нашей вынужденной посадки широко освещался ру­ководством ВВС 40-й Армии и Армейской авиации. Приезжая в вер­толетные части и соединения, полковник Григорьев частенько гова­ривал: «Вот в джелалабадском полку служит летчик Шипачев! Его двумя «Стингерами» сбили, а он благополучно сел, пришел к коман­диру полка и доложил по всей форме! А у вас что за бардак тут тво­риться?..»

Но я узнаю об этом гораздо позже − когда наши вой­ска покинут Афганистан, и мы, встречаясь с друзьями, будем вспоминать былое.

И все ж таки опыт нашей вынужденной посадки при­годился. В конце того же злополучного апреля 1987 года в аналогичную пере­дрягу угодит экипаж моего одно­кашника и друга Александра Хаба­рова. Заполучив в борт две ра­кеты «Стингер», он не растеряется и благопо­лучно поса­дит вертолет на ближайшую площадку. Спустя пару дней его верто­лет отремонтируют и пере­гонят на базу…

Но, полагаю, в тот критический и в высшей степени напряжен­ный момент ему со штурманом было не­много легче. Ведь после на­шей с Валеркой эпопеи в подсознании у большинства пилотов навер­няка поселилось твердое убеждение: «Мы можем вы­жить после атаки «Стингера» − Шипачев с Мешковым это доказали! Чем мы хуже их? Мы обязаны посадить ма­шину и выжить!..»

 

 

Эпилог

 

По мнению авторов книги, основанном на историческом анализе и личном опыте, советские войска были введены в Афганистан по следующим причи­нам:

− удовлетворение просьбы законного афганского Правительства.

− необходимость усиления влияния СССР в азиатском регионе.

− налаживание в раздираемом междоусобными войнами Афгани­стане мирной светской жизни.

− уменьшение потока наркотиков на территорию СССР.

− предотвращение возможного развертывания в Афганистане американских ракет средней дальности.

Безусловно, мощная военная машина нашей страны перемолола бы Афганистан, как в свое время перемолола Золотую Орду, войска Карла XII, армию Наполеона, потенциал которых был несоизмерим с возможностями афганских моджахедов. Однако новое руководство Советского Союза не стремилось выигрывать эту войну. Не желая не­сти расходы на ве­дение боевых действий, и побаиваясь западной кри­тики, Горбачев заявил об ошибочности ввода войск. И подписал Указ об окончании кампании.

Но не прошло и пятнадцати лет с момента вывода ограни­ченного контингента советских войск, как на территорию Афгани­стана вторг­лись вой­ска США. Почти той же численностью и под теми же лозун­гами:

− борьба с терроризмом.

− прекращение междоусобных войн.

− сокращение наркотрафика.

− безраздельное влияние в регионе.

Разумеется, можно и нужно критиковать те недостатки, что были выявлены в период пребывания 40-й армии в Афганистане. Однако же, в целом решение о вводе ограниченного контингента было пра­вильным, а мотивация нашего решения куда более серьезна и обосно­вана, чем у американцев.

Во-первых, хаос и дестабилизация власти в соседнем государстве напрямую угрожали нашим границам и южным республикам: Турк­мении, Узбекистану, Таджикистану.

Во-вторых, львиная доля производимых в Афганистане и Паки­стане наркотиков попадала именно в Советский Союз, а не в США. А сейчас попадает в Россию.

В-третьих, мы посылали войска в соседнее азиатское государ­ство, а не в Северную Америку.

В-четвертых, с нашей стороны это не было вероломным вторже­нием. Нас просило о помощи Правительство Афганистана, избранное на ЗАКОННЫХ основаниях.

И, наконец, последнее. Душманы − наши бывшие противники − после оккупации Афганистана американскими войсками очень бы­стро поняли, кто на самом деле желал им мира, а кто пришел с де­журной миссией для установления безраздельного контроля над оче­редным регио­ном.

И это понимание, несомненно, еще принесет свои плоды…

 

* * *

 

Командованию 40-й армии и руководству Вооруженных сил Со­ветского Союза все же удалось в относительно короткий срок пред­принять меры для уменьшения потерь от нового и смертельно опас­ного по заявлениям американцев оружия − ПЗРК «Стингер».

Летать из-за этого оружия подразделения и экипажи Армейской авиации меньше не стали. Прежде всего, изменилась тактика: если раньше на сопровож­дение транспортно-де­сантных «восьмерок» вы­ле­тала пара Ми-24, то теперь при необходи­мости стали отправлять чет­верку вертолетов − «духи» старались не связываться более чем с двумя боевыми вертоле­тами. Благодаря меньшей уязвимости, и ис­пользуя большую эффек­тивность обзора пространства двумя пило­тами в отли­чие от одного на Су-25, «два­дцатьчетверки» начали при­влекать и для прикрытия штурмовиков − вертолетные группы барра­жиро­вали на меньших вы­сотах и подавляли ПВО душманов. Да и во­обще верто­летчики стали чаще летать на пре­дельно малых высотах, что значи­тельно усложнило их обнаружение и наведение ПЗРК.

Ну а самым главным достижением стало то, что сразу после вы­вода войск из Афганистана − в феврале 1989 года, руководство Мини­стерства обороны Советского Союза, проанализировав результаты боевого применения Армейской авиации в этой войне, пришло к еди­нодушному мнению. В целях повышения эффективности применения наземных войск, уменьшения потерь военнослужащих и экипажей вертолетов, центра­лизации управления и организации тесного взаи­модействия с вой­сками, Армейская авиация должна войти в состав Сухопутных войск на штатной основе.

К сожалению, в 2003 году после катастрофы в Чечне вертолета Ми-26, по непонятным соображениям все ор­ганы управления Армей­ской авиацией в Сухопутных войсках были расформированы, а части Армейской авиации переданы в боевой со­став ВВС. Боль­шинство ко­мандиров-вертолетчиков, имеющих огром­ный боевой опыт руково­дства применением группировок авиации в тесном взаи­модействии с наземными войсками в горячих точках, были уволены.

Из трех высших военных вертолетных училищ ныне осталось одно Сызранское − старейшее, с великолепной учебной базой, с бога­тейшими традициями. Но и оно, кажется, доживает последние месяцы − волна необдуманных и поспешных сокращений накрывает послед­нюю колыбель профессионалов Армейской авиации.

Хочется верить, что им когда-нибудь найдется достойная замена. Ведь уже сейчас − в истории современных конфликтов, в том числе и в Грузино-Осетинском, это ошибочное решение сказывается на эффек­тивности ведения боевых дейст­вий Сухопутными войсками и на ко­личестве наших потерь.

 

* * *

 

Состав звена капитана Шипачева:

1-й экипаж: командир звена к-н Шипачев К.А.

штурман звена ст. л-т Мешков В.В.

бортовой техник ст. л-т Пихтин С.М.

 

2-й экипаж: командир экипажа ст. л-т Грязнов А.А.

летчик-оператор ст. л-т Лущан Н.А.

бортовой техник ст. л-т Заикин В.Н.

 

3-й экипаж: старший летчик к-н Киселев А.Н.

летчик-оператор л-т Степанец И.Ю.

бортовой техник ст. л-т Дудчак К.В.

 

4-й экипаж: командир экипажа ст. л-т Клочков С.В.

летчик-оператор л-т Камусев Ш.Ф.

бортовой техник ст. л-т Бобков В.М.

 

 

Звено вернулось из Афгана в Союз в полном составе. Без по­терь. Немалая заслуга в этом командования полка, эскадрильи, и са­мого Константина.

И в заключение несколько слов о каждом из героев этой книги.

 

Прохоров Сергей Васильевич − проходил службу в Армейской авиации на командных должностях, в ГСВГ был летчиком-инспек­то­ром авиации общевойсковой армии. После аварии уволился в запас. Проживает в родном городе Владимир, занимается пчеловодством.

Награжден четырьмя орденами: «Ленина», двумя орденами «Красной звезды», «За службу Родине в Вооруженных силах СССР III степени».

 

Мешков Валерий Владимирович − служил в различных гарни­зонах Советского Союза. Уволился в запас в звании майора и пере­ехал на малую родину − в Самарскую область. Ныне возглавляет службу безопасности в небольшой коммерческой фирме. А также яв­ляется председателем местной организации инвалидов и ветеранов войны в Афганистане.

Награжден орденами «Красной Звезды» и «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР III степени».

Женат. Воспитывает сына.

 

Грязнов Андрей Алексеевич − прошел все основные должности от командира экипажа до начальника научно-исследовательского от­дела боевых и специальных вертолетов 344 ЦБП и ПЛС АА. После Афганистана служил в Армейской авиации, в 1994 году окончил Во­енно-воздушную академию имени Ю.А. Гага­рина. В настоящее время − старший инспектор-летчик инспекции надзора и профилактики безопасности полетов Службы безопасности полетов авиации Воору­женных Сил Российской Федерации. Военный летчик-снайпер, пол­ковник. Заслуженный летчик РФ. С 1986 по 2001 годы − участник боевых действий в Афганистане, на территории Чеченской респуб­лики и в Сиерра-лионе.

Награжден тремя орденами: «За службу Родине в Вооруженных силах СССР III степени», «Красная звезда», «Мужество».

Женат, воспитывает дочь.

 

Малышев Александр Эдуардович − служил в различных гарни­зонах Совет­ского Союза, уволился на пенсию в Костроме в звании майора. В дан­ный момент занимается малым бизнесом.

Награжден орденом «За службу Родине в Вооруженных силах СССР III степени».

Женат, воспитывает дочь.

 

Сечко Геннадий Леонидович − прожил два месяца после опи­сан­ных в последней части книги событий. Вертолет капи­тана Генна­дия Сечко был сбит ПЗРК «Стингер» четвертого июня 1987 года. Экипаж по­гиб.

Посмертно награжден орденом Ленина.

В белорусском городе Любань, в школе №3, которую с золотой медалью окончил Геннадий, создан кабинет памяти героя-земляка.

 

Чебунин Василий Демьянович − сражался на войне честно, пользовался огромным авторитетом, был парторгом эскадрильи. Об­щий армейский налет составил свыше пяти тысяч часов. Уволился в запас в звании майора.

Награжден орденами «Красного Знамени» и «Красной Звезды».

 

Хорев Владимир Николаевич − выпускник Сызранского ВВАУЛ 1980 года. Дважды воевал в Афганистане. Ныне полковник − летчик-испытатель Ростовского вертолетного завода.

Награжден орденами «Красного Знамени», «Красной Звезды», «Мужество».

 

Шипачев Константин Анатольевич − прошел все основные должности от ко­мандира экипажа боевого вертолета Ми-24 до на­чальника штаба − первого заместителя начальника авиации Москов­ского военного ок­руга. После Афганистана воевал в других горячих точках. Лично выполнил пятьсот двадцать боевых вылетов. Военный летчик-снайпер, генерал-майор авиации, кандидат военных наук. С 2000 года учил слушателей Военной ака­демии Генерального штаба ВС РФ теории и практике применения группировок авиации в воен­ных конфликтах различного масштаба. Уволился в запас в связи с очередным большим сокращением офи­церского состава в возрасте 47 лет с должности доцента Военной академии Генерального штаба ВС РФ, хотя мог бы еще долго приносить пользу нашей армии и государ­ству. В 2005 году избран академиком Академии проблем безопасно­сти, обо­роны и правопо­рядка.

За муже­ство и героизм, проявленные при выполнении заданий Правительства, награжден орденами: «Красного знамени», «Красной звезды», «Муже­ство», «Святого князя Алексан­дра Невского», «За за­слуги», «Знак по­чета».

Сразу после возвраще­ния из Афгани­стана Константин женился на Ирине. А вскоре у них родился сын Алексей − ныне студент Мос­ков­ского авиационного института.

 

Инженер Гаффар − детали биографии данного литературного героя в виду отсутствия точных данных, отчасти вымышлены и до­полнены авторами книги. Однако известно, что он проходил подго­товку в Пакистане под руководством американских советников; что именно он 25 сентября 1986 года впервые произвел выстрелы из ПЗРК «Стингер» под Джелалабадом и сбил два советских вертолета. И что до вывода советского ограниченного контингента его банд­группа уничтожила не менее десяти вертолетов и самолетов ВВС Аф­ганистана и СССР в северных провинциях Нангархар, Лагман и Ку­нар.

Впоследствии активно сотрудничал с талибами.

Погиб при столкновении с Международными силами содействия безопасности (ISAF, − примечание авторов) в конце 2006 года.

 

Полевой командир Дарвеш − оставаясь по натуре истинным «купцом», регулярно и за большие вознаграждения пересекал паки­стано-афганскую границу для организации засад и террористических актов. Но особенных побед его группа так и не добилась. По различ­ным данным на его счету от двух до пяти сбитых воздушных судов.

Подорвался на противопехотной мине осенью 1988 года.

 

* * *

 

Все описанные в этой книге события, а так же ее герои − ре­альны. Большинство летчиков после Афганистана принимали участие в ликвидации последствий аварии в Чернобыле, воевали в Чечне и в других горячих точках, куда направляла их Родина. А потом… Потом они попросту стали не нужны. Но не Родине − нет. А тем чиновни­кам, что по недоразумению зачастую попадают во власть в нашем го­су­дарстве.

Где они сейчас − летчики Армейской авиации, имеющие ни с чем не сравнимый, боевой опыт − крепкие мужчины, далеко не всем из которых перева­лило за сорок пять? Большей частью, благодаря без­думному рвению бывших мебельщиков (авторитетным профессиона­лам народ не при­сваивает «почетных» званий типа «маршал Табурет­кин»!) и прочих случайных в руководстве армии людей, уже уволены в запас по ор­га­ни­зационно-штатным ме­роприятиям. Или ожидают ско­рого увольне­ния…

Да, по большому счету военные люди понимают необходимость реформ в Вооруженных силах. Хотя бы ради искоренения разрас­тающейся в последние годы коррупции. Но не такими же топорными методами. Не поголовным же сокращением подготовленных кадров!

Впрочем, предстоящие реформы в армии объясняются вовсе не просчетами некомпетентного министра обороны, а санкциями с са­мого верха. Одна из очевидных причин этих санкций − страх перед собственной армией. Другая − столь же тривиальна и заключается в неспособности политического руководства выполнить свои же обяза­тельства. Массовое сокращение военнослужащих неизбежно приведет к тому, что обещанное Президентом жилье офицеры так и не получат, потому что большинство из них не успеет дослужить положенный за­коном срок. Вот и вся «высшая арифметика»…

А на тех, кто до сих пор остается служить в войсках, нашему госу­дарству следовало бы молиться, а не готовить приказы об их уволь­нении. Потому что кроме орденов и жалких обломков неко­гда гаран­тиро­ванных льгот, эти люди не имеют ничего, иногда даже крыши над го­ловой.

А просить они не обучены.

Странно. Ведь их никто не просил жертвовать жизнью и здо­ровьем ради интересов Родины. Они просто выполняли долг. Чтобы, однажды вернувшись в свою страну, услышать:

− А я вас туда не посылал…

 

 

Версия для печати

Гостевая книгаОбо мнеНовостиБиблиографияРассказы Повести Романы15 причин поддержать проект «Лучшая книга любимого писателя»СсылкиФотоальбом
 

  • При оформлении сайта использованы работы саратовского фотохудожника Юрия Пузанова ©Yuri Puzanov
  • Все права на размещенные тексты защищены ©Валерий Рощин

Валерий Рощин - автор сервера Проза.ру

    ©
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS